Зря ты

Вика готова была поклясться, что побывала в эпицентре Вьетнамских событий. Ну, или, по крайней мере, на съемках дешевого фильма-катастрофы, где бюджет ушел на алкоголь, а сценаристом работал шизофреник с доступом к аптечке с транквилизаторами. Она сидела, крутила в пальцах край кофты, и наблюдала за тем, как комната медленно наполняется тем самым электричеством, которое всегда предшествует взрыву. Это был уже второй или третий вечер, когда дом превращался в филиал то ли бара, то ли психдиспансера. Съемочная группа развесила по углам камеры, продюсеры спрятались за мониторами, а одиннадцать человек, запертых в четырех стенах, пытались выяснить, кто из них кто и сколько это стоит. Алкоголь появился в доме не по чьей-то просьбе. Никто из девочек не покупал его, не заказывал, не тайком проносил в сумках через охрану. Это был элемент испытания — очередная проверка на прочность, на выдержку, на то, кто есть кто, когда перед тобой ставят бутылку и говорят: "а слабо?". Вика знала эту механику — она работала безотказно. Дайте группе людей алкоголь, снимите запреты, и через пару часов вы узнаете о каждом больше, чем за месяц тестов и интервью. Девочки, конечно, взяли. С удовольствием, без раздумий, с той самой жадностью, которая бывает у людей, которым долго запрещали. Бутылки открывались одна за другой, стаканы наполнялись, тосты произносились с той неуклюжей торжественностью, которая бывает только в компаниях, где все друг друга почти не знают, но делают вид, что уже стали лучшими подругами. Вика смотрела на всё это и чувствовала, как внутри поднимается знакомая волна отвращения. Не к алкоголю — к тому, как он работает. Как превращает людей в их собственные карикатуры. Она сама прошла этот круг достаточно раз, чтобы знать: первый стакан делает тебя интересным, второй — душой компании, третий — идиотом, а четвертый — тем, кто рискует стать мемом. Саша Гастелло собрала всех за столом. Это был её вечер — она встала в центре, обвела всех взглядом, и Вика сразу поняла: сейчас будет "разговор по душам". В этом доме такие разговоры случались с пугающей регулярностью. Сначала все садятся за стол, потом кто-то начинает говорить, потом кто-то перебивает, потом кто-то плачет, потом кто-то кричит, и в конце концов выясняется, что никто никого не слушал, зато все успели наговорить лишнего. Ритуал, знакомый до зубовного скрежета. Но в этот раз всё начиналось почти мирно. Девочки делились своими мыслями. Кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то сидел с каменным лицом и молчал, но в целом — было даже конструктивно. Потом Адель на синхроне скажет: "вроде бы как даже там что-то нормальное началось, то есть девчонки все выговаривались". И это будет чистая правда. Было ощущение, что они наконец-то снимают тот самый слой, который мешал дышать. Николаева даже расслабилась. Откинулась на спинку стула, позволила себе выдохнуть. Адель сидела напротив — в своей светлой рубашке, с кудряшками, которые вечно лезли в глаза. Она не выпила на этом вечере ни капли, и её трезвый взгляд цеплял то, что остальные пропускали мимо ушей. Вика заметила, как Шайбакова внимательно смотрит на каждую говорящую, как кивает, как иногда поджимает губы, когда кто-то переходит границы. Потом очередь дошла до Иры Зыгарь. Ира сидела с тяжелым взглядом человека, который копил годами. Вика видела такие взгляды раньше — у людей, которые слишком долго молчат, а потом взрываются так, что мало не кажется. Ира была пьяна, но её пьяность была не расслабляющей, а какой-то злой, сконцентрированной. Она сжимала стакан и смотрела на Сашу. Не отрываясь. Как снайпер, который уже взял жертву на прицел и теперь ждет только команды. Адель кажется, заметила это одной из первых. Вика увидела, как Шайбакова перевела взгляд на Иру, как её лицо стало серьёзным, как она чуть подалась вперед. На пилоте некого инстинкта сама поднялась со своего места, сняла кофту. Знала, что грядет пиздец. — Есть врун, который играет на камеру, — выпалила Зыгарь. И посмотрела на Сашу. В комнате стало тихо. Та тишина, которая бывает перед грозой, когда воздух сгущается настолько, что его можно резать ножом. Гастелло встала из-за стола. Движение было резким, неуклюжим — как у человека, который давно потерял контроль над собственным телом, но отказывается это признавать. Голос её был ровным, но в нём чувствовалась та самая дрожь, которая бывает у натянутой тетивы. За ней начали вскакивать и остальные. — Я придумываю свою историю? — спросила Саша. Ира молчала. И это молчание было страшнее любых слов. А потом вылетело то, чего нельзя было говорить. — Ты заморозила своего брата! — голос её сорвался на крик. Не постепенно, не нарастая — сорвался сразу, как будто кто-то перерубил канат, который держал её голосовые связки. — Изверг ты последний после этого! Вика не успела даже сматериться в пустоту. И на синхроне она не найдет подходящих слов, чтобы описать то, что происходило на этой "пижамной вечеринке" дальше. Она просто сидела и смотрела, как Ира Зыгарь скидывает стакан со стола. Тот покатился по столешнице, описал дугу, упал на пол. Звук был негромким — скорее глухим, чем звонким. Его почти никто не услышал, потому что в следующую секунду Ира рванула с места. Это было красиво в своей страшной неотвратимости. Как лавина, которая сошла с горы и теперь несется вниз, сметая всё на своем пути. Лицо Иры перекосилось — Вика не могла разобрать, что там было: ярость, боль, унижение, или всё вместе. Руки её были вытянуты вперед, пальцы растопырены, как когти. Она не бежала к Саше — она летела на неё, и в этом полете было что-то от