Хо, я думаю, ты пьян

День начался с того, что пошёл не туда буквально с первого вдоха. Ещё до того, как Минхо успел толком открыть глаза, воздух уже казался каким-то неправильным — слишком плотным, слишком колючим, будто кто-то нарочно рассыпал по утру мелкие осколки раздражения, которые теперь липли к коже и въедались под веки. В последнее время комментариев про его «каменное лицо» набежало столько, что даже сам Минхо начал ловить себя на мысли: а не превратился ли он и правда в статую, которая просто умеет вовремя поворачиваться к камере. Он даже почти убедил себя, что сегодняшнее шоу — это шанс. Хороший, светлый шанс показать всем, что внутри у него всё работает, просто иногда ему нужно чуть больше времени, чтобы раскочегарить эту внутреннюю печь. Но в семь утра, когда город ещё только просыпался и небо за окном студии было бледным, как старая простыня, Минхо сидел в кресле и чувствовал, как настроение сползает куда-то вниз по позвоночнику. Вокруг суетились операторы, пахло кофе и нагретой аппаратурой, а внутри него было пусто и шумно одновременно. — Минхо-о, — голос Сынмина ворвался в этот внутренний раздрай как назойливая муха, которую никак не получается смахнуть. — Ты чего такой угрюмый? Минхо боковым зрением видел, как Хёнджин с Чаном о чём-то переговариваются, и он почти уже собрался вклиниться в их разговор, но Ким снова подал голос — с той самой интонацией, которая сегодня задевала за живое больше обычного. — Можешь даже не стараться, — добавил Сынмин, и в его голосе не было злости, просто привычная ежедневная доза шуток, которые сегодня сыпались на Минхо как из рога изобилия. — У тебя всё равно не получится. Минхо подманил его пальцем — движение короткое, почти незаметное, в котором читалось и «отвали», и «прекрати», и «дай мне хотя бы минуту тишины». Но Сынмин только состроил лицо дурачка, и Минхо почувствовал, как внутри начинает медленно, но верно нарастать глухое раздражение — не злое, скорее усталое, тягучее, как мёд, который никак не хочет стекать с ложки. Повезло, что Чан бросил на Кима короткий взгляд, и тот, виновато опустив голову, наконец переключился на Феликса, оставив Минхо в покое. — Хо, — голос Джисона прозвучал тихо, мягко, как прикосновение к плечу. Пальцы младшего сжали его рукав — совсем легонько, почти невесомо, но Минхо это почувствовал каждой клеткой. — Всё нормально? Минхо кивнул, чувствуя, как напряжение в шее немного отпускает от одного только присутствия Джисона рядом. Хорошо, что тот не стал допытываться, не стал лезть с расспросами — просто спросил и отступил, оставив эту маленькую тёплую занозу где-то под рёбрами. Когда менеджер выкрикнул «Начинаем!», вся суета разом схлопнулась в тишину, и Минхо, как и остальные, приветственно улыбнулся камерам, чувствуя, как искусственный свет обволакивает лицо тёплым, немного липким теплом. Четыре часа в студии выжали из него всё, что только можно было выжать. К тому моменту, как они вышли на улицу, небо уже затянуло плотными тучами, и воздух пах грозой — тем особенным, напряжённым запахом, который всегда предшествует ливню. Минхо вдохнул полной грудью, надеясь, что свежесть выдует остатки раздражения, но вместо этого почувствовал только, как усталость оседает где-то в костях. — Меня это выматывает, — зевнул Хан, потягиваясь так, что хрустнула спина. — Зачем ставить это шоу на семь утра, Чан? Они шли к выходу группой, и Минхо краем уха слушал объяснения лидера про расписание, про то, что иначе они бы вернулись только к полуночи. Всё это было правильно, логично, но внутри всё равно сидела глухая усталость, которая не слушала доводов рассудка. Чан попросил Сынмина остаться, и Минхо, мельком взглянув на них, вышел на улицу вместе с остальными. Хёнджин хлопнул его по спине — так по-дружески, с размаху, что Минхо даже немного качнулся вперёд. — Не переживай, это же Ким, — сказал Хёнджин, и в его голосе