Симбиоз

Абсолютная пустота не имеет ни цвета, ни звука. Спустя время начинаешь понимать, что она весит ровно столько же, сколько твое собственное тело. Вода в капсуле флоатинга была нагрета строго до 36.6 градусов — идеальная температура человеческой крови. Марк лежал на спине, раскинув руки в стороны. Соляной раствор высокой плотности держал его на плаву, не давая пойти ко дну, даже если бы он захотел. Границы тела растворялись. Кожа переставала чувствовать разницу между собой и жидкостью, между внутренним и внешним. Врачи элитного рехаба «Светлый путь» — заведения, месяц пребывания в котором стоил как хорошая квартира в спальном районе — уверяли, что сенсорная депривация творит чудеса. «Это перезагрузит ваши нейронные связи, Марк. Выключит внешний шум. Поможет унять фантомные боли и тягу», — бархатным голосом вещал доктор Штерн, поправляя золотые очки на переносице. Марку было плевать на нейронные связи. Ему нужно было пережить эту неделю, чтобы не сорваться снова. Синтетика выжгла его нервную систему дотла. Когда он закрывал глаза, по его рукам все еще бегали невидимые муравьи, а под кожей чесалось так, словно там свили гнездо опарыши. Он глубоко вдохнул. Воздух внутри капсулы был влажным, тяжелым, пахнущим озоном и английской солью. Вдох. Пустота. Выдох. Покой. — Марк мысленно повторял мантру доктора Штерна. Тишина в капсуле была такой плотной, что поначалу давила на уши. Марк слышал гул собственной крови в венах. Слышал, как со скрипом расширяются легкие, как тяжело и гулко бьется сердце: тук-тук... тук-тук... Звуки собственного тела раздражали, но вскоре и они стали казаться далекими. Разум, лишенный внешних раздражителей, начал генерировать свои собственные картинки. Лицо Анны. Она стояла в прихожей их квартиры, сжимая ручку чемодана так, что побелели костяшки пальцев. На ее лице не было ни слез, ни истерики. Только глубокое, бесконечное презрение. «Ты уже мертв, Марк. Ты просто забыл перестать дышать». Хлопок двери. Звук поворачивающегося ключа. Марк дернулся в воде, отгоняя воспоминание. По воде пошли легкие волны, мягко ударившись о пластиковые борта капсулы. Спокойно. Ты лечишься. Ты исправляешь дерьмо, которое сам же натворил. Он попытался расслабить мышцы шеи. Прошло, наверное, минут двадцать. Или час? В депривационной камере время теряло всякий смысл. Именно тогда он заметил первую странность. Что-то изменилось в температуре. Среда, которая только что была идеально равна температуре его тела, стала чуть теплее. Словно у воды поднялся жар. Марк пошевелил пальцами рук. Вода стала другой на ощупь. Она потеряла свою шелковистую легкость. Раствор начал густеть, обволакивая кожу, словно маслянистый, теплый кисель. Марк открыл глаза, хотя в кромешной тьме это не имело никакого смысла. Он судорожно втянул носом воздух, ожидая почувствовать привычный запах стерильной соли, но в ноздри ударил совершенно другой аромат. Медь. Ржавчина. Сладковатый, тошнотворный душок, от которого моментально скрутило желудок. Так пахло на скотобойне. Так пахла старая, свернувшаяся кровь и начавшее подгнивать мясо. Запах был настолько густым, что казался осязаемым — он оседал на языке мерзким металлическим привкусом. Это галлюцинация, — лихорадочно подумал Марк. — Штерн предупреждал. Мозг пугается пустоты и начинает подкидывать фокусы. Сенсорный голод. Просто дыши. В следующее мгновение под водой что-то скользкое, влажное и определенно живое скользнуло по его икре. Марк дернулся так резко, что едва не перевернулся. Сердце ударилось о ребра с такой силой, что на секунду перехватило дыхание. Тучи брызг разлетелись в темноте, но звук падающей воды был неправильным. Она падала тяжело, с глухим, чавкающим