животного, которого загнали в угол и теперь оно рвет цепь. Девочки, стоявшие рядом, даже не успели среагировать. Их руки только начали подниматься, когда Ира уже была на полпути. Кто-то охнул, кто-то вскрикнул, кто-то просто замер с открытым ртом. Охранник — здоровый мужчина в черной футболке, который дежурил в углу — сделал шаг вперед, но понял, что не успевает. Его рука уже тянулась к Ире, но расстояние было слишком большим, время слишком коротким. Успела Адель. Шайбакова сорвалась с места с той скоростью, которая не вязалась с её спокойным, почти сонным видом минуту назад. Она сделала тот самый выпад, который в учебниках по самообороне называется "перехват инициативы". В одно движение она оказалась между Ирой и Сашей, вцепилась в нападающую обеими руками, прижала её к тумбе, которая стояла у стены. На тумбе стояла ваза. Ваза полетела на пол. Фарфор — удивительно хрупкая штука, когда речь идет о китайской посуде, и невероятно громкая, когда разлетается на тысячу осколков. Звук был таким, будто кто-то выстрелил из пистолета в закрытой комнате. Осколки разлетелись во все стороны, зазвенели по линолеуму, заскользили под ногами. — Стой! — крикнула Адель. Голос её был резким, командным, но в нем уже чувствовалась та самая нотка, которая бывает у человека, который знает, что ситуация уходит из-под контроля. — Ира, стоять, мать твою! Ира не слышала. Или слышала, но уже не могла остановиться. Она вырывалась — всё её тело было одним сплошным импульсом движения. Она изгибалась, дёргалась, пыталась высвободить руки, дотянуться до Саши, которая отступила на несколько шагов назад и теперь смотрела на всё это стеклянными глазами. Из горла Иры вырывались звуки, не похожие на слова — скорее рычание, прерывистое, хриплое, как у раненого зверя. Адель держала её мертвой хваткой. Пальцы вцепились в талию Зыгарь с такой силой, что на коже выступили белые пятна. Другая рука обхватила Иру за плечо, прижимая к себе, не давая вырваться. Это была не борьба — это было удержание. Адель не пыталась победить, она пыталась остановить. Она тащила Иру назад. Не глядя. Смотрела только вперед, в глаза Иры, пытаясь удержать её силой взгляда, и это было почти смешно — если бы не было так страшно. Взглядом нельзя остановить человека, который летит на таран. Но Адель пробовала. Её лицо было напряжено до предела, на лбу выступили капли пота, зубы сжаты, мышцы на руках вздулись под тонкой тканью светлой рубашки. Они двигались странным, нелепым танцем. Адель пятилась, Ира наступала, их ноги путались в осколках разбитой вазы, которые хрустели под подошвами с мерзким, скрежещущим звуком. Фарфоровые черепки разлетались в стороны, царапали линолеум, застревали в подошвах обуви. Кто-то из девочек закричал — высоко, тонко, и этот крик повис в воздухе, как сигнал тревоги. Вика стояла у столика у окна. Она не помнила, как оказалась здесь. Её тело двигалось само, повинуясь какому-то древнему инстинкту. На столике стояли часы, горшки с домашними цветами, маленькая лейка. Вокруг валялись два мягких стула, обитых тканью. Она отбросила стулья руками — один отлетел в сторону и замер у стены, второй завалился под стол, встал на ножки, как пьяный солдат, который никак не может найти правильное вертикальное положение. Расчистила территорию. Сделала своё маленькое дело. Подумала, что поможет. Адель сделала еще один шаг назад. Пятка её скользнула по осколку, нога дернулась, но она удержала равновесие, перенеся вес на другую. Ира воспользовалась этой секундной слабостью — рванулась вперед с новой силой, и Адель пришлось вцепиться в неё ещё крепче, почти обнять, прижать к себе, чтобы не отпустить. — Да стой ты! — голос Адель сорвался. В нем впервые за этот вечер прозвучало что-то похожее на отчаяние. Они были в паре метров от столика у окна. Адель не видела его. Она смотрела только на Иру, только в эти бешеные, мокрые от слез глаза, и поэтому не замечала, как пространство за её спиной сужается. Она сделала ещё один шаг назад — и влетела в мебель. Это произошло быстрее, чем кто-либо успел среагировать. Столик был невысоким, где-то до пояса, с тонкими ножками и деревянной столешницей. Столешница ударила Адель чуть ниже лопаток, и удар был такой силы, что ножки подломились. Горшки полетели на пол. Земля рассыпалась по линолеуму серыми комьями, корни растений оголились, лепестки оторвались от стеблей и закружились в воздухе, как конфетти на похоронах. Лейка покатилась в сторону, издавая металлический звон — долгий, звонкий, бесконечный. Часы слетели с места, ударились о пол и замерли где-то у плинтуса, циферблатом вниз, стекло разбилось, стрелки застыли. Адель не удержалась на ногах. Столик подломился под ней, и она рухнула назад, увлекая Иру за собой. В полёте — коротком, страшном, неумолимом — она всё ещё держала Зыгарь, всё ещё пыталась её удержать, не дать ей упасть, не дать ей сорваться. Они полетели вместе. И там, под столом, лежал тот самый стул, который Вика отбросила минуту назад. Мягкий, обитый тканью, он лежал на боку, и его ножки — деревянные, толстые, с тупыми углами — смотрели вверх, как растопыренные пальцы, как ловушка, которую никто не видел. Адель упала на эти ножки. Поясницей. Звук был глухой, тяжелый, такой, какой бывает, когда падает мешок с мокрым песком. Или когда ломается что-то, что не должно ломаться. Он не был громким — в общем гаме, криках, звоне посуды его почти никто не услышал. Но Вика услышала. Она стояла в двух шагах и слышала этот звук так отчетливо, будто он прозвучал у неё в голове, а не в комнате, полной людей. Шайбакова выдохнула. Это был не крик, не стон, не даже вскрик. Это