слышалась попытка приободрить. — Он без шуток как без ног. Надо мной тоже сегодня подкалывал. — Угу, — поддакнул Феликс, наблюдая, как Чонин садится в машину и машет им на прощание. — Не думаю, что из-за этого стоит расстраиваться. Чан его сейчас отчитает, выйдет как шёлковый, ещё прощения просить будет. Минхо слушал их голоса, тёплые и живые, и чувствовал, как они постепенно, по чуть-чуть, стирают острые углы внутри. Он почти улыбнулся, когда Феликс, заметив свою машину, сорвался с места и убежал, на ходу крикнув «Всем пока!». — Я не обижаюсь, — ответил Минхо, хотя понимал, что звучит это не слишком убедительно. — Просто настроения нет с самого утра. Он оглянулся, чтобы сказать что-то ещё Хёнджину, но того уже и след простыл — видимо, тоже поймал свою машину, пока Минхо витал в мыслях где-то на орбите собственной усталости. Он усмехнулся про себя, пожал плечами и прислонился спиной к стене у входа, чувствуя, как холодный камень пробирается сквозь ткань куртки. Небо над головой становилось всё темнее, и где-то далеко прокатился первый раскат грома — глухой, ворчливый, как старый пёс, который недоволен, что его потревожили. Минхо заметил, что Джисон, который всё это время стоял рядом и молчал, незаметно подвинулся ближе к стене. С каждым новым ударом грома его плечи чуть заметно поднимались, пальцы сжимались в кулаки, а взгляд становился всё более напряжённым. — Джисон, ты боишься? — спросил Минхо, и голос у него получился мягче, чем он ожидал. — Немного, — ответил Хан, но по тому, как он каждый раз вздрагивал при очередной вспышке молнии, было ясно: «немного» — это мягко сказано. Минхо уже сделал шаг в его сторону, уже почувствовал, как внутри поднимается тёплая волна желания просто обнять его, прижать к себе, уткнуть носом в макушку и сказать что-нибудь вроде «я рядом, всё хорошо», но в этот самый момент с парковки раздался сигнал машины — его менеджер уже ждал. — Гром скоро пройдёт, не волнуйся, — бросил он на ходу и сразу пожалел об этом. Слова повисли в воздухе какими-то слишком лёгкими, слишком пустыми, совсем не теми, которые хотелось бы сказать. Но машина ждала, и Минхо, чувствуя неприятный осадок где-то под рёбрами, забрался на заднее сиденье, оставив Джисона стоять у стены, сжимающимся от каждого удара грома. В машине пахло кожей и освежителем, менеджер что-то говорил про расписание, но Минхо слушал вполуха, всё ещё чувствуя на языке несказанный ответ, который так и остался где-то между горлом и сердцем. Фотосессия, первая по счёту, потянулась медленно, как тягучая патока. Фотограф оказался из тех, кто любит не просто снимать, а управлять, поправлять, комментировать каждое движение. «Ты не правильно стоишь», «Руку так, нет, не эту, теперь ногу», «Ты можешь встать так, как я требую?» — его голос въедался в кожу, как песок, который никак не вытряхнуть из волос. Минхо старался не обращать внимания, но фраза, брошенная якобы в сторону, — «Мда, хоть лицо и красивое, но это ничто, если нет фотогеничности» — застряла в голове занозой. Он сделал вид, что не расслышал, но пальцы сжались в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. Пять часов пролетели как в замедленной съёмке, где каждый кадр требовал от него больше, чем он мог дать, а в перерывах он только и мечтал, что о тишине, об обеде, о том, чтобы просто закрыть глаза и никого не видеть. Но следующая фотосессия ждала, и там оказалось ещё сложнее: его поставили в пару с девушкой, и они должны были выглядеть так, будто вот-вот поцелуются. Фотограф снова и снова повторял про «каменное лицо», про то, что нужно улыбаться, быть живым, настоящим, и Минхо изо всех сил пытался вытянуть из себя улыбку, но она получалась какой-то чужой, не своей. Ещё пять часов. Ещё сотни вспышек. Ещё тысячи улыбок, которые он дарил камере, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок. К тому моменту, как он наконец вышел