Like Animals

      Юнги сел в машину первым. Откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза, позволяя тяжёлой пелене адреналина медленно осесть в грудной клетке. Кажется, это был его самый счастливый день за последние четыре года.       Внутри было так горячо и полно, что дышать становилось невозможно. Казалось, ещё чуть-чуть, и его просто разорвёт изнутри этим сияющим, оглушительным счастьем. Там, на площади Кванхвамун, он смотрел на море из мигающих Арми-бомбочек и чувствовал, как несколько лет разлуки со сценой растворяются в этом общем грохоте сердец.       Дверь снова открылась, и рядом опустился Чимин. Юнги не видел его, но знал это наверняка. Буквально чувствовал его каждой клеткой. И губы сами собой растянулись в мягкой, расслабленной улыбке, когда он уловил знакомый аромат духов.       Но не успел он ни открыть глаза, ни что-то сказать, как почувствовал шевеление рядом, а спустя мгновение у него на коленях, лицом к лицу, оказался Чимин, устроившись так, будто это было для него самым естественным и правильным местом в мире.       — Мне кажется, меня сейчас разорвёт от эмоций, хён, — пробормотал Чимин, вжавшись в Юнги сильнее, и касаясь лбом его лба, опаляя губы горячим и сбивчивым дыханием. — Такое громкое счастье… До сих пор стучит в ушах. Не думал, что меня настолько размотает от выхода на сцену. Внутри всё горит, дышать не могу… хён…       — Я чувствую то же самое, Чимин-и, — пробормотал Юнги, обнимая его за спину и притягивая ближе, сомкнув ладони в замок на его пояснице и открыв глаза. Лицо Чимина было совсем близко: раскрасневшееся, мокрое от слёз, которые тот даже не пытался скрывать, но с глазами, в которых жило счастье. Он выглядел одновременно разбитым и сияющим, и это зрелище отозвалось в груди Юнги той самой волной, что грозила разорвать его на части. — Ты сиял там ярче всех, солнце, — шепнул Юнги ему в ухо, чуть сдвинувшись, чтобы Чимин мог устроиться ещё удобнее на его коленях, впечатавшись в него всем телом так, что между ними не осталось и миллиметра пустоты.       — Ты тоже… — пробубнил Чимин и слегка сдвинул брови, слишком мило надувная губы. — Я видел, как счастливо ты улыбался! Хён… — Чимин обвил руками его шею и запустил пальцы в волосы на затылке Юнги. —…ты счастлив?       — Как никогда, — прошептал Юнги практически одними губами, и коснулся коротким поцелуем виска Чимина. — Ведь теперь, помимо моего тихого счастья, у нас снова есть общее, громкое.       — Я твоё тихое счастье?.. — закусил губу Чимин.       — Ты, — улыбнулся Юнги, чувствуя, как сердце пропускает удар. Сдерживаться больше не было сил. Поэтому он чуть приподнял голову и, встретив сияющий взгляд Чимина, накрыл его губы своими.       Поцелуй получился жадным и отчаянным. Они целовались так, будто пытались выплеснуть в этот поцелуй всё, что накопилось в груди после концерта. Это не была страсть в её обычном проявлении, это было словно возвращение домой, через солёный привкус слёз, через сбитое дыхание, и сквозь гул проезжающих мимо машин.       Юнги всем телом чувствовал, как Чимин дрожит в его руках крупной, нервной дрожью, и никак не мог понять отчего больше: от эйфории, или от того, что накопилось за долгие четыре года. Но скорее всего, это было и то и другое одновременно.       В итоге оторваться друг от друга они смогли только тогда, когда водитель подал голос, сообщая, что скоро они будут на месте. Чимин оборвал поцелуй, судорожно выдохнул воздух носом и тут же уткнулся им в шею Юнги, тяжело дыша, но так и не сползая с его колен, лишь чуть ослабляя хватку на плечах. В салоне повисла тишина, нарушаемая только шумом улиц за окном, но воздух внутри автомобиля всё ещё потрескивал от напряжения.       