был выдох — долгий, с каким-то свистом, как будто из неё выпустили весь воздух и забыли сказать, когда можно будет вдохнуть снова. Её тело выгнулось дугой на долю секунды, а потом обмякло. Пальцы, которые ещё секунду назад мертвой хваткой держали Иру, разжались. Руки упали на пол, безвольно, как плети. Ира выкатилась из её захвата, упала рядом, на четвереньки, тяжело дыша, с мокрым лицом, с глазами, которые наконец-то начали возвращаться из того далекого, звериного состояния, куда её унесло минуту назад. Адель лежала на боку, поджав колени к груди, и дышала мелко, поверхностно, как человек, который боится сделать полный вдох. Лицо её было белым. Не бледным — белым, как бумага, на которой ещё не написали ни слова. Губы сжаты в тонкую нитку, на лбу выступила испарина, волосы прилипли к вискам. Она не двигалась. Она просто лежала и смотрела в одну точку — на разбитые часы у плинтуса, на застывшие стрелки. Вика стояла в двух шагах и не могла пошевелиться. Она смотрела на Адель, на её побелевшее лицо, на сжатые губы, на руки, которые лежали на полу ладонями вверх, и чувствовала, как внутри всё обрывается. Хотела крикнуть, подбежать, поднять, сделать хоть что-то. Но ноги не слушались. Голос застрял где-то в горле. Шайбакова пошевелилась. Лицо её исказилось от боли, но она не издала ни звука. Оперлась на локоть, потом на руку, потом, морщась, сжимая зубы так, что на скулах заиграли желваки, поднялась на ноги. Медленно. Очень медленно. Спина её была неестественно прямой — Николаева видела, как она напрягает мышцы, чтобы не согнуться, не сдаться, не показать, как больно. Она встала. Пошатнулась, но устояла. И выпрямилась так, что, казалось, позвонки хрустнули. Походка её изменилась. Едва заметное прихрамывание, сдвиг веса на левую ногу, осторожность, с которой она делала каждый шаг. Но Адель шла. Не смотрела под ноги, на осколки, на рассыпанную землю — шла, глядя прямо перед собой. Туда, где стояла Саша, где уже собирались другие девочки, где начинался новый виток этого бесконечного вечера. — Всё нормально, — бросила она, проходя мимо. Шайбакова успела сделать только три шага. Ира Крылова потом на синхроне скажет: "Всё кидается, всё летит. Сашу тогда защищали… Чтобы ничего не было". Но в тот момент Вика не думала о синхронах. Она смотрела на еще одну образовавшуюся неожиданно проблему — Чиркову. Люда стояла у стола — не того, на который напоролась Адель, а другого, поменьше, с тонкими ножками, и, судя по всему, предназначенного для кемпинга. Глаза её горели, лицо было перекошено, и в этом лице было что-то от того самого звериного состояния, в котором минуту назад находилась Ира Зыгарь. Она смотрела на неё. Только на неё. И в этом взгляде читалось то, что бывает у человека, который перешагнул черту и теперь уже не остановится, пока кто-то его не остановит. — Иди нахуй со своей Сашей! — заорала Ира в пьяном бреду. Кто-то из девочек вскрикнул. Кто-то попытался схватить одноклассницу за руку, но Люда уже была в том состоянии, когда человек перестает чувствовать вес собственного тела и тем более вес чужих конечностей. Она рванулась вперед, сметая всё на своем пути. Люда схватила тот стол за край и дернула на себя. Мебель взлетела в воздух, перевернулась, описала дугу и с грохотом рухнула на пол. Звук был такой, будто в комнате разорвалась бомба. Металл зазвенел, пластик треснул, столешница ударилась о линолеум, и от этого удара по полу разбежались во все стороны какие-то мелочи — ручки, салфетки, зажигалка одного из работников. — Ты охренела?! — закричали в ответ на такие действия. Охрана наконец среагировала. Двое мужчин в черных футболках рванули к девушке, схватили её за руки, попытались скрутить. Но Люда была в том состоянии, когда человека нельзя остановить просто так. Она вырывалась, размахивала руками, её лицо было перекошено такой злобой, что Вике даже на секунду стало страшно. — Пусти! — орала Чиркова. — Я ей покажу! Я ей покажу, суке! Работники держали её, но она извивалась, как угорь, пыталась высвободить руки, дотянуться до Иры, которая сидела у стены с расширенными глазами и, кажется, только сейчас начинала понимать, что натворила. Вика отбросила тот самый стол, который уже валялся на полу, в сторону. Просто чтобы он не мешался. И заорала: — Ты можешь успокоиться?! Один раз, блять, пожалуйста! Сука! Голос её сорвался на визг. Она не узнавала его — этот голос был чужим, каким-то высоким, истеричным, не её. Но она не могла остановиться. Потому что если бы она сейчас не кричала, она бы, наверное, начала бить. А бить никого не хотелось. Она хотела, чтобы это всё прекратилось. Сейчас. Немедленно. Люда не обратила на неё внимания. Она продолжала вырываться, и охранникам приходилось прикладывать всё больше усилий, чтобы удержать её на месте. Ира Крылова в это время делала свое дело. Она подбежала к Ире Зыгарь, которая всё ещё сидела на полу, обессиленная, с мокрым лицом, с пустыми глазами. Крылова наклонилась, обхватила её за плечи, прижала к себе, закрывая собой от всего, что творилось вокруг. — Я прикрываю Ирину тупую голову собой, чтобы ей не прилетело, — скажет она потом на синхроне. — А у Иры сегодня вообще праздник, её так кто-нибудь за её язык реально убьёт, она тоже очень много пиздит лишнего. Вика видела эту картину краем глаза. Две Иры на полу — одна сидит, обхватив колени, другая нависает над ней, как наседка над цыпленком. И над ними — Адель. Шайбакова стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу, придерживая спину. Она смотрела по сторонам — на Сашу, на Люду, на охранников, на девочек, которые разбежались по углам и теперь смотрели