звуком, как грязь или густая слизь. — Эй! — крикнул он в абсолютную слепую пустоту. Голос прозвучал приглушенно, словно крышку капсулы завалили тоннами земли. — Эй, блядь! Я всё! Выпускайте! Сеанс окончен! Ответа не было. Никакого щелчка интеркома, никакого успокаивающего голоса дежурного медбрата. Только его собственное тяжелое дыхание и мерзкое хлюпанье густой жидкости вокруг. Тварь или то, что это было, коснулось его снова. На этот раз что-то длинное и ребристое обернулось вокруг его лодыжки, слегка сжав ее. Паника ударила в мозг раскаленным гвоздем. Марк рванулся вправо, вытягивая руку туда, где на гладком пластике внутренней стенки должна была находиться тревожная кнопка. Пальцы отчаянно заскользили по поверхности. Но пластика там больше не было. То, чего коснулась его ладонь, было теплым, влажным и упругим. Оно было покрыто мелкой испариной и бороздками. Марк в ужасе отдернул руку, но тут же снова прижал ее к стене, не веря собственным чувствам. Поверхность мелко вибрировала. Она пульсировала под его пальцами. Гладкий стеклопластик капсулы за эти полчаса превратился в живую, твердую плоть. — Какого хуя?! Помогите! Откройте эту ебаную херню! — Марк сорвался на крик, бешено колотя кулаками по мясистому своду над головой. Удары выходили глухими, кулаки вязли в податливой ткани. Пространство капсулы стремительно сжималось. Стенки из плоти пульсировали все быстрее, надвигаясь на него, сдавливая со всех сторон. Густая, липкая жижа поднималась. Марк попытался сесть, но уперся затылком в опускающийся потолок. Капсула больше не была высокотехнологичным коконом. Она стала желудком. Она стала маткой, которая решила поглотить его обратно. Жидкость хлынула в рот, когда он открыл его для очередного крика. На вкус она оказалась омерзительно соленой, с отчетливым привкусом желчи и железа. Марк закашлялся, задыхаясь, бешено молотя ногами в тесном пространстве, сдирая ногти о мышечные волокна. Воздуха больше не было. Стенки стиснули его грудную клетку, не давая сделать даже короткий вдох. Сознание начало меркнуть, рассыпаясь красными искрами. А затем дно под ним просто исчезло. Стенки раздались в стороны, словно раскрывшийся сфинктер, и Марк с воплем полетел вниз, в непроглядную черноту. Он падал сквозь трубу, стенки которой были скользкими от слизи, кувыркаясь и захлебываясь. Падение длилось всего пару секунд, но показалось вечностью. Удар выбил из его легких остатки зловонной жижи и воздуха. Он рухнул на что-то ледяное и твердое. Колено и плечо взорвались вспышкой острой боли. Марк скорчился в позе эмбриона, судорожно кашляя, выплевывая из себя вязкую, горькую дрянь, тянущуюся изо рта длинными нитями. Его трясло. Адский холод моментально пробрал до самых костей. Он перевернулся на четвереньки, тяжело дыша, и зажмурился, ожидая, что сейчас на него польется мягкий свет процедурного кабинета, а испуганный медперсонал бросится к нему с полотенцами. Он открыл глаза. Вместо стерильного белого кабинета с рассеянным светом, Марк оказался в огромном, полутемном индустриальном тоннеле. Он был абсолютно голым. Ледяной кафельный пол, покрытый бурыми потеками, обжигал беззащитную кожу. Скудный, мертвенно-желтый свет исходил от нескольких мерцающих аварийных ламп, забранных в металлические решетки под высоким сводчатым потолком. — Пиздец... блядь, что за пиздец... — прохрипел Марк, обхватывая себя дрожащими руками за плечи. Его зубы выбивали крупную дробь. Он попытался встать, но поскользнулся на луже той самой слизи, в которой прилетел сюда, и снова упал на колени. Подняв голову, он осмотрелся. Тоннель уходил в обе стороны, теряясь во мраке. Вдоль обшарпанных, покрытых грязной плиткой стен тянулись