из студии, небо уже окончательно стемнело, и в воздухе висела та особенная, предгрозовая тишина, когда даже ветер замирает, ожидая чего-то. Минхо написал менеджеру короткое сообщение: «Купи выпить», и, не дожидаясь ответа, забрался в машину. — Был тяжёлый день? — спросил менеджер, и Минхо, уткнувшись лбом в холодное стекло, выдохнул: — Ужасный. Дома он первым делом скинул с себя всю одежду, которая за день успела стать липкой и чужой, и встал под горячий душ. Вода текла по спине, смывая остатки фальшивых улыбок и чужих прикосновений, и Минхо стоял так, пока кончики пальцев не сморщились, а пар не заполнил всю ванную комнату белым, уютным облаком. Когда он вышел, на часах было полдевятого. На столе уже ждала еда, привезённая курьером, и первая банка пива — холодная, с капельками воды на металле, которые тут же остались на пальцах влажными отпечатками. Минхо только успел сделать глоток, как телефон завибрировал, высветив сразу два уведомления: одно от менеджера, другое — о новом фото в аккаунте Джисона. Он зашёл первым деля в Инстаграм, и там, на экране, Джисон улыбался — широко, ярко, во весь рот — в компании Сынмина и Чанбина. Бин сжимал его щёки, превращая лицо в забавную рыбью мордочку, а Сынмин обнимал за плечи, и все они выглядели такими счастливыми, такими своими, такими близкими, что у Минхо что-то неприятно кольнуло где-то в районе солнечного сплетения. Он прикусил щёку изнутри, поморщился от боли и тут же открыл сообщение от менеджера: «Минхо, не забудь сегодня хотя бы час провести в лайве, тебе не хватает часов». Вздохнув, он отставил еду, устроился на диване с банкой в руке и включил трансляцию, предварительно подставив на всякий случай бутылку лимонада, которая уже неделю стояла за креслом и ждала своего часа. «Смешно, но это лимонад», — сказал он в камеру, и фанаты в комментариях повеселились, а он сидел, ел и отвечал на вопросы, чувствуя, как алкоголь медленно разливается по телу, размягчая кости, разжимая внутренние пружины, которые так долго были сжаты. Час пролетел незаметно. Минхо попрощался, отключил трансляцию и откинул голову на спинку кресла, глядя в потолок. На полу уже валялось несколько пустых банок — потом он их уберёт, потом, не сейчас. Сейчас он просто сидел, чувствуя, как в голове всё становится чуть более вязким, чуть более тёплым, и единственное, о чём он мог думать, был Джисон. Волосы, которые так хотелось потрогать. Губы, которые он хотел поцеловать. Голос, который он хотел услышать. Вместо этого он открыл восьмую, последнюю банку, и только когда встал, понял, что перебрал — пол под ногами вдруг качнулся, и Минхо пришлось схватиться за спинку дивана, чтобы не упасть. Алкоголь ударил в голову окончательно, когда он уже набирал номер Джисона, и гудки казались ему бесконечными, пока на другом конце не раздался сонный, чуть хрипловатый голос: — Мм… Хо, ты чего звонишь? — Сонни, — выдохнул Минхо, и собственный голос показался ему каким-то чужим, слишком мягким, слишком откровенным. — Ты можешь прийти ко мне? — Сейчас? — в голосе Джисона послышалось недоумение, смешанное с сонливостью. — Полночь уже. Что-то срочное? — Да, — выдохнул Минхо, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Говори тогда, что случилось. — Моя любовь к тебе случилась. В трубке повисла тишина, а потом короткое: — Что? Минхо сбросил вызов, чувствуя, как ладонь, в которой он держал телефон, стала влажной. Он стукнул себя по лбу, зажмурился и мысленно провалился куда-то в тёмное, вязкое пространство собственного стыда. «Он не расслышал, — повторял он про себя, как мантру. — Он не расслышал и не придёт». Но через двадцать минут в дверь постучали — тихо, неуверенно, будто тот, кто стоял за дверью, сам не был уверен, что хочет входить. — Джисон? — Минхо открыл дверь, держась за косяк, потому что ноги слушались плохо, и увидел его — в толстовке, с взлохмаченными волосами, с