на всё это с ужасом. Её лицо было белым, губы сжаты, но она держалась. Стояла. Не падала. Вика оказалась рядом с ней. Не специально — просто ноги сами принесли. Она смотрела на двух Ир, свернувшихся на полу, и думала о том, что по примете, если рядом две тезки, можно загадать желание. Глупая мысль, которая пришла в голову совершенно не вовремя. Она бы загадала, чтобы Адель больше так не падала. Желание бы не сбылось. Лера Усачева начала заступаться за Иру. Это было уже лишнее — к этому моменту каждый в этой комнате за кого-то выходил, и это походило на цепную реакцию, которую уже невозможно остановить. Лера что-то кричала Саше, Саша отвечала, их голоса сливались в общий гул, и Николаева уже не разбирала слов. Адель куда-то вышла. Вика не заметила, когда именно. Она сидела посреди комнаты, смотрела на битый фарфор, на рассыпанную землю, на опрокинутые стулья, и чувствовала, как внутри всё слегка плывет от тех нескольких глотков, сделанных в самом начале вечера. Потом Шайбакова вернулась. Девушка увидела её у двери — та убрала валяющийся прямо в проходе стул, отодвинула его в сторону, как будто это было самое важное дело в мире. Научилась на своем примере, наверное. Потом встала за спину Иры Крыловой. И в этот момент Люда вырвалась. Охранники на секунду ослабили хватку — и этого хватило. Она рванула вперед, как торпеда, выпущенная с подводной лодки. Она летела на Зыгарь, прикрытую теперь одноклассницей. Адель перехватила её. Тело Шайбаковой сработало быстрее мозга. Она вцепилась в Люду, схватила её за плечи, попыталась остановить. Лицо её исказилось от боли — каждое движение отдавало в спину, в ту самую поясницу, которая минуту назад встретилась с ножками стула. Но она держала. Держала, хотя каждый мускул в её теле, казалось, кричал от боли. — Стоять! — крикнула Адель, но голос её был слабее, чем минуту назад. Рядом среагировал охранник. На этот раз вовремя. Он подскочил к Люде, перехватил её у Адель, оттащил в сторону. Чиркова вырывалась, но теперь её держали крепко — двое мужчин с двух сторон, и она уже не могла высвободиться. Вика тоже поднялась на ноги. Оттолкнула Люду ладонью в сторону выхода. Слабенький тычок, который ничего не изменил, но дал иллюзию участия. Она была где-то рядом. Она делала что-то. Она не стояла столбом. Это уже начинало походить на очень плохой анекдот. По правую руку возгорался еще один очаг — Саша Гастелло и Лера Усачева орали друг на друга. Николаева не вслушивалась. У неё не было сил. Да и какая разница, что они там не поделили? Все уже всё поделили. Каждый успел высказаться, каждый успел получить своё. — Забираем её, — сказал кто-то из охраны. Двое мужчин в черных футболках подошли к Ире Зыгарь, которая всё ещё сидела на полу, обхватив колени руками. Она была бледна, глаза её смотрели в никуда, губы шевелились, но звуков не издавали. Она пьяна. Не так, как минуту назад, когда рвалась к Саше, готовая разорвать её голыми руками. Теперь её пьяность была другой — тяжелой, беспробудной, той, которая выключает человека, как лампочку. — Вставай, — сказал охранник, протягивая руку. Ира не ответила. Она даже не посмотрела в его сторону. Она сидела, раскачиваясь вперед-назад, и казалась совершенно пустой. Как тряпичная кукла, из которой высыпалась вся душа. Работник вздохнул, наклонился, подхватил её под мышки. Второй подхватил за ноги. Она не сопротивлялась — висела в их руках безвольным мешком, голова её запрокинулась назад, волосы свисали почти до пола. Она что-то бормотала — бессвязное, неразборчивое, похожее на молитву или на бред. — Несите в спальню, — скомандовал кто-то. Вика встала. Не понимая зачем, она пошла следом. Ноги несли её сами, повинуясь какому-то древнему инстинкту, который требовал быть рядом, видеть, контролировать. Или просто — быть полезной. Хотя бы сейчас. Хотя бы так. Охрана занесла тушу в общую спальню. Дверь была открыта, свет включен — кто-то, видимо, подготовил комнату, хотя вряд ли кто-то знал, что именно сюда понесут Зыгарь. Просто так сложилось. Просто здесь были кровати. Вика вошла следом и остановилась на пороге. В спальне уже были девочки. Не все, но несколько — те, кто не остался в столовой дослушивать крики Саши и Леры. Они стояли у своих кроватей, смотрели на то, как укладывают Иру. В их глазах была усталость, какая-то тяжелая обреченность. Адель стояла у дальней стены. Она была уже без рубашки — в спортивном топе, который обнажал плечи и руки. Вика заметила это сразу. Светлая одежда, в которой Шайбакова была весь вечер, исчезла — на ней, наверное, была земля, сок, осколки, или просто она мешала дышать. Сейчас Адель стояла, прислонившись плечом к стене, и смотрела на то, как охрана возится с Ирой. Лицо её было спокойным, даже отстраненным, но Вика видела, как она переминается с ноги на ногу — едва заметно, но всё же. И как рука её то и дело тянется к пояснице, к тому самому месту, которое час назад встретилось с ножками стула. Они опустили Зыгарь на матрас. Та сразу же свернулась калачиком, поджав колени к груди, и замерла. Глаза её были закрыты, дыхание — тяжелое, прерывистое, но ровное. Она спала. Или была без сознания. Сейчас это уже не имело значения. Вика сделала шаг вперед. Потом ещё один. Она подошла к кровати, протянула руку, взялась за рукав футболки Иры — просто так, чтобы поправить, чтобы сделать хоть что-то, чтобы не стоять столбом, как весь этот вечер. Рукав был мягким, теплым. Ира дышала ровно, и Вика чувствовала, как её грудь поднимается и опускается в такт дыханию. Жива. Всё в порядке. Спит. Она разжала пальцы. Рукав выскользнул, и рука Вики повисла вдоль тела. Она отступила