толстые магистральные трубы. Марк прищурился, и его желудок совершил еще один кульбит. Трубы были покрыты не ржавчиной и не изоляцией. По ним густо разрослась серая, пористая масса, похожая на мутировавшую плесень или губчатую кость. Поверх этой массы змеилась толстая сеть пульсирующих, иссиня-черных кровеносных сосудов. Трубы жили. Они тихо, ритмично чавкали, раздуваясь и опадая, перегоняя внутри себя какую-то жидкость. Коридор дышал. Запах здесь был еще хуже. К железу и гнили примешивался резкий химический аромат формалина и паленого пластика. Марк попятился, прижимаясь спиной к холодной стене, стараясь не касаться живых труб. В голове билась только одна инстинктивная мысль: Спрятаться. Найти одежду. Найти выход. Внезапно в дальнем конце коридора раздался звук. Женский стон. Марк замер, перестав дышать. Стон был громким, протяжным и... совершенно ненормальным для этого места. Это был звук глубокого, почти животного экстаза. Девушка стонала так, словно испытывала невероятное, пиковое сексуальное наслаждение. Эхо многократно отражало этот звук от кафельных стен, превращая его в сюрреалистичную симфонию. Этот стон в ледяном, мясном подвале пугал своей извращенностью больше, чем любой крик о помощи. Он выворачивал психику наизнанку. — Ах... Да… А затем тональность изменилась. Стон сорвался на высокой ноте, неестественно исказился, завибрировал и резко перешел в захлебывающийся, булькающий вопль чистой, невыносимой агонии. Словно кому-то сдирали кожу заживо. Волосы на затылке Марка встали дыбом. Инстинкт самосохранения орал благим матом, требуя бежать в противоположную сторону, в спасительную тьму. Но там, откуда доносился крик, из-под приоткрытой тяжелой металлической двери на пол падал прямоугольник яркого клинического света. Свет означал людей. Люди означали ответы. Ступая босыми ногами по липкому кафелю, стараясь не издавать ни звука, Марк на ватных ногах двинулся к двери. Каждый шаг отдавался пульсацией в ушибленном колене. Вопли за дверью то стихали, переходя во влажное хрипение, то вспыхивали с новой, безумной силой. Он подошел вплотную к двери. Металл был ледяным. Марк осторожно, одним глазом, заглянул в широкую щель. И мир вокруг него окончательно треснул по швам. Это была операционная. Просторная, залитая ослепительно-белым светом бестеневых ламп. Но в ней не было ни одного врача. Ни единого человека в халате. В центре комнаты стоял массивный хирургический стол из нержавеющей стали. На нем, раскинув руки и ноги в стороны, лежала Милана. Рыжая, язвительная девчонка из его группы групповой терапии. Еще сегодня утром за завтраком она закатывала глаза, слушая нытье новеньких, и пила свой дурацкий детокс-чай из мяты. Сейчас она была полностью обнажена. Медицинское оборудование вокруг стола жило своей, дьявольской жизнью. Толстые силиконовые шланги капельниц, металлические катетеры, роботизированные манипуляторы и хромированные хирургические пилы извивались в воздухе, словно клубок механических змей или щупальца глубоководного хищника. Марк, зажав рот рукой, чтобы не закричать, с первобытным ужасом наблюдал за происходящим. Массивный манипулятор с блестящей фрезой на конце опустился к спине девушки. Пила взвизгнула, врезаясь в плоть между лопатками. Кровь фонтаном брызнула на кафель и блестящие хромированные стойки. Но Милана не была привязана к столу. Ремней не было. В них не было нужды. Ее тело ассимилировалось. Кожа на ее бедрах, ягодицах и плечах расплавилась, приобретя неестественный серый оттенок, и намертво срослась с холодным металлом стола, пустив в него корни из пульсирующих вен. Толстые металлические трубки одна за другой вонзались прямо в открытую рану на спине, с