пакетом в руках. — Я понял, что ты выпил, — сказал Хан, проходя внутрь и стягивая куртку. — Принёс тебе на утро напиток, чтобы не так мучительно было. Он прошёл на кухню, открыл холодильник, поставил бутылку на полку, и всё это делал так естественно, так по-домашнему, будто здесь была не чужая квартира, а его собственная. Минхо смотрел на него и чувствовал, как внутри всё переворачивается от нежности. — Ты уже часто стал пить, — заметил Джисон, закрывая холодильник. — Не злоупотребляй. — Чем? — переспросил Минхо, и голос у него получился хриплым. — Алкоголем, — спокойно ответил Хан, подходя ближе. Он взял Минхо за руку, и ладонь у него была тёплая, сухая, надёжная. — Ты еле стоишь, давай я тебя спать уложу. Они сделали всего два шага, когда Минхо, не удержавшись, потянул младшего на себя, прижимая к груди так крепко, что Джисон даже ойкнул от неожиданности. Минхо чувствовал, как бьётся его сердце — часто, испуганно, и в то же время как-то радостно, и от этого у самого всё внутри сжалось в тугой, сладкий узел. — Прости меня, — сказал он, уткнувшись носом в плечо Джисона, вдыхая запах его шампуня, его кожи, всего того, что делало Хана таким родным. — Я не смог тебя успокоить сегодня. Просто ушёл. Так не поступают с людьми, которых любят. Джисон замер в его объятиях, а потом медленно, неуверенно положил руки ему на спину. Минхо почувствовал, как напряжение в теле младшего постепенно отпускает, и сжал его ещё сильнее. — Я тебя люблю, — сказал он, и слова вышли невесомыми, почти шёпотом. — И чувствую вину за то, что не смог тебя утешить. Его рука скользнула по тонкой талии, другая — легла на затылок, пальцы утонули в мягких волосах. Минхо плохо понимал, что делает, алкоголь размывал границы реальности, делал всё более вязким, более тёплым, более правильным. Он стоял на ногах только благодаря тому, что Джисон держал его, и это чувство зависимости было сладким, как никогда. — Я тоже тебя люблю, — ответил Хан, и в его голосе Минхо услышал то самое, дружеское, тёплое, но не то, которое он хотел бы услышать. — Ты хороший друг. Я не обижаюсь, правда. Но тебе пора в кровать. Минхо выпрямился, заглянул ему в глаза — тёмные, блестящие в полумраке коридора — и почувствовал, как внутри что-то щёлкает. Не то, не так, не эти слова. Он позволил Джисону провести себя к кровати, сделал несколько шагов, чувствуя, как ноги наливаются тяжестью, а потом снова остановился. — Что опять? — спросил Хан, и в его голосе послышалось лёгкое раздражение — не злое, скорее усталое, такое же, какое весь день жило в самом Минхо. — Нет, ты не понял, — сказал Минхо, глядя на него в упор, чувствуя, как алкоголь делает его смелее, откровеннее, опаснее. — Я люблю тебя. — Я прекрасно тебя понял, — ответил Джисон, и в его голосе всё ещё было то самое, дружеское, тёплое, но Минхо уже не слушал. Он провёл рукой по волосам Хана, чувствуя, как мягкие пряди скользят между пальцами, а потом — резко, не давая себе времени на раздумья — прижал его за талию к себе и поцеловал. Губы у Джисона были мягкими, чуть приоткрытыми от удивления, и Минхо целовал его неуверенно, бережно, как будто пробовал на вкус что-то долгожданное, к чему боялся прикоснуться. Целовал и чувствовал, как внутри всё разжимается, тает, течёт куда-то вниз тёплым, тягучим потоком. Джисон стоял неподвижно ровно секунду, может, две. А потом ответил — робко, неумело, но так искренне, что у Минхо закружилась голова. Он подхватил младшего на руки, чувствуя, как тот легко, почти невесомо ложится в его ладони, и понёс к кровати, не разрывая поцелуя. Они опустились на постель мягко, Минхо чувствовал каждое движение Джисона под своими ладонями, каждое короткое, сбившееся дыхание, которое тот выдыхал ему прямо в губы. Простынь под ними была прохладной, но сквозь неё уже начинало пробиваться тепло их тел, и это ощущение — чужое, долгожданное, почти нереальное — заставляло