на шаг, потом на другой. Не её это дело. Не её война. Она уже достаточно сделала для сегодняшнего вечера. Она расчистила пространство. Она кричала. Она оттолкнула Люду. Она была полезна. Она не подошла к Адель. Николаева подняла глаза. Адель стояла у стены, всё так же прислонившись плечом, и смотрела на неё. В её взгляде не было ничего — ни укора, ни благодарности, ни злости. Просто пустота. Та самая пустота, которая бывает, когда человек слишком устал, чтобы чувствовать. А потом она улыбнулась. Криво, той самой улыбкой, которую Вика уже видела сегодня — когда Шайбакова поднималась с пола, когда говорила "всё нормально", когда делала вид, что ничего не случилось. Улыбка, которая говорила: "я в порядке. Не переживай. Всё хорошо". Вика знала, что это ложь. Она хотела сказать что-то. Подойти, спросить, как она, предложить помощь, сделать хоть что-то, что было бы не просто жестом, а настоящим, живым. Но слова застряли где-то в горле, потому что она не умела говорить нечто подобное. Потому что она привыкла, что её оружие — это ирония и насмешка, а не поддержка. Потому что если она сейчас откроет рот, то, скорее всего, скажет какую-нибудь колкость, прикроется броней и сделает вид, что ей всё равно. А ей не было всё равно. И это было хуже всего.

***

Николаева знала, почему на финальном испытании Адель не смогла продержать тросс. Вика ждала, пока всё стихнет. В спальне давно погас свет. Девочки разошлись по кроватям: кто-то уснул сразу, тяжело, как провалился в темноту, кто-то ворочался, переживал прошедший день заново. Где-то в конце комнаты Люда дышала ровно и глубоко — сон после вчерашнего был её единственным лекарством, особенно учитывая то, что на финальное испытание пришлось идти с нереальных размеров похмельем. Кто-то всхлипнул во сне. Кто-то пробормотал что-то невнятное, бессвязное. Вика лежала на нижней кровати, смотрела в днище верхней. Деревянные планки, матрас, пружины — всё это было в полуметре над её лицом, и от этого потолок казался ниже, комната — теснее, а тишина — плотнее. Она слушала. Адель наверху не спала. Николаева знала это по тому, как она дышит — слишком часто, слишком осторожно, с той затаённостью, которая бывает, когда человек сознательно контролирует каждый вдох, боясь, что следующий может оказаться слишком глубоким. По тому, как матрас над её головой проседал и поднимался, когда Шайбакова пыталась найти позу, в которой не болит. По тем тихим, сдавленным звукам, которые Адель, наверное, считала неслышными. Потом — через час, или два, или три, Вика потеряла счёт времени — сверху раздался финальный шорох. Адель спустилась. Было слышно, как скрипнула лесенка — металлическая, холодная, она издавала этот звук каждый раз, когда на неё наступали. Как босые ноги коснулись пола. Шаги были медленными, осторожными — каждый шаг с паузой, как у человека, который перед каждым движением собирает себя по кусочкам. Сначала левая нога, потом пауза, потом правая. Короткое шипение сквозь зубы. Дверь спальни открылась с протяжным скрипом — её давно надо было смазать, но руки не доходили. Закрылась так же, с глухим щелчком магнитного замка. Вика лежала, смотрела в потолок, слушала, как тишина сгущается вокруг. В коридоре за дверью было темно, только ночник в конце отбрасывал жёлтые пятна на белые стены, но Вика знала, что Адель идёт не на кухню, не в общую комнату, не к выходу. Она идёт в гостевую ванную. Туда, где есть зеркало, где можно закрыться, где никто не увидит. Куда никто просто так не ходит. Вика села на кровати, сама не понимая, когда приняла это решение. Ноги сами нашли тапочки — мягкие, пушистые, которые она терпеть не могла, но в этом доме пол был холодным. Тело поднялось само, повинуясь чему-то, что было сильнее страха, сильнее привычки стоять в стороне, сильнее всего, что она знала о себе. Она вышла в коридор. Где-то за стеной тихо гудел холодильник, и этот звук казался оглушительным в ночной тишине. Из гостевой комнаты доносился звук работающей на автомате со светом вытяжки, что только подтвердило догадку Николаевой. Дверь в ванную была закрыта. Под ней пробивалась полоска света — узкая, жёлтая, болезненная в темноте. Вика подошла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как ладони становятся влажными. Остановилась. Подняла руку, помедлила секунду и постучала — два коротких удара, чтобы не разбудить полдома. Костяшки пальцев ударили по дереву, и звук этот показался ей неестественно громким. — Занято, — послышалось по ту сторону. Голос был приглушённым дверью, но Вика узнала его сразу. В нём была та самая нотка — сдавленная, напряжённая, которую она уже научилась распознавать. — Знаю, из приличия уведомила. Не дождавшись ни разрешения, ни каких-либо действий из помещения, Николаева толкнула дверь. Та поддалась легко — замок не был заперт, только прикрыт. Вика была готова в любой момент, если что, сделать два шага назад, закрыть глаза ладонью или отвернуться — мало ли, вдруг Адель и правда в душ собралась. Но она знала. Знала, что нет. Ванная комната была маленькой, тесной, и с каждым новым человеком внутри она становилась ещё теснее. Белая плитка на стенах, зеркало над раковиной, полотенца на крючках. Воздух был пропитан запахами — геля для душа, зубной пасты, чем-то ещё, более тонким, личным. Аптечка на стене была открыта, её содержимое вывалено на полку — бинты, пластыри, тюбики с гелем, маникюрные ножницы. Адель стояла перед зеркалом. На ней была длинная футболка, светлая, с короткими рукавами — та самая, в которой она спала. Волосы растрёпаны, разметались по плечам, кое-где торчали в разные стороны. Лицо её было