Соловьиная трель о любви

      «Я влюбился».       Осознание подобно удару молнии — довольно клишировано, несколько иронично, но, что самое главное, отвратительно правдиво. Иллуги готов поклясться, что не планировал влюбляться: какие отношения, когда Дикая Охота наступает, а Фатуи затевают что-то недоброе? Неужели его глупое сердце не могло подать голос в другое время, например, лет через десять, пятнадцать, двадцать?              Хотя, думает Иллуги, двадцать лет это несколько поздновато: вдруг к тому моменту его могила станет частью одинокого острова посреди моря?       К сожалению, любовь та еще злодейка — тут даже угрозы не помогут. Можно, конечно, попытаться запрятать нежеланные чувства куда подальше — вариант более-менее приемлемый, но со своими нюансами. Придется постоянно избегать объект своего воздыхания, а это несколько сложновато, учитывая, что они состоят в одной организации. А еще Иллуги, будучи одновременно хорошим товарищем и отвратительным другом, иногда одалживает лодку у сослуживцев из Пирамиды и отправляется прямиком на остров, потому что «негоже сэру Флинсу постоянно оставаться наедине с собой».       Аргумент самого Кирилла, что одиночество ему по душе, благополучно отправляется в топку при любом удобном случае. Как и многочисленные письма, в которых Иллуги изливает свою душу и желания — несколько наивные, но оттого не менее занимательные. Он, несмотря на свой возраст, в любовных делах полный ноль — признавать это стыдно и немного неловко, ведь вся остальная Пирамида отчего-то уверена, что их «младшенький» — тот еще серцеед. И только самые близкие знают, что Иллуги в отношениях с Ее Величеством работой: постоянные вылазки, ворох ненужных бумаг, еженедельные визиты к Флинсу на остров и многое, многое другое.       Действительно, откуда здесь взяться романтике? Тут только и остается, что помолиться за чужое здоровье — удивительно, как Иллуги все еще не помер от невероятно загруженных трудовых будней и даже выходных. У Светоносцев вообще есть выходные? Или у них ненормированный рабочий график? Этот вопрос требует отдельных исследований, на которые нет ни времени, ни желания.              И даже так это глупое сердце решило заявить о себе подобным образом. Ни стыда, ни совести, ни капли разумного в его поступке нет — провал по всем фронтам.              Сначала он действительно пытается заглушить чувства, загружая себя работой по уши, но довольно быстро понимает, что дело не стоит свеч. Поэтому Иллуги сдается и решает дальше жить с этой влюбленностью. Просто ставит перед собой задачу не слишком сильно показывать ее — Флинс, хоть и кажется весьма догадливым, вышеобозначенным качеством блещет лишь в определенных моментах. В бытовых вопросах он тот еше тормоз — кажется, подобную характеристику Иллуги услышал от Нефер (хотя, наверное, все же от Ягоды) и решил «намотать на ус» (а это парень вобрал от самого Кирилла).              Никита, думает Иллуги, что-то подозревает. Старик кажется тем еще консерватором и противником всего неестественного и противоречащего природе, но иногда выкидывает что-то странное, например:              — Ну, плыви к Кириллу, посмотри, как у него хозяйство идет.              — Флинсу письмо пишешь? Может, лично передашь?              — Развеяться тебе надо, Иллуги. А ну-ка плыви к Кириллу на остров и еду не забудь взять.              Общие знакомые из Нашгорода тоже догадываются о влюбленности Иллуги в своего товарища. Например, та же Нефер, чей пронзительный взгляд и чья елейная улыбка нередко снятся Светоносцу в самых страшных кошмарах. Иногда ему кажется, что хозяйка Куратории разгадала все тайны Тейвата и скоро начнет раскрывать их простому народу за неподъемную плату. Голос Лунного Гимна — Лаума, как она просит себя называть — тоже странно поглядывает на Иллуги, когда тот приходит к ней по делам (нередко с Флинсом под ручку). И встречает, будучи всегда наготове: наверняка животные докладывают ей заранее о посетителе (или посетителях), не забывая рассказать о своих проблемах. Даже Варка — он-то родом из Мондштадта и в Нод-Крае провел не так много времени! — замечает чужую влюбленность и сочувствующе похлопывает по плечу, мол, не расстраивайся, будет и на твоей улице праздник. Из всех, наверное, только Айно не знает всей правды, что несомненно хорошо — она еще ребенок, не надо рушить хрупкую детскую психику.       Иллуги не видит смысла раскрываться перед Флинсом — пусть сам поймет и сделает первый шаг, как это обычно бывает в старинных легендах. Хотя, тут же решает Светоносец, этого не случится: что-то, например, разум, подсказывает, что Кирилл очень далек от романтики — да, он галантен и вежлив, умеет заговаривать зубы и вгонять в краску, но зачастую находится где-то не тут, не в настоящем. Возможно, в прошлом? Иллуги не дурак, понимает, что Флинсу предостаточно лет — иногда его товарищ по оружию использует такие выражения, которые, согласно справочникам и другим ученым книгам, вышли из обихода два-три столетия назад, если не больше. Просто не может точно определить ни возраст, ни расу, учитывая разнообразие народов, населяющих не только Нод-Край, но и Тейват в целом.              А еще будет намного легче, если Кирилл так и не узнает о чувствах «юного господина», что изредка вспыхивают в груди ярче любого фонаря, особенно если Иллуги рано или поздно не вернется с поля битвы. Меньше проблем. Останутся лишь догадки, которые никто не сможет подтвердить — он так никому и не сказал, что происходит с его сердцем всякий раз, когда ловит ответный взгляд или видит едва заметную, но настоящую улыбку на чужих устах.              А все потому, что долг — клятва, принятая при вступлении в Светоносцы — священнее и важнее всего остального. И счастье — личное, от которого Иллуги отказался давным-давно — граничит с виной за то, что он выжил.