Правда вот, после этого, оставшиеся минуты до дома превратились для Юнги в настоящее испытание. Каждый поворот и каждая кочка заставляли Чимина сильнее прижиматься к нему, и Юнги сжимал челюсти, считая про себя до десяти, потом до сотни, только чтобы не потерять контроль окончательно. Он не знал, каких высших сил ему хватило доехать и не разложить Чимина прямо на заднем сиденье минивэна, потому что тот, будто специально, всю дорогу с упоением елозил у него на коленях.       А как только они вдвоём переступили порог дома Юнги, Чимин, даже не скинув верхнюю одежду, а только обувь, прижал его к стене, впиваясь в губы жадным, глубоким поцелуем. Движения его были резкими, почти грубыми, лишёнными привычной нежности. Юнги даже растерялся в первую минуту: обычно Чимин не был таким отчаянно-смелым в их отношениях, предпочитая отдавать инициативу в руки своего хёна. Но сегодня что-то в нём не то чтобы сломалось, а будто бы… разжалось. Как пружина, сжатая до предела и наконец свободная.       Юнги утонул в поцелуе, расслабленно откинулся головой на стену, а пальцы сами потянулись к волосам Чимина. Чёрт, он так давно хотел это сделать, ещё на сцене, когда Чимин откидывал голову, открывая линию шеи, а волосы рассыпа́лись по его плечам. И вот теперь они наконец были в его власти: длинные, мягкие, скользящие между пальцев. Юнги вцепился в них, слегка потянул назад, заставляя Чимина запрокинуть голову, и на секунду замер, рассматривая эту картину. Светлые пряди спадали на лоб, прикрывали глаза, щекотали скулы, а сам Чимин выглядел так, будто всерьёз не понимал, насколько это зрелище сводит Юнги с ума.       Он наклонился, жадно вдыхая запах кожи и сцены, прошёлся губами по натянутой коже шеи, чувствуя, как гулко бьётся пульс под губами. Прошёлся языком по кадыку и выдохнул:       — Чёрт, какой же ты горячий…       Юнги поднял голову, ещё раз вглядываясь в тяжело дышащего, стоящего с приоткрытым ртом и прикрытыми глазами Чимина, а потом резко поменял их местами. Прижал того к стене и тут же опустился губами к ключицам, прикусывая их, потом зализывая, и оставляя следы, которые точно будут гореть на теле его персонального божества до утра.       — Хён… хён… — на грани стона бормотал Чимин буквально после каждой его манипуляции и совершенно бесстыдно тёрся о Юнги всем телом. Его пальцы лихорадочно мяли ткань на плечах Юнги, и казалось, он вообще был где-то не здесь, полностью потеряв связь с реальностью. Юнги и сам был близок к этому, поэтому с явной неохотой отстранился.       — Чимин-а, — он снова сжал пальцы в его волосах и с трудом поймал расфокусированный взгляд. В нём было столько доверия и одновременно дикого, первобытного нетерпения, что Юнги шумно сглотнул и мотнул головой, сосредотачиваясь. Он буквально заставил себя говорить ровно, хотя внутри клокотало дикое желание. — Малыш, сначала в душ.       — Но я… — начал было Чимин. Его голос прозвучал сипло, почти неузнаваемо, он облизнул пересохшие губы, видимо пытаясь собрать мысли в кучу, но те, кажется, отказывались собираться. Так что плюнув на это, Чимин лишь прижался теснее, уткнувшись носом в скулу Юнги, и глубоко вдохнул. — Я… не хочу… хён, я сейчас взорвусь, не могу… сделай хоть что-нибудь, прошу тебя… — Он почти хныкал, пока говорил, продолжая тереться об Юнги и тянуться к нему, как котёнок, требующий ласки. Это было настолько откровенно и в то же время трогательно, что по позвоночнику Юнги мгновенно пробежал разряд, а в штанах стало ещё теснее.       — С ума сводишь, — рыкнул Юнги, чувствуя, как тонкая нить самоконтроля уже трещит по швам. Отстранившись, он тут же принялся стягивать с Чимина пиджак: ткань скользнула по плечам и упала на пол. За ним последовала и плотная кофта, сдёрнутая через голову, окончательно растрепав и без того взлохмаченного Чимина. Следом Юнги взялся за ремни на брюках, в то время как Чимин дрожащими, но не менее настойчивыми руками тоже освобождал его от одежды, путаясь в рукавах и длинном подоле.       