бледным — не просто уставшим, а именно бледным, с той болезненной белизной, которая бывает после бессонной ночи или сильной боли. Под глазами залегли тени — глубокие, на светлой коже они казались почти такими же тёмными, как гематома на спине. На лбу выступила испарина — мелкие капли, которые поблёскивали в ярком свете, прилипая к волосам у висков. В руках она держала бинт. Белый, эластичный, который пыталась намотать вокруг талии. Криво. Вика видела край бинта, торчащий из-под футболки, — съехавший, перекрученный, держащийся на честном слове и на одной единственной попытке, которая не удалась. Одежла была задравшейся с одной стороны, и там, где ткань не прикрывала кожу, виднелась тёмная тень гематомы, уходящая куда-то за пояс. Шайбакова смотрела на Вику с усталым удивлением, как будто не ожидала увидеть здесь кого-то, тем более её. Брови её чуть приподнялись, губы приоткрылись, но она ничего не сказала. Секунду они просто смотрели друг на друга — Вика в дверях, Адель у зеркала, и между ними был этот тёплый, жёлтый свет, который делал всё вокруг каким-то неправильным, нереальным. — Ты чего не спишь? — спросила Адель. Голос её был ровным, спокойным, но Вика слышала под этим спокойствием то, что та пыталась скрыть. Лёгкую дрожь. Сбивчивость дыхания. Напряжение, которое держало её спину неестественно прямой. — А ты? — Вика не стала отвечать на вопрос. Она перевела взгляд ниже, на руки Адель. Та посмотрела на свои ладони, потом снова на девушку. В уголках её губ появилось что-то похожее на усмешку — усталую, невесёлую. — В шахматы играю. Не видно? — Она фыркнула и демонстративно отвернулась к зеркалу. Движение было резким, злым — она подняла руки, закатала край футболки, собираясь продолжить то, что начала до прихода Вики. Она делала вид, что её не смущает присутствие постороннего, что она справится сама, что всё под контролем. Но Вика видела, как дрожат её пальцы. Как она сжимает губы, чтобы не зашипеть, когда футболка задевает поясницу. Как её плечи напряжены, как она стоит — чуть сместив вес на левую ногу, потому что правая сторона, наверное, болит даже от простого стояния. Вика прислонилась плечом к косяку, скрестила руки на груди. Свет из ванной падал на её лицо, делая тени под глазами ещё глубже, но ей было всё равно. Она смотрела, как Адель возится с бинтом, как пытается завести его за спину, как рука её замирает на полпути, потому что не достаёт, не хватает длины, не хватает гибкости, не хватает того, что можно было бы сделать двумя руками, но одна занята, а вторая не слушается. — Видно, — сказала Вика, растягивая слова. В голосе её звучала ленивая насмешка, но сама она чувствовала, как внутри всё сжимается. — Сколько лет медицинского в этой шикарнейшей технике? Адель не обернулась. Её плечи напряглись ещё сильнее. Вика видела, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих бинт. — Да иди ты... — Шайбакова не договорила. Она резко развернулась, зло бросив новый бинт на раковину. Движение было слишком резким. Адель замерла на секунду, прижав руку к пояснице, и Вика увидела, как её лицо исказилось — на долю мгновения, прежде чем она взяла себя в руки. Она смотрела на Николаеву так, будто та была причиной всей её боли. — Иду, иду, — девушка сделала вид, что разворачивается. Она сделала один шаг к выходу, задержалась на пороге. В коридоре было темно, и свет из ванной падал на неё сзади, выхватывая силуэт, делая лицо тёмным, неузнаваемым. Она обернулась. — Только ты так и будешь тут стоять, как чучело, с этой гематомой? Или всё же попросишь кого-нибудь помощи? Адель посмотрела на неё. Взгляд её был тяжёлым, усталым, и в нём больше не было злости — только та самая глухая, беспомощная упрямость, с которой она, наверное, весь вечер боролась сама с собой. Рука её всё ещё прижимала поясницу, и Вика видела, как напряжены мышцы на её предплечье, как побелели ногти. — Я сама, — сказала она. Голос был тихим, почти неслышным, и в нём не было уверенности — только упрямство, которое держалось на чистом нервном напряжении. — Видела я, как ты сама, — Вика усмехнулась, но усмешка вышла кривой, невесёлой. Она сделала шаг обратно в ванную, оказалась в полуметре от Шайбаковой. — Повернись. Адель не двигалась. Стояла, вцепившись пальцами в край раковины. — Давай без драмы, — закатила глаза Николаева, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я тебя за пять минут замотаю, и ты пойдёшь спать. Адель молчала. В её глазах постепенно таяло сопротивление — как снег под солнцем, неохотно, но неумолимо. Потом она медленно, очень медленно, повернулась. Спиной к Вике. Спиной к зеркалу. Николаева подошла ближе. Сделала глубокий вдох, чтобы унять дрожь в руках. Край футболки был все также задран, и теперь она могла лучше рассмотреть бинт — тот самый, который Адель пыталась намотать. Он висел на талии, перекрученный, съехавший, держался на одном узле, завязанном вслепую, одной рукой, сквозь зубы и маты. Один конец торчал вверх, другой болтался сбоку, и вся конструкция выглядела так, будто её собирали в темноте, в спешке, с закрытыми глазами. — Это шедевр... — выдохнула Вика, прикусывая губу, чтобы не рассмеяться. Смех был неуместен, но напряжение требовало выхода. — Без комментариев можешь обойтись? — сквозь зубы процедила Адель. В её голосе не было злости — только раздражение и, может быть, капля стыда. — Молчу, — Вика осторожно подцепила край бинта. Она начала разматывать то, что Шайбакова наплела до её прихода. Лента ползла медленно, круг за кругом, с тихим шорохом, который в тишине ванной казался оглушительным. Вика чувствовала, как под её пальцами напрягаются