Пятьдесят первых поцелуев

      Обычный с виду лес. Величественные деревья раскинули свои кроны, укрывая от лучей тёплого летнего солнца поляну, на которой находятся наши герои. Слышится робкое пение птиц, засевших на ветвях древних дубов и наблюдавших из-за скрывающих их листьев за внезапным появлением двух мироходцев, и шелест листвы, и журчанье ручья. Трава беззвучно колышется и щекочет лежащего на земле и спящего довольно молодого на вид парня — одного из наших героев. Одет он был, признаться, весьма подобающе для мироходца: расцветка его спортивных кофты, штанов и кед совершенно не соответствовала раскинувшемуся вокруг лесу — она была серо-голубой.       Рядом с ним сидела тоже довольно молодая девушка, чья одежда вызывала меньшее удивление, хоть и оставалась так же по-своему странна для этих мест: она была выкрашена в нежный синий и светло-серый цвета. Эта палитра отлично подходила её тёмно-синим волосам, в которые был аккуратно вложен цветок азалии, а потому, вероятно, и была выбрана именно такой. Она была сильно выше парня, но вопреки всему рядом с ним смотрелась не вычурно, а довольно аутентично. Внимание в её образе привлекала одна деталь, которую никак не возможно пропустить: вокруг её правой руки был трижды обмотан и завязан небольших размеров серо-голубой шарф-платок, чьи цвета были расположены мозаично, как шахматная доска.       Девушка с некой странной, отчасти болезненной, а отчасти счастливой полуулыбкой на лице рассматривала спящего человека, будто видит его впервые в своей жизни. Хотя, скажу я сразу: так утверждать никак нельзя, всё-таки какое-то лёгкое поведение, отсутствие смущения или иные знаки её тела выдавали в ней то, что она провела рядом с ним большую часть своей, очевидно, долгой и полной болезненных терзаний о прошлом жизни.       Каштанового цвета волосы парня неплохо сочетались с его чёрными, как самая глубокая ночь, глазами. Пусть стёкла очков и мешали досконально рассмотреть их, девушка знала, какие они: как можно забыть глаза любимого человека? Это было бы всё равно, что забыть его самого, его душу: так же непростительно и гнусно. Глаза любимых навсегда останутся с теми, кто их любит, даже если они закроются навсегда.       Парень зашевелился. В этом лёгком, но с какой-то стороны полном недоумения, растерянности движении было что-то такое, что девушка видела сотни, а то и тысячи раз. Когда он, наконец, приподнялся на локтях с характерным шелестом травы под его ногами, девушка будто бы вышла из транса. «Ох уж этот недоумевающий взгляд… Кажется, я никогда не смогу к нему привыкнуть» — подумала она, вероятно, в тот же раз, в который она видит эту картину. Эта боль никогда не угаснет в её сердце, боль, которую она решила разделить когда-то с любимым человеком.       — Ну, с добрым утром, Лололошка! — ласково сказала девушка, всё ещё сидя на траве, не меняя своей позы, будто ничего и не произошло. Будто её сердце не пропустило удар, когда он отвёл взгляд от неё так, как отводят взгляд перед неминуемым разговором с незнакомыми людьми. Как она и ожидала, он не помнил её. Не помнил годы, прожитые с ней бок о бок, не помнит те сотни приключений, прожитых вместе. Не помнил своих чувств к ней. Она думала в этот самый момент, что стоило бы привыкнуть к этому — чувство, испытываемое в эти моменты, приносит невыносимую боль, и только годы, проведённые в высшем свете, помогают сохранить улыбку на лице и унять дрожь в конечностях.       