Когда они оба наконец остались в одном лишь белье, Юнги на мгновение замер, рассматривая Чимина в тусклом свете прихожей. Растрёпанный, с припухшими от поцелуев губами и всё ещё влажными от слёз дорожками на щеках, с горящими глазами… Он был не просто прекрасен. Он был попросту нереален. Юнги снова не удержался и глубоко поцеловал его. А затем, не разрывая контакта, подхватил под бёдра и понёс в сторону душа. Туда, где можно будет смыть всё, что осталось после концерта, чтобы наконец остаться только вдвоём, наедине с их общим, оглушительно-тихим счастьем.

***

      Это был возможно самый быстрый душ в жизни Юнги.       Вода едва успела намочить их обоих, а Чимин уже прижался к нему всем телом. Его ладони лихорадочно заскользили по мокрой коже Юнги. Он умудрился одновременно намыливать и себя и его. Губы Чимина тоже не отставали, находя путь к шее, к ключицам, к мокрым прядям на висках, в то время как Юнги пытался удержать собственное равновесие на скользком кафеле и не дать расшибиться разошедшемуся Чимину, придерживая того за талию.       Юнги никогда не видел Чимина таким. Обычно в их близости вёл он сам, а Чимин доверчиво следовал за ним, нежно и даже временами до сих пор робко раскрываясь навстречу. Но… но сегодня что-то будто перевернулось. Сегодня Чимин горел изнутри так ярко, что сам стал источником огня.       Поэтому как только звук воды стих и пар начал медленно оседать на зеркалах, Чимин, не вытираясь — вода стекала с его плеч, груди, волос, тяжёлыми каплями падая на пол, — потащил Юнги прочь из ванной.       Сам же он только и успел что схватить полотенце, но так и не воспользовался им, продолжая удивляться такой прыткости и раскрепощенности Чимина. Их мокрые ступни громко захлопали сначала по плитке, потом по паркету коридора. Чимин тянул его за собой, не оборачиваясь, крепко сжимая запястье, пока наконец не ворвался в спальню словно ураган.       Не включив свет, и не задержавшись ни на секунду дольше необходимого, Чимин развернулся, и в следующее мгновение Юнги почувствовал, как его толкают спиной на кровать. Матрас мягко принял его в свои объятия, пружины едва слышно скрипнули, и прежде чем Юнги успел перевести дыхание, Чимин забрался прямо на него.       Мокрые волосы коснулись лица Юнги, холодные пряди скользнули по щекам, но он этого даже не почувствовал. Потому что губы Чимина, тотчас нашедшие его, были просто обжигающе горячими. Как и сам поцелуй.       Юнги ответил сразу же, запуская язык Чимину в рот и притягивая его голову ближе рукой. Вторая рука сама собой опустилась на его ягодицу, вдавливая того в себя ещё сильнее, чувствуя как собственный член мгновенно реагирует на трение о член Чимина.       Их поцелуй был настолько отчаянно жадным, долгим и глубоким, что Юнги казалось, что его легкие не выдержат от нехватки воздуха, а мозг расплавиться от их общей температуры тел.       Наконец Чимин отстранился и выпрямился, дыша так, будто пробыл в тренировочном зале часов двенадцать подряд.       Юнги тоже старался отдышаться и сфокусировать поплывший взгляд. В комнате было темно, только свет из коридора падал полосой на край кровати, выхватывая мокрые плечи Чимина, изгиб его спины, блестящую дорожку воды, что всё ещё стекала по коже. Он был прекрасен. Нет, не так. Он был… самим воплощением искушения и порочности. Растрёпанный, мокрый, тяжело дышащий. Скульптурно-прекрасный и изящный. До неприличия возбуждённый и жаждущий. Он смотрел на Юнги сверху вниз, и в его глазах горело нечто первобытное, дикое, долго сдерживаемое и наконец вырвавшееся на свободу.       — Хочу сегодня быть сверху, хён, — выдохнул Чимин, и в голосе его не было и тени сомнения или неуверенности. Только предельная твёрдость и решимость. И Юнги, глядя в эти чёрные, блестящие в тусклом свете глаза, чувствуя, как его собственное сердце колотится где-то в горле, смог только медленно кивнуть, не разрывая зрительного контакта.       