мышцы, как Адель задерживает дыхание при каждом движении. Бинт был тёплым от тела, чуть влажным от охлаждающего геля, и он нехотя поддавался, открывая то, что девушка пыталась скрыть. Когда марля наконец сползла, Вика увидела, что под ней, прямо на гематому, была приложена вата. Толстый слой, который, судя по всему, должен был смягчать движения, но сейчас просто лежал неровно, сбившийся в плотный комок, придавленный бинтом к коже. Вата была влажной, впитавшей в себя остатки геля, и выглядела жалко — как попытка заткнуть дыру в плотине пальцем. — Ты подушку безопасности себе решила сделать? — не удержалась Вика, разглядывая этот импровизированный компресс. — Ты рот закроешь или нет? — Закрою, — Николаева убрала вату, отложила в сторону. Взяла со стола уже полупустой расходный тюбик с гелем, прочитала название — что-то с, господи, змеиным ядом, от ушибов. Выдавила на пальцы. Мазь была прозрачной, холодной, пахла ментолом и чем-то аптечным. — Скажи, если будет сильно больно. Первое прикосновение. Пальцы встретили горячую, натянутую кожу. Гематома под подушечками пульсировала — Вика чувствовала этот ритм, частый, неровный, как будто под кожей билось второе сердце. Адель вздрогнула. Всем телом, от плеч до пяток. Твёрдые, как струны, ребра сжались от прикосновения, и Вика замерла, давая время привыкнуть. — Ты дыши хотя бы, — прыснула Николаева. Смеяться тут не с чего, но в этой давящей атмосфере можно было бы смело повеситься. Адель выдохнула. Шумно, с каким-то свистом, как будто выпустила то, что держала слишком долго. Вика начала втирать гель. Медленно, кончиками пальцев, обводя края гематомы, где фиолетовый переходил в жёлтый. Лекарство было холодным, кожа — обжигающе горячей, и этот контраст отдавался в подушечках пальцев покалыванием. Она чувствовала, как постепенно расслабляются мышцы под её руками: сначала у поясницы, потом выше, вдоль позвоночника. Она перешла к центру, к тому месту, где цвет был почти чёрным. Адель замерла, задержала дыхание, и Вика услышала, как она скрипнула зубами. Она нажимала осторожно, едва касаясь, как если бы пыталась проклеить трещину на винтажной фарфоровой кукле. — Больно? — Нормально, — выдавила Шайбакова. — Не пизди. Пальцы скользили легко, и Вика не могла сказать, сколько времени прошло — минута, пять, десять. В тишине ванной, под жёлтым светом, время будто остановилось. Она убрала руки. Шайбакова выдохнула с облегчением, даже подбородок на несколько секунд к груди прижала. Ощущение, будто Николаева её не лечила, а наоборот, калечила еще больше, ибо оперлась та об раковину с таким страдальческим лицом, что ее можно было бы даже пожалеть. — Ты же понимаешь, что мы ещё не закончили? — кинула Вика, шурша упаковкой от нового бинта. — Зря ты. — Что? — Зря полезла. Целее бы была. — Это уже не тебе решать, — усмехнулась Адель. Она разорвала упаковку зубами — пластик противно хрустнул. Вытряхнула белую эластичную ленту на ладонь. Бинт пах аптекой, стерильностью, чем-то чужим и правильным. Она опустилась. Пол под ними был холодным, кафельным, и Вика почувствовала это сразу — колени обдало ледяной волной, которая прошла сквозь тонкую ткань штанов. Но она даже не вздрогнула. Она смотрела на спину, на поясницу, на гематому, которая теперь была на уровне её глаз. В такой позиции — на коленях у стоящей боком Адель, было что-то неловкое, почти интимное, но Николаева отогнала эту мысль. Она просто помогала. Просто так было сподручнее. Они были одного роста, плюс-минус, и если стоять, то приходилось наклоняться, и на примере мази она поняла, что это неудобно, косо. А так — колени, спина прямая, руки на уровне талии. Так бинт ляжет ровно. — Руки подними, — попросила Вика, отматывая начало. Николаева видела это движение: каждый миллиметр, каждую секунду, каждую вспышку боли, которая отражалась на лице Адель. Сначала руки были опущены вдоль тела, пальцы сжаты в кулаки. Потом — движение плеч, осторожное, будто она примерялась, пробовала, может ли. Потом руки поползли вверх. Медленно. Так медленно, что Вика чувствовала это напряжение всем телом, как будто это она сама пыталась поднять руки над головой, а в спину вонзилась раскалённая игла. Шайбакова подняла их невысоко. Ладони оказались где-то на уровне груди, локти согнуты, пальцы растопырены, будто она пыталась ухватиться за воздух. Выше не получилось. Она замерла, тяжело дыша, и Вика услышала, как она шипит сквозь зубы — коротко, сдавленно, как выдох, который невозможно сдержать. Она приложила край бинта к талии Адель, придержала левой рукой, правой начала обматывать. Первый круг лёг ровно, марля послушно скользнула по коже. Вика потянула повязку за спину, придвигаясь ближе, и почувствовала, как девушка чуть качнулась, теряя равновесие. Конечности её дрожали, она явно уставала держать их в этом неестественном положении. — Положи руку мне на плечо, тебе будет легче. Адель не ответила. Стояла, всё ещё держа руки на весу, и Вика чувствовала её колебание — напряжение, которое пробежало по спине, по плечам, по рукам, которые уже начинали опускаться от усталости. — Давай, — сказала Вика. — Не стесняйся. Шайбакова медленно повернулась. Она стояла теперь полубоком, чуть развернувшись к Николаевой. Не лицом — скорее плечом, так, чтобы удобнее было дотянуться. Ладонь легла на плечо девушки: сначала осторожно, почти невесомо, будто Адель боялась надавить, боялась показаться тяжёлой, боялась того, что она вообще позволяет себе опираться на кого-то. Вика чувствовала это прикосновение всем телом. Ладонь была прохладной, чуть влажной, пальцы дрожали. Она видела, как напряжены мышцы на руке