сердце биться где-то в горле. — Минхо! — Джисон упёрся ладонями ему в плечи, и толчок получился несильным, скорее вопросительным, чем останавливающим. — Что это значит? Минхо отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо — раскрасневшееся, с припухшими от поцелуев губами, с глазами, в которых плескалось что-то тёмное и влажное, похожее на испуг, но не совсем. Скорее — на недоверие к собственному счастью. — Ты же сам сказал, что прекрасно меня понял, — голос у Минхо вышел низким, чуть хриплым, и он сам не узнал в нём себя — настолько в нём было чего-то нового, собственнического, жадного. Он наклонился к шее Джисона, оставляя на горячей коже дорожку из поцелуев — сначала робких, почти невесомых, потом всё более смелых, влажных. Пахло от младшего чем-то сладковатым, домашним, и Минхо вдруг с острой, почти болезненной ясностью понял, что мог бы вдыхать этот запах вечность, уткнувшись носом в ложбинку у ключицы, и ему бы никогда не надоело. Но Джисон молчал. Не отвечал, не отталкивал, но и не говорил того, что Минхо так хотелось услышать. И это молчание — тягучее, тяжёлое — заставило старшего поднять голову и заглянуть ему в глаза. — Я тебе не нравлюсь? — спросил Минхо, и в голосе его вдруг проступило что-то уязвимое, то, что он обычно прятал глубоко под слоями усталости, раздражения и каменного спокойствия. Джисон смотрел на него несколько долгих секунд, и в этих глазах мелькало что-то сложное — желание, сомнение, страх быть обманутым, надежда, которую так боязно выпускать на свет. — Хо, — наконец выдохнул он, и голос его дрогнул где-то на середине. — Я думаю, ты слишком пьян, чтобы осознавать происходящее. Минхо почувствовал, как внутри всё сжалось от этих слов. Не от обиды даже — от понимания. Джисон боялся. Боялся, что всё это — просто пьяный каприз, способ отвлечься от неудачного дня, не более. Боялся поверить, потому что если поверишь, а потом окажется, что это было не всерьёз, — то как потом собирать себя по кусочкам? — Я пьян, — медленно сказал Минхо, проводя большим пальцем по скуле младшего, чувствуя, как под кожей бьётся пульс — часто, неровно, испуганно. — Но не настолько, чтобы не понимать, что делаю. Я тебя люблю, Джисон. Я этого хочу. — Он замолчал на секунду, давая словам осесть, пропитаться воздухом между ними. — Ты не хочешь? Если нет, я остановлюсь. Он сказал это и понял, что говорит правду. Остановится. Даже если внутри всё будет гореть, даже если желание разрывает изнутри, даже если от одного взгляда на припухшие губы Джисона у него темнеет в глазах. Он остановится. Потому что Хан для него важнее, чем собственное хотение. Джисон смотрел на него долго — так долго, что Минхо успел почувствовать, как каждая секунда превращается в маленькую вечность. А потом младший вдруг выдохнул — шумно, с каким-то отчаянным облегчением — и потянулся к нему, обхватив ладонями его лицо, прижимая к себе, в поцелуй. Это было разрешение. Тихий, дрожащий «да», сказанный не словами, а всем телом — тем, как пальцы вцепились в его плечи, как губы раскрылись навстречу, как ноги обхватили его талию, притягивая ближе. Минхо целовал его так, будто учил дышать заново — медленно, глубоко, со вкусом. Он чувствовал, как Джисон тает под ним, как напряжение, державшее младшего всё это время, уходит, стекает по позвоночнику, оставляя только жар и желание. Их дыхание смешивалось, губы сталкивались и расходились, чтобы снова встретиться. — Подожди минуту, — прошептал Минхо ему в губы, и Джисон издал короткий, почти жалобный звук, когда старший отстранился. Минхо поднялся с кровати, чувствуя, как ноги слушаются плохо, но не от алкоголя уже — от того, что внутри всё кипело и требовало выхода. Он приглушил свет, оставив только тусклую лампу в углу, и комната погрузилась в тёплый, медовый полумрак, в котором очертания тела Джисона на кровати казались особенно мягкими, особенно желанными. Когда