Чимин ещё какое-то время смотрел на него сверху вниз, совершенно не двигаясь, только тяжело дыша. И Юнги чувствовал, как от этого взгляда самая настоящая лава разливается по его венам, растекается внизу живота, заставляет мышцы напрягаться в ожидании. Чёрт возьми, он был возбуждён ещё с дороги домой, из-за того, что Чимин елозил у него на коленях в машине, но сейчас… казалось, его возбуждение перешло на какой-то новый уровень. Потому что такая явная, красноречивая уверенность Чимина в себе, в том, что он делает и собирается сделать, горящая в его глазах, делала с Юнги нечто невероятное.       Ему казалось, будто он заново узнаёт Чимина. Не было больше того нежного, иногда застенчивого парня, который обычно опускал ресницы и доверчиво отдавался в его руки. О, нет… Теперь перед ним был другой человек. Смелый, жадный, берущий то, что хочет без тени сомнения. И этот новый Чимин заводил его до предела, до звона в ушах, до дрожи в кончиках пальцев, до осознанного безумия.       Наконец, Чимин отмер и вновь накинулся на его губы с поцелуем. Целовал жарко, жадно и собственнически. Так уверенно, напористо, что кружилась голова. Язык врывался в рот без спроса, исследуя, завоёвывая, напоминая Юнги, кто тут сегодня главный. Зубы прикусывали нижнюю губу, достаточно сильно, чтобы послать импульс боли, смешанной с удовольствием, прямо к ноющему без внимания члену.       Юнги глухо застонал Чимину в рот, чувствуя, как контроль над ситуацией ускользает будто песок сквозь пальцы. Но самое удивительное было в том, что он не хотел его возвращать. Сегодня он хотел отдаться. Позволить этому маленькому, безумному вихрю, сидящему на его бёдрах, делать всё, что тот только захочет.       Он даже потерял счёт времени, утопая в поцелуе, продолжая ласкать ягодицы Чимина и чувствовать, как тот трётся о его возбуждение своим. Движения эти были медленным и тягучими. Чимин вёл бёдрами плавно, с нажимом, совершенно точно зная что делает и как это действует на Юнги.       В комнате было слышно только их тяжёлое, сбившееся дыхание, влажный звук поцелуев, и тихий скрип матраса от каждого движения Чимина. За окном спальни шумел Сеул, но здесь, в этой темноте, существовали только они двое. Спустя кажется целую вечность Чимин вновь оторвался от его губ и выпрямился, давая Юнги шанс вдохнуть и прийти в себя от такого натиска.       Сфокусировав взгляд, он снова увидел перед собой растрёпанного, ещё слегка мокрого, с припухшими от поцелуев губами, Чимина. Тот вновь смотрел на него сверху вниз, а на его губах медленно расцветала улыбка. Счастливая, пьянящая, свободная.       — Ты мой, хён, — выдохнул Чимин. — Сегодня ты только мой.       Юнги улыбнулся в ответ и скользнул ладонями вверх, к пояснице Чимина, притягивая того ближе, хотя казалось ближе было уже некуда.       — Всегда только твой, Чимин-а, — ответил он, убирая влажную порядку волос с его лица и не в силах отвести взгляд. — Всегда.       Чимин на это буквально засветился, расцветая ещё более яркой улыбкой. Вроде бы той самой, от которой у Юнги всегда перехватывало дыхание, но… в то же время какой-то другой. В ней практически не было привычной мягкости, зато было… торжество. И самая настоящая гордость.       Не переставая улыбаться, Чимин сполз с Юнги. Нарочито медленно, с максимальным контактом тел, заставляя Юнги задерживать дыхание от этого мучительного, сладкого трения. Буквально в несколько движений Чимин оказался у прикроватной тумбочки.       Юнги слышал, как там что-то звякнуло, слышал, как Чимин нетерпеливо шуршит внутри, наконец вытаскивая то, что искал. Схватив тюбик со смазкой, Чимин торопливо, будто куда-то опаздывал, вернулся на своё законное место: прямо на изнывающий член Юнги. Опустился на него плавно и уверенно, не забыв качнуть бёдрами, и Юнги закусил губу, чувствуя, как по позвоночнику пробегает знакомая судорога.       