Парень как-то боязливо и виновато на неё посмотрел. Так выглядит провинившийся ребёнок, когда видит родителя, уже догадавшегося о том, что он что-то натворил, но пока ничего не сказавшего. Девушка же, казалось, ничуть не обиделась на него — то немногое, что она смогла подавить в себе за годы жизни с ним. «Он ведь не виноват в том, что не помнит», — успокаивала она себя в минуты, когда ей вновь и вновь приходилось представляться ему, а ему — ей. Кивнув своим мыслям, она ответила на вопрос, висящий в воздухе:       — Да, мы знакомы, Лололошка, и знакомы очень давно, даже если ты не помнишь этого. Меня зовут Окетра, я твоя… подруга. Я, как и ты, — мироходец. Это такие люди, или не только люди, которые могут перемещаться между самыми разными мирами. Возможно, это звучит для тебя как-то странно, непривычно, но, поверь, это так. Когда мы переходим из одного мира в другой, ты всё забываешь, поэтому ты не помнишь меня. Я всё понимаю, я не заставляю тебя сразу же поверить мне, просто… — На этом моменте ком подступил к её горлу, а слёзы навернулись на глаза. Ей стоило огромных, нечеловеческих усилий подавить в себе желание заплакать, уткнувшись ему в плечо, и сохранить голос ровным, спокойным. — Давай заново познакомимся, ладно? На остальные твои вопросы, я думаю, ты захочешь услышать ответ позже: тебе даже после таких новостей нужно всё переварить, — немного, несколько натянуто улыбнувшись, сказала Окетра.       — Понятно… — Лололошка почесал затылок и, приложив некоторые усилия, перевёл свой взгляд в глаза Окетре. — Спасибо, что объяснили…       — Прошу, давай на ты! Даже если ты не помнишь, то мы с тобой уже слишком долго путешествуем вместе, чтобы обращаться на Вы. Ведь уже давно ты не мой абд, а я не твоя госпожа, — от этой фразы Окетре вспомнилось всё, что было с ними за долго то того, как она узнала, что её любимому грозит смерть. Чувство приятной ностальгии по былым временам и чувство тоски по дому и горечи от своего поступка вновь вернулись к ней. Она опять начала задаваться вопросом: «Действительно ли мы поступили правильно, сбежав из Мисра? Можно ли было поступить по-другому?». Но она быстро осекла себя. Можно ли было всё сделать лучше? Да, можно. Сделала ли она неправильный выбор? Возможно, да. Поступила бы она сейчас по-другому? Нет. Однозначно нет.       Ведь сейчас она, пусть и чувствует себя не в своей тарелке, пусть и скучает по друзьям, — да, именно друзьям, ведь после сделанного Окетра не в праве называть их своими абдами, — оставленным в гибнущем мире, действительно счастлива, ведь счастье — это то самое чувство, которое приходит только рядом с любимыми людьми. Одинокий человек никогда не познает этой простой истины. А она, вкусив, уже не смогла остановить себя и была готова даже на то, чтобы бросить всех уже родных людей ради того, чтобы быть с ним. Променяла десяток родных людей, на одного-единственного. Окетра понимала: эта боль никогда не уляжется, она всегда будет с ней и всегда будет напоминать о том, что можно было поступить по-другому, провести больше времени вместе… И она рада, что Лололошка этого всего не помнит. Это крест, который она несёт сама, как она думает.       Лололошка не понимал, о чём сейчас думает Окетра. Он не помнил, кто она, но чувствовал, что она дорога ему. Дорога его сердцу. Да, он не помнил своих чувств к ней, не помнил, как, путешествуя по разным мирам, они любовались закатами и рассветами и понимали, что они остались одни на всём свете. Но его сердце помнило те моменты, когда он целовал её в губы, когда она, робко, отвечала ему. Оно помнило и секунды, проведённые в объятьях любимого человека, таких тёплых, таких родных…       Да, его пугали разные мысли: что, если она ему врёт? Что, если она — зло, которое решило обмануть его ради выполнения каких-то непонятных, своих целей? Возможен ли был такой исход? Возможен, конечно, трудно это отрицать. Но Лололошка отчего-то хотел ей верить. И верил.       Не потому, что доверчив, нет. (Хотя мой дорогой читатель знает, что крупица истины в этом всё-таки да есть). Верил потому, что хотел. Когда человек лишается веры, ему незачем жить: даже лишившись памяти, Лололошка это понимал. Так почему же не рискнуть?       — Я… Я верю ва… тебе, Окетра. Что-то заставляет меня верить тебе. Но какое-то… чувство в груди… Чувство тянущей, невыносимой боли… — Парень заметно погрустнел: его тяготило то, что он чего-то не помнит в своей жизни, особенно того, что ему кажется действительно важным.       — Ах, Ло… — Её голос сорвался. На долю секунды, но сорвался. Она всё-таки не выдержала. Резким движением, по скорости сопоставимым с рывком дикого зверя, она обняла его и начала тихо, чтобы он не заметил, плакать. Горькие, обжигающие лицо от невыносимой боли слёзы катились по её щекам и падали ему на кофту. Она еле сдерживалась, чтобы надрывно, громко, во весь голос не зарыдать. В подобные моменты в её голове был лишь один вопрос: «Почему?! Ну почему всё… так? Неужели мы не заслужили нормальной, спокойной жизни?! Почему… каждый раз…». И от отсутствия ответа на этот вопрос она начинала рыдать ещё сильнее.       Боль усиливалась ещё тем, что Окетре было очень жалко парня. Почему? Потому, что она его любила. Любила так, как способны любить только женщины. И именно потому, что она его любила, она пошла на сделку со своей совестью: сбежала из умирающего мира, оставив в беде своих друзей. Друзей, ставших за долгое время родными. Частичка её души верила, что они могли выжить, но… Она не оборачивалась назад. Если она начнёт искать своих друзей, она рискует ради призрачной надежды по-настоящему потерять единственного родного ей человека. И она старается не сожалеть о содеянном. Ведь, не сделай она этого, возможно, самый дорогой для неё человек принёс бы себя в жертву для процветания мира, так ненавистного ей после всего случившегося, пусть и вспоминает она о Мисре только тогда, когда вспоминает о друзьях — единственном светлом пятнышке в истории того мира для неё. Она не готова заплатить такую цену, даже ради жизни своих друзей. Она с ним до сих пор именно потому, что она его любит. Ей не нужно ничего другого. Она знает, что он каждый раз забывает её и каждый раз создаёт с ней новые воспоминания, чтобы потом забыть их, как предыдущие. Она знает, что у таких отношений нет будущего.       Но она с ним. С ним с момента их первого поцелуя и до момента последнего. Пока они живы, пока бьются их сердца она будет рядом с ним, ведь тот, кто любит, разделяет участь того, кого он любит. Она же хотела делить с ним всё: его горе, его переживание и его мучение оттого, что он не помнит, возможно, самого дорогого для себя человека на всём белом свете. Во всей мультивселенной.       Лололошке стало легче, когда Окетра его обняла. Ему было, конечно горько от того, что она плачет: от его зорких глаз и чуткого сердца не могли скрыться слёзы любимого, хоть и забытого человека. Но он ощутил, что он любим. И он, пусть и не был до конца уверен в этом, тоже любил. Он обнял её в ответ. Не сильно, но крепко. И с робостью мальчишки, встретившего своего дальнего родственника, который когда-то в детстве видел его, но которого он не помнит. Возможно, это глупо и по-детски, но он не захотел её отпускать. Ему казалось, что, упусти он её сейчас, никогда больше не обретёт того счастья, которое открыто только любимым. Ему казалось, что очень скоро это закончится, и он останется один. Один во всём мире. Может, даже больше, чем мире…       Мысли, слёзы Окетры и собственные, непонятные чувства — всё это настолько расстроило его, что заслезились глаза. Горечь подкатила к переносице. Он прижал Окетру к себе ещё сильнее. Ему не было стыдно за это, но он внутренне корил себя: дал слабину перед девушкой, которая сама сейчас плачет. "Нужно быть мужчиной: успокой её!", - кричали его мысли, но... Отчего-то ему было не по силам выполнить это. Отчего-то ему захотелось просто... быть собой. Даже если он сам - это очень ранимый и хрупкий человек, но с огромным, любящим сердцем.       Окетра заметила это. Пусть она не видела его лица, но едва уловимая дрожь выдала ей всю правду. Она слишком хорошо знала Лололошку, чтобы списать это на холод в лесу. Слишком часто она видела его таким. Окетра слегка отстранилась от него, придавив коленом одуванчик, который, вероятно, уже давно растёт на этой поляне, и поцеловала его в щёку. Очень боязливо, нежно, будто он может рассыпаться от одного её прикосновения. Затем она нехотя отстранилась от него. Её глаза были красными, а по щекам бежали последние блестящие дорожки слёз, но губы её уже не дрожали.       — Не переживай, Лололошка, теперь всё хорошо!