он вернулся, Хан смотрел на него из-под полуприкрытых век, и в этом взгляде было столько доверия, что у Минхо перехватило дыхание. Он опустился на колени у края кровати, провёл ладонями по внутренней стороне бёдер младшего, чувствуя, как они вздрагивают под его прикосновениями, и принялся расстёгивать джинсы — медленно, почти церемониально, будто снимал не одежду, а последние слои неуверенности, разделявшие их. Джисон помог ему, приподняв бёдра, и Минхо стянул с него джинсы вместе с боксерами, открывая взгляду его тело — бледное в тусклом свете, с тёмными родинками на бёдрах, с напряжённым животом, который поднимался и опускался в неровном, прерывистом дыхании. — Красивый, — выдохнул Минхо, и это было так искренне, так неожиданно даже для него самого, что Джисон отвернулся, пряча смущение. Но Минхо не дал ему спрятаться. Он обхватил пальцами член младшего — тот был твёрдым, горячим, и от одного прикосновения Хан выгнулся на постели, прикусив губу, чтобы не застонать. Минхо двигал рукой медленно, изучающе, следя за каждой реакцией Джисона — за тем, как расширяются его зрачки, как сжимаются пальцы на простыни, как дрожат ресницы, когда он касается большим пальцем головки, собирая выступившую каплю влаги. — Хо... — выдохнул Джисон, и голос его сорвался на полустон, когда Минхо наклонился ниже и провёл языком по всей длине — от основания до самой чувствительной точки, покрывая член густой, блестящей слюной. Минхо не торопился. Он хотел растянуть это мгновение, запомнить каждую деталь — вкус кожи Джисона на языке, солоноватый и сладкий одновременно, звук его дыхания, сбивающегося с каждым движением, то, как его пальцы путаются в его волосах, не решаясь давить, но и не желая отпускать. Он взял член в рот, начиная медленные, глубокие движения, и комната наполнилась непристойным, влажным звуком — тем, от которого у самого Минхо всё сжималось внизу живота. Джисон стонал — сначала сдержанно, пряча звуки в подушку, но Минхо, не вынимая член изо рта, поднял взгляд, и этот взгляд — тёмный, тяжёлый, полный желания — заставил Хана забыть обо всех запретах. Стон вырвался наружу — громкий, откровенный, и Минхо почувствовал, как пальцы младшего сжались на его волосах уже сильнее, направляя, задавая ритм. Он чувствовал, как Хан приближается к границе — по тому, как напряглись его бёдра, как участилось дыхание, как член во рту стал ещё более твёрдым. И в тот самый момент, когда Минхо понял, что ещё немного — и Джисон кончит, он остановился. Выпрямился, провёл языком по губам, глядя на младшего сверху вниз, на его растерянное, затуманенное желанием лицо. — Перевернись, — сказал он тихо, и в этом «сказал» было что-то от приказа, но такого, от которого по телу разливается не страх, а предвкушение. Джисон послушался — медленно, почти сонно, переворачиваясь на живот, и Минхо помог ему, стянув через голову футболку, открывая взгляду спину — изгиб позвоночника, лопатки, которые чуть заметно дрожали. Он наклонился, оставляя дорожку из поцелуев вдоль позвонков — от шеи вниз, до поясницы, чувствуя, как под губами кожа покрывается мурашками. — Ты представляешь, — прошептал Минхо куда-то между лопаток, — как долго я этого хотел? Джисон не ответил — только выдохнул что-то невнятное, когда Минхо, слегка шлёпнув по ягодицам, раздвинул их, открывая взгляду сокровенное место, которое заставило его собственный член отозваться глухой, пульсирующей болью. В прикроватной тумбочке нашлась смазка, что лежала там несколько месяцев «на всякий случай», и Минхо внутренне усмехнулся: кто бы знал, что этот случай наступит именно сегодня, именно так. Он выдавил прохладный гель на пальцы, и Джисон вздрогнул от неожиданности, когда смазка коснулась кожи. — Ханни, — Минхо наклонился, прижимаясь грудью к его спине, губами — к уху. — Только скажи, если будет что-то не так. — Под твоими руками, — выдохнул Джисон, и голос его