Чимин же снова поймал его взгляд, медленно облизнулся и отщёлкнул крышку: звук показался оглушительным в тишине спальни. Юнги было потянулся к тюбику, собираясь как и всегда подготовить Чимина…       Но совершенно внезапно получил по рукам.       Уставившись на Чимина, Юнги не смог сдержать удивлённого выдоха. Брови сами собой поползли вверх, а в груди что-то ёкнуло, перевернулось, и тут же сжалось в тугой узел. Чёрт, это… это было слишком горячо.       — Я сам, — выпалил Чимин, огромными глазами смотря на Юнги. Его голос дрожал, но глаза горели решимостью и каким-то подростковым бунтарством. И хотя на щеках всё равно проступал смущённый румянец, а кончики ушей стали буквально пунцовыми, было заметно что дыхание Чимина сбивалось не только от волнения, но и от нетерпения и жгучего желания.       И от этого контраста, от этого нового Чимина, такого смелого и такого уязвимого одновременно, от одной мысли о том, что тот собирался сейчас… сам… готовить себя для Юнги… ему казалось, что ещё чуть-чуть, и собственное сердце просто остановится, не выдержав.       Юнги медленно опустил руки на одеяло жестом полнейшей капитуляция и полного доверия, продолжая удерживать с Чимином зрительный контакт.       — Только смотри на меня, — попросил Юнги, и сам не узнал свой хрипловатый, низкий голос. Это была не просто просьба, это была мольба. Потому что он хотел видеть каждую эмоцию, которая будет отражаться на этом прекрасном лице. Хотел запомнить этот момент на всю жизнь. Хотел насладиться таким Чимином по полной.       Чимин сглотнул, закусил губу, но взгляд не отвёл. Даже когда его чуть дрожащие пальцы потянулись вниз, чтобы начать то, чего он никогда не делал самостоятельно перед Юнги.       В комнате повисла тишина, наполненная только их общим прерывистым дыханием. Юнги видел, как Чимин сильнее сжал зубами губу, как на лбу выступила испарина, как мышцы пресса напряглись от непривычной позы. Видел румянец, спускающийся к шеи. Видел, как Чимин буквально боролся с собой: со своим стеснением, с желанием сделать всё правильно, и с тем самым огнём, что горел в нём всё это время.       Спустя всего несколько минут, Чимин задышал чаще, облизнул пересохшие губы и качнувшись вперёд, упёрся свободной ладонью Юнги в грудь. Юнги не видел, что сейчас делали маленькие пальчики внутри Чимина, но слишком хорошо мог это представить, ловя каждую смену эмоций на его лице.       — Чимин-а, — благоговейно выдохнул Юнги, с силой сжимая в пальцах одеяло, чтобы сдержать себя и не коснуться. — Ты невероятный.       — Т-ты… ты тоже, хён, — прошептал Чимин. — Смотри… смотри только на меня.       И как только эти слова сорвались с губ Чимина, тот вытащил пальцы. Движение было резким и нетерпеливым, он судорожно вдохнул воздух носом, так, будто до этого нырял в ледяную воду и вот наконец вынырнул на поверхность. Воздух со свистом ворвался в его лёгкие, но не вышел обратно. Чимин задержал дыхание, и Юнги тоже неосознанно перестал дышать.       Чимин привстал, и в движениях засквозила лёгкая неловкость. Но он не остановился и не отвёл глаз. Лишь уверенно обхватил пальцами до боли каменный член Юнги.       Прикосновение было горячим, влажным, и таким долгожданным, что от него у Юнги свело внизу живота и он глухо простонал, сильнее сжимая пальцами ткань. Он видел, как пальцы Чимина сомкнулись у основания его члена, как тот примеривался, всего на несколько секунд отведя взгляд. В комнате не было светло, но Юнги всё равно видел всё. Каждое движение, каждую дрожь, каждое сомнение на лице, которое тут же сменялось решимостью.       А потом… Чимин наконец начал опускаться. Плавно и чертовски медленно.       