Адель, как она всё ещё пытается держать себя сама, не давить полностью, не сдаваться. — Можешь опереться нормально, — усмехнулась Вика. Голос прозвучал глухо, она смотрела на бинт, разворачивая его сильнее. — Не упаду. Рука стала тяжелее. Сначала чуть-чуть, потом ещё, и Николаева почувствовала этот вес. Тёплый, живой. Пальцы Адель разжались, потом сжались снова, устраиваясь поудобнее, и теперь они лежали не на плече, а скорее на шее, касаясь края воротника футболки. Третий круг. Вике пришлось придвинуться ещё ближе, чтобы протянуть бинт вокруг талии. Теперь она почти касалась грудью бока Шайбаковой, и это было неудобно, слишком близко, и она чувствовала дыхание где-то над своей макушкой — тёплое, прерывистое. Каждый выдох отдавался в волосах лёгким движением воздуха, и от этого по спине бежали мурашки. Она сделала четвёртый круг. Теперь бинт ложился второй кожей, закрывая гематому. Рука на плече уже не дрожала. Она лежала спокойно, уверенно, и Вика чувствовала, как большой палец Адель выводит какие-то круги — маленькие, медленные, почти незаметные. Может, Адель делала это неосознанно. Может, специально. Пятый круг. Николаева потянула бинт, закрепила край. Провела по повязке, проверяя, ровно ли легла, не съедет ли. Пальцы скользнули по бинту, по краю. Потом, случайно или нет, коснулись голой кожи выше, там, где гематомы не было, где кожа была гладкой и прохладной. Шайбакова вздрогнула. Не от боли. Вика знала это наверняка. Это была другая дрожь — та, от которой перехватывает дыхание, от которой хочется закрыть глаза и провалиться куда-то, где нет ни синяков, ни усталости, никого, кроме двух людей в тесной ванной, залитой жёлтым светом. Она чувствовала, как затекли собственные колени. Что еще несколько минут в таком положении, и ее начнет шатать, как стиральную машину. — Жить будешь, — вынесла вердикт девушка, раскатывая чужую футболку вниз. Медленно, чувствуя, как затекли колени, как холодный кафель отпускает её с неохотой, оставляя на коже липкое прикосновение. Ноги слушались плохо — она переступила с одной на другую, восстанавливая кровообращение, и на секунду её качнуло. Адель стояла рядом, всё ещё полубоком, всё ещё близко, и Вика увидела, как её рука дёрнулась, будто она хотела поддержать, но замерла на полпути, не решилась. Теперь они стояли лицом к лицу. Свет в ванной горел ярко, беспощадно, и в этом свете Николаева видела всё — каждую тень под глазами Шайбаковой, каждую веснушку на её щеке, каждую кудряшку, прилипшую к виску. Футболка на ней была уже спущена, бинт скрыт под тканью, и если бы Вика не знала, она бы не догадалась, что там, под светлой тканью, прячется фиолетовая гематома, которую она сама только что перевязала. Адель смотрела на неё. Взгляд был спокойным, усталым, но в нём не было той закрытости, которая была ещё полчаса назад. Не было защиты, не было привычной колючей усмешки, не было вечного "я справлюсь". — Спасибо. Голос её был тихим, почти шёпотом, и в этой тишине ванной он прозвучал слишком громко. Вика кивнула. Она хотела сказать что-то. Что-то вроде "не за что", или "обращайся", или "в следующий раз не геройствуй". Но слова не шли. Они застревали в горле, потому что всё, что она могла сказать, было слишком мелким, слишком пустым для того, что произошло между ними в этой тесной комнате. Для того, как она стояла на коленях перед Адель. Для того, как её пальцы помнили тепло чужой кожи. Для того, как ладонь фантомно всё ещё грела её плечо даже после того, как убралась. Она просто стояла и смотрела. Шайбакова смотрела на неё. И в этой тишине было всё — и благодарность, и неловкость, и что-то ещё, чему у Вики не было названия. Что-то, что делало воздух плотным, а дыхание — тяжёлым. Девушка чуть приоткрыла рот, будто хотела что-то добавить. Николаева видела, как она колеблется секунду, две, три. Потом губы сомкнулись. Ничего не сказала. Просто стояла, прислонившись бедром к раковине, и смотрела на Вику тем же долгим, тёплым взглядом, от которого хотелось либо остаться, либо убежать. Она решила убежать. Развернулась. Дверь закрылась за ней с тихим, почти неслышным щелчком. В гостевой комнате было темно, только ночник в конце коридора, видимого через открытый вход, отбрасывал пятна на нейтральные белые стены. Она прислонилась спиной, закрыла глаза. Плечо всё ещё помнило тяжесть чужих рук — там, где Адель опиралась на неё, когда ей было больно, когда она устала держать себя сама. Пальцы помнили прикосновение к горячей коже, к гладкому краю бинта. Колени всё ещё ныли от холодного кафеля. Она открыла глаза. Посмотрела на дверь ванной. Под ней всё ещё пробивалась полоска света — узкая, жёлтая, та же самая, что была, когда она подходила сюда полчаса назад. Но теперь она знала, что за этой дверью стоит Шайбакова. С перевязанной спиной. С бинтом, который она намотала своими руками. С тихим "спасибо", которое до сих пор звучало в ушах. Николаева не знала, что это было. Помощь? Жест? Шаг? Она не знала, что будет завтра — снова ли Адель будет улыбаться своей кривой улыбкой и делать вид, что всё хорошо, снова ли она будет стоять в стороне и смотреть, снова ли между ними будет расстояние в полкомнаты и стена из несказанных слов. За дверью щёлкнул выключатель. Полоска света исчезла. В комнате стало совсем темно. Вика оттолкнулась от стены и пошла в спальню. Босиком, по холодному полу, в темноте. И в этой темноте ей было почему-то не страшно. А через сутки она пройдет по этому холодному полу не в домашних тапочках, а в своих кроссовках. В тех же самых, какие скинула в первый день своего нахождения в стенах школы. Адель не выйдет даже проводить.