дрожал, но в этой дрожи было нечто большее, чем просто возбуждение, — всегда всё так. Минхо поцеловал его в плечо, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, мягкое, не имеющее отношения к похоти. А потом его палец — медленно, осторожно — проник внутрь, и Джисон выгнулся, вцепляясь пальцами в подушку. Он двигался аккуратно, давая младшему время привыкнуть, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг пальца — сначала напряжённо, потом всё более расслабленно. Второй палец вошёл легче, и Минхо разводил их, растягивая, ища ту самую точку, которая заставит Джисона забыть, как дышать. Он нашёл её быстро — по тому, как Хан вскрикнул, подаваясь бёдрами навстречу, как его член, твёрдый и влажный от предэкулята, дёрнулся в такт движению. — Ли, — выдохнул Джисон, и в голосе его слышалось отчаяние. — Пожалуйста, быстрее. — Малыш, — Минхо наклонился, зацеловывая его шею, спину, каждую родинку, что попадалась на пути. — Потерпи немного. Он добавил третий палец, чувствуя, как Джисон напрягается от распирающего ощущения, и одновременно тянется навстречу, не в силах выбрать между «слишком» и «хочу больше». Минхо взял его за подбородок, поворачивая лицо к себе, и поцеловал — глубоко, развратно, так, как в порно, но это было не пошло, а до мурашек интимно, потому что это был их первый поцелуй в таком положении, первый раз, когда Минхо чувствовал себя не просто старшим, не просто другом, а кем-то большим. Когда он понял, что Джисон готов, то вынул пальцы, чувствуя, как пустота заставляет младшего вздохнуть с сожалением. Он быстро надел презерватив, добавил ещё смазки, и его член — твёрдый, пульсирующий — коснулся входа. — Я вхожу, — предупредил он. Он вошёл медленно, чувствуя, как Джисон выдыхает, расслабляясь, принимая его, позволяя себе быть уязвимым. Минхо замер, давая привыкнуть, чувствуя, как внутри всё горит, как желание сорваться в быстрый, жёсткий ритм становится почти невыносимым. Но он ждал. Ждал, пока Джисон сам не двинулся навстречу, пока не выдохнул: — Можно. И тогда Минхо начал двигаться — сначала плавно, глубоко, чувствуя каждую стенку, каждое сокращение мышц вокруг себя. Джисон вилял бёдрами, прося большего, и Минхо дал — грубый, сильный толчок, который заставил Хана вскрикнуть и вцепиться в простыни. Темп нарастал, и с каждым толчком комната наполнялась новыми звуками — влажными, громкими, такими, от которых у самого Минхо темнело в глазах. Он чувствовал, как Джисон под ним дрожит, как его пальцы сжимают ткань, как он ловит ртом воздух, пытаясь выдохнуть что-то внятное, но вместо этого издавая только отрывистые, сбивчивые стоны. Минхо резко перевернул его на спину, не выходя, и навис сверху, глядя в глаза. — Я хочу тебя видеть, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, и в этом хрипе слышалось что-то первобытное, собственническое. Он укусил мочку уха Джисона, провёл языком по краю раковины, и Хан выгнулся под ним, застонав громче. Руки Минхо скользили по телу младшего, находя соски, сжимая их до лёгкой боли, а потом тут же заглаживая боль нежными, влажными поцелуями, оставляя на груди дорожку из засосов, которые будут напоминать об этой ночи ещё несколько дней. — Хо... — Джисон пытался что-то сказать, но каждое слово рассыпалось на слоги, превращаясь в стон. — Что? — Минхо улыбнулся, чувствуя, как внутри всё трепещет от его вида — растрёпанного, раскрасневшегося, с влажными от слёз или просто от перенапряжения глазами. — Хочешь кончить? — Да... — выдохнул Джисон, и хотел добавить что-то ещё, но Минхо сделал резкий, точный толчок, попадая прямо в простату, и всё, что смог выдать Хан — это громкий стон. Минхо ускорился, чувствуя, как Джисон сжимается вокруг него, как его тело становится твёрдым, как струной натянутым. Он схватил его за горло — не сильно, скорее обозначая, чем сжимая, и лицо Хана в этот момент было таким развратным, таким открытым, что Минхо едва не кончил раньше. Два резких, глубоких толчка — и Джисон кончил, выгнувшись, застонав так громко, что, наверное, соседи могли бы услышать. Его тело сжалось вокруг Минхо, и это сжатие, это последнее, отчаянное движение — потянуло за собой и старшего. Он кончил следом, чувствуя, как мир сужается до одной точки — до тела под ним, до губ, которые он тут же накрыл своими, целуя нежно, бережно, со всей любовью, которую не мог выразить словами. Он рухнул рядом, чувствуя, как простынь под ними стала влажной, как сердце колотится где-то в горле, как презерватив, который он тут же снял, полон того, что минуту назад было частью его самого. Дыхание никак не выравнивалось, и он лежал, глядя в потолок, чувствуя, как тело Джисона рядом — тёплое, живое, настоящее — постепенно расслабляется. — Ахуеть, — выдохнул Джисон, и голос его звучал хрипло, но в этой хрипоте слышалась улыбка. — Я и не знал, что ты так умеешь. Он протянул руку, и Минхо переплёл их пальцы, чувствуя, как внутри всё замирает от простого прикосновения. — А я не знал, что мои чувства взаимны, — ответил он тихо, поворачивая голову, чтобы посмотреть на Хана. Джисон лежал с закрытыми глазами, и в свете лампы он казался почти нереальным — мягкие черты, влажные ресницы, припухшие губы, которые чуть заметно улыбались. Минхо потянулся к нему, поцеловал — снова нежно, сминая то верхнюю, то нижнюю губу. — Нам нужно многое обсудить, — прошептал он, не отрываясь от губ Джисона. — Нужно, — согласился Хан, открывая глаза, и в них уже не было ни сомнения, ни страха — только тихая, тёплая радость. Он поцеловал Минхо в щёку, и этот простой, почти детский жест заставил сердце старшего сжаться от нежности. Они лежали рядом, переплетённые, ещё мокрые после всего, и в комнате пахло потом, смазкой и чем-то сладким, новым — запахом того, что только что случилось и что, возможно, продлится дольше одной ночи. Минхо поглаживал большим пальцем тыльную сторону ладони Джисона, чувствуя, как дыхание младшего постепенно выравнивается, как его тело расслабляется, прижимаясь ближе. Где-то за окном снова прокатился гром — но теперь он был далёким, нестрашным, потому что рядом было то, что делало грозу просто погодой, а не поводом сжиматься от страха. — Хо, — тихо позвал Джисон, и в его голосе слышалась усталость, смешанная с тем особенным, послеоргазмическим спокойствием, когда все тревоги кажутся далёкими и неважными. — Мм? — У тебя завтра съёмки? — В два, — Минхо поцеловал его в висок. — А у тебя? — Тоже во второй половине дня, — Джисон зевнул, прижимаясь ближе. — Значит, можно не торопиться. Минхо улыбнулся в его волосы, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, давно забытое — чувство, которое он не позволял себе так долго, что успел забыть, как оно называется. Любовь, кажется. Или что-то очень на неё похожее. Он потянулся к краю кровати, нащупал одеяло и накрыл их обоих, чувствуя, как Джисон, уже почти засыпая, инстинктивно тянется к нему, ища тепло. Минхо обнял его, прижимая к себе, чувствуя, как чужое дыхание становится ровным, как тело расслабляется в его руках. За окном шёл дождь — первый за сегодняшний день, и его монотонный шум смешивался с тихим, мерным дыханием Джисона. Минхо лежал с открытыми глазами, слушая этот дуэт, и думал о том, как странно устроен мир: день, который начался с раздражения, усталости и чувства полной никчёмности, заканчивается вот так — с тёплым, пахнущим дождём и счастьем человеком в объятиях. Он поцеловал макушку Джисона, закрыл глаза и позволил себе наконец провалиться в сон — глубокий, без сновидений, впервые за долгое время спокойный. Утро будет другим. Утро будет разговором, объяснениями, улыбками и, возможно, смущением. Но это будет утро, которое начинается с того, что он откроет глаза и увидит рядом кого-то, кто остался не потому, что надо, а потому, что захотел. И этого было достаточно.