Так медленно, что каждая секунда растягивалась в вечность. Юнги чувствовал, как головка встречает сопротивление, как мышцы Чимина напрягаются, принимая его, как горячая тугая теснота смыкается вокруг него, миллиметр за миллиметром.       Он не помнил, когда в последний раз дышал. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли тёмные круги, но он не мог, просто не мог сделать вдох, потому что боялся пропустить хоть мгновение. Боялся упустить на лице Чимина малейшее изменение. Боялся, что собственным громким дыханием заглушит прерывистое дыхание Чимина, его тихие, короткие полустоны.       Чимин же опускался всё ниже, и его лицо в полумраке было прекрасным в своей уязвимости. Глаза зажмурились на мгновение, когда напряжение достигло пика, ресницы его дрогнули, испарина на лбу смешиваясь с каплями воды от волос, что всё ещё не высохли после душа.       — Чимин-а, — выдохнул Юнги, но в то же мгновение Чимин опустился до самого основания.       Оба замерли.       Мир за окном перестал существовать. Сеул, с его огнями и шумом, исчез. Концерт, толпа, годы разлуки со сценой… всё это стало далёким, неважным, потому что здесь, в этой темноте, было только это. Только они. Только то, как Чимин сидел на нём, тяжело дыша, с закрытыми глазами и дрожащими ресницами. И то, как горячо и тесно было внутри него.       Юнги не двигался. Он лежал, вцепившись пальцами в одеяло, чувствуя, как каждая мышца напряжена до предела, как пот стекает по вискам, как перед глазами плывёт от желания. Но он ждал. Давал Чимину время. Уступал ему тот контроль, который он так отчаянно хотел получить сегодня.       — Ты как? — всё-таки спросил Юнги спустя время. Собственный голос сел до шёпота, почти неразличимого в тишине. — Скажи мне, Чимин-а.       Чимин медленно открыл глаза. Кажется… в них стояли слёзы. Юнги не знал, были ли они от переполнявших эмоций, или от остроты ощущений или от того самого тихого счастья, что разрывало его самого изнутри. Чимин смотрел на него. И улыбался. Растерянно, счастливо, пьяно.       — Внутри так… — выдохнул Чимин, и голос его сорвался, переходя в короткий стон. — Х-хён… я… я чувствую тебя всего. — Он пошевелил бёдрами, совсем чуть-чуть, будто на пробу, а у Юнги потемнело в глазах. Из горла вырвался глухой, низкий звук, который даже не был похож на стон, скорее на хриплый рык.       — Давай, малыш. — выдохнул Юнги. — Двигайся. — Голос его сейчас был слишком низким даже по собственным меркам, и он постарался передать в нём всё то желание, которое уже невозможно было сдерживать, и всю ту нежность, от которой сжималось сердце. Пальцы, вцепившиеся в ткань, уже наверно побелели от напряжения, но он так и не шевелился. Не позволял себе. Потому что сегодня был день Чимина. — Покажи своему хёну, как ты умеешь доминировать. — закончил Юнги с мягким, но намеренно дразнящим вызовом.       Чимин вспыхнул снова, Юнги видел это даже в полумраке: как жар разливается по щекам, спускается на шею, добирается до самой груди. Смущение боролось в Чимине с решимостью, и это зрелище было таким прекрасным, таким порочно-невинным, что Юнги на полном серьёзе рассматривал мысль, что его сердце не выдержит этого.       Но решимость одержала победу, и Чимин послушно кивнул. Коротко и отрывисто, словно боясь, что если замешкается, смелость попросту ускользнет. Он слегка откинулся назад и упёрся ладонями в бёдра Юнги. Пальцы его ощутимо дрожали, но хватка была крепкой.       Чимин глубоко вдохнул и сделал первое движение. Медленное. Плавное. Бёдра приподнялись, и опустились обратно, сжимая Юнги в себе, и у Чимина вырвался стон. Отчаянный. Громкий. Горячий. Он прорезал тишину спальни, и от этого звука у Юнги свело все мышцы разом.       Юнги простонал с ним в унисон, с трудом сдерживая себя, чтобы не прикрыть глаза от прошившего тело удовольствия. Он сильнее впился пальцами в ткань под собой, сжимая её так, что, казалось, вот-вот порвёт. Кто бы знал, как сильно ему сейчас хотелось сжать Чимина в объятиях, притянуть к себе, перехватить инициативу и качнуть бёдрами навстречу, входя в него размашисто и глубоко. Хотел перевернуть их, оказаться сверху, взять всё в свои руки. Хотел целовать его, кусать, шептать на ухо слова, которые были предназначены только одному человеку на этой планете.       Но он не делал всего этого. Он хотел дать Чимину возможность самому находить свой собственный ритм, самому решать, как быстро двигаться, как глубоко, и как долго.       И Чимин двигался. Сначала медленно. Почти благоговейно. Каждое движение было выверенным, чувственным, он смотрел на Юнги сверху вниз, и был божественно прекрасен. Юнги изучал его, будто знакомился заново. Этот идеальный изгиб шеи, эти сводящие уже десяток лет с ума губы, приоткрытые и дрожащие. Сведённые от напряжения брови. И милейший румянец, который никак не хотел уходить с его щёк.       — Хён, — рвано выдохнул Чимин, остановившись, судорожно сведя колени и сжав член Юнги внутри с ещё большей силой. — Я… я не могу…       — Можешь, — уверенно прошептал Юнги, отрывая руку от одеяла и максимально бережно касаясь пальцами скулы Чимина. Тот сразу прильнул к его ладони, тяжело дыша и то и дело облизывая губы. — Ты так хорошо справляешься, Чимин-а. Такой старательный. Такой прекрасный. Давай, малыш. Не останавливайся.       Чимин зажмурился, откинул голову назад, открывая тем самым взору Юнги свою изящную шею, и начал двигаться снова, постепенно ускоряясь. В итоге его ритм стал чаще, а движения резче и откровеннее. Он больше не пытался быть осторожным, он просто брал то, что хотел, то, что ему было нужно. А Юнги умирал, не в силах отвести глаз, не зная куда смотреть. Ему хотелось запечатлеть в памяти всё. И лицо Чимина, полное блаженства, и его длинные волосы, в беспорядке рассыпанные по плечам. Его грудь, которая ходила ходуном от рваных выдохов и вдохов. Напряжённый живот и этот чертовски соблазнительный, твёрдый член, с влажной, раскрасневшейся головкой.       А эти звуки, которые издавал Чимин… Юнги ловил каждый из них, боясь пропустить хоть один. Потому что они были настолько неприличными в своей откровенности, что он буквально чувствовал, как они проходят сквозь него разрядом, заставляя сердце бешено биться. Каждый стон, каждый прерывистый вздох был как удар по его нервам, по сознанию, по последним остаткам самоконтроля.       Юнги впивался пальцами в одеяло и сжимал челюсти, чувствуя, как пот стекает по вискам. Как же хотелось коснуться, как же сильно жгло губы от желания поцеловать. Он сейчас чувствовал себя идущим по пустыне путником. Жаждущим путником, который видел перед собой оазис-мираж, но никак не мог до него дотянуться. И он жаждал, да, но…       Но ещё сильнее он хотел видеть, как Чимин перед ним раскрывается, как тает от близости и контроля, как становится смелее с каждым движением. Потому что наблюдать за Чимином сейчас — таким свободным, таким жадным до ощущений, таким счастливым — было самым эротичным из того, что Юнги когда-либо видел и самым желанным.       Но как бы Юнги не хотел продлить это действо навечно, он всё равно уже был на пределе.       Он чувствовал это каждой клеткой своего тела. Чувствовал, как напряжение достигает точки невозврата, как где-то глубоко внутри скручивается тугая, горячая пружина, готовая разорваться в любой момент. Каждое движение Чимина, каждое его дыхание, каждый сорвавшийся с губ стон приближали тот самый миг, когда самоконтроль станет полностью невозможным.       Но Юнги видел и то, что Чимин тоже был на грани.       Тот двигался уже не так плавно, как в начале. Его движения стали рваными, бёдра то вскидывались вверх, то опускались, будто искали нужный угол, то срывались на слишком быстрый ритм, то снова замедлялись, потому что Чимин скорее всего отчаянно пытался оттянуть то, что неизбежно приближалось. Он кусал губу так сильно, что она припухла и покраснела. Ресницы его дрожали, глаза закатывались, а голова то и дело падала назад, открывая длинную линию шеи, по которой катились капельки пота, заставляя Юнги хотеть слизать каждую.       Член Чимина был твёрдым, напряжённым, практически вплотную прижатым к животу, и каждый раз, когда Чимин опускался на Юнги, тот дёргался и влажная головка оставляла блестящий след на коже. И это зрелище было для Юнги почти болезненным в своей красоте, потому что в нём читался слишком отчаянный, ничем не прикрытый голод…       С трудом отцепив затекшие от напряжения пальцы одной руки от ткани, Юнги потянулся вниз. Он хотел коснуться Чимина, обхватить его член ладонью, провести большим пальцем по головке, почувствовать, насколько тот сейчас был горячим и влажным. Дать Чимину то небольшое дополнительное трение, которое наверняка бы отправило его наконец за край. Юнги слишком сильно хотел увидеть, как тот ломается от наслаждения. Хотел уже услышать тот самый звук, который Чимин всегда издаёт, когда кончает.       Его пальцы были уже в считанных миллиметрах от цели. Он почти чувствовал жар, исходящий от члена Чимина, уже предвкушал, как тот сбивчиво выдохнет от прикосновения. Но…       Но как только его пальцы почти коснулись цели, его руку перехватили сильные, торопливые пальцы Чимина. Они сомкнулись на его запястье с такой силой, что кажется что-то хрустнуло. Он сжал так, что стало даже немного больно, но эта боль прожгла Юнги насквозь. Ударила прямо в низ живота, и заставила сердце пропустить удар.       — Не смей! — вырвалось из груди Чимина. Его голос был практически неузнаваемым. Хриплым, низким и рваным. В нём не осталось ничего от того мягкого, иногда стеснительного Чимина, которого Юнги знал так хорошо. Это был голос того, кто находится на грани, кто балансирует на острой кромке удовольствия и отказывается упасть в пропасть, не получив последнего, самого главного приза.       — Я… я сам… я уже… ох, я… чёрт… хён!       Чимин сжал его руку ещё сильнее, пальцы впились в запястье так, что ногти оставили отпечатки на коже. И при этом всём Чимин не переставал двигаться. Бёдра его ходили вверх-вниз с нарастающей скоростью, и каждый раз, когда он опускался до самого основания, из его горла вырвался звук, похожий на всхлип.       Юнги снова замер, стараясь хотя бы дышать. Не потому что не мог освободиться, а потому что эти всхлипы, эта хватка, эта непоколебимая решимость взять всё самому, дойти до конца самостоятельно, не позволяя Юнги вмешиваться… Это в прямом смысле сносило крышу.       — Тогда сделай это, — выдохнул Юнги хрипло, и внезапная опасная глубина в его собственном голосе заставила вздрогнуть не только Чимина, но и его самого. — Кончи для меня, любовь моя. Я хочу это видеть.       Чимин зажмурился. Губы его задрожали, а голова запрокинулась назад. Он замер на одно долгое, бесконечное мгновение, сидя на Юнги, сведённый судорогой удовольствия, которая скорее всего уже была почти невыносима.       — Нет, не… смотри, — тихо выдохнул он, наконец. — Хён, пожалуйста… не смотри, иначе я…       — Не могу не смотреть на тебя. Ты моё всё. — твёрдо сказал Юнги. Его голос не дрогнул, хотя внутри и сжалось от очередного витка неуверенности Чимина. — Ты моя муза… моя жизнь. Давай, Чимин-и. Я не отведу от тебя глаз ни на секунду.       И Чимин сдался. Он начал двигаться снова: быстро, отчаянно, без всякого ритма, просто насаживаясь на Юнги с такой силой, что кровать скрипела без остановки и кажется даже двигалась по полу. Свободной рукой Чимин вцепилась в плечо Юнги, его ногти впились в кожу, наверняка оставляя следы, но никому не был до