тошнотворным хрустом вплетаясь в ее позвоночник. Они вкручивались в кость, как саморезы. Жидкости — желтые, зеленые, черные — помчались по прозрачным шлангам прямо в ее нервную систему. — А-а-а-а-а-а! — вопила Милана так, что у Марка заложило уши. Ее позвоночник выгнулся дугой, насколько позволяла приросшая к столу плоть. Но когда пила остановилась, чтобы дать манипуляторам закрепить очередную трубку, Милана бессильно откинула голову назад. И Марк увидел ее лицо.. Он ожидал увидеть слезы, гримасу боли, вылезшие из орбит глаза. Но на ее лице была написана эйфория. Глаза закатились так, что были видны только белки с полопнувшимися капиллярами. Губы растянулись в широкой, слюнявой улыбке абсолютного, больного, неземного блаженства. По подбородку стекала кровавая слюна, смешиваясь с потом. Она тяжело дышала, ее грудь ходила ходуном. — Еще... — прошептала Милана с хриплым придыханием, сладострастно подаваясь навстречу механическим щупальцам, которые уже примеряли к ее ребрам блестящие металлические крюки. — Пожалуйста... Боже, да... не останавливайтесь… Она застонала от удовольствия, когда холодный металл снова прорвал ее кожу. Желудок Марка сжался в тугой узел. Разум не мог обработать этот уровень извращенного, сюрреалистичного пиздеца. Сочетание высокотехнологичной хирургии, живой плоти и оргазмической реакции на невыносимые пытки сломало какой-то предохранитель в его мозгу. Он не выдержал. Марк отшатнулся от двери, отступил на шаг, упал на колени, и его скрутило жесточайшим рвотным спазмом. Его вырвало прямо на кафель коридора остатками той самой густой слизи, которую он наглотался в капсуле. Громкий, влажный звук рвоты гулким эхом разнесся по мертвому тоннелю. В ту же секунду в операционной повисла гробовая тишина. Гул механизмов прекратился. Визг пилы оборвался. Шланги застыли в воздухе, словно прислушиваясь. Марк, давясь кашлем и вытирая рот тыльной стороной дрожащей ладони, вскинул взгляд на стол. Милана на столе резко дернулась. Раздался громкий, мокрый хруст ломающихся костей. Она свернула собственную шею под немыслимым, сломанным углом, чтобы посмотреть на дверь. Ее лицо смотрело на Марка вверх тормашками. Белки глаз исчезли. Теперь это были два бездонных провала абсолютно черной пустоты, поглощающей свет. Она смотрела прямо на него. И ее губы, испачканные кровью, медленно расползались в жуткой, понимающей ухмылке. Из темного угла операционной, который до этого скрывали хирургические лампы, в коридор бесшумно шагнула высокая, непропорционально длинная фигура. Она была одета в хирургический костюм и длинный пластиковый фартук, густо залитый старой и свежей кровью. В руках фигура сжимала скальпель устрашающих размеров — скорее похожий на мачете для рубки мяса. Но когда существо повернулось к двери, и клинический свет упал на него, Марк закричал. Крик вырвался из его горла сам по себе, хриплый и жалкий. У «хирурга» не было лица. Из-под медицинской шапочки и ворота халата торчала лишь гладкая, влажная мышечная ткань, лишенная кожи. Ни глаз. Ни носа. Ни ушей. Всю переднюю часть этого жуткого куска мяса рассекала одна длинная, вертикальная щель, идущая от того места, где должен был быть лоб, до самой шеи. Щель медленно пульсировала, приоткрываясь, и Марк увидел внутри ряды мелких, острых, полупрозрачных зубов, похожих на иглы морского ежа. Тварь медленно подняла скальпель, указывая острием прямо на скорчившегося на полу Марка. С громким треском лампы под потолком операционной лопнули одна за другой, посыпавшись на пол стеклянным дождем. Тоннель погрузился в непроглядную, абсолютную тьму. Только во мраке отчетливо послышалось шлепанье тяжелых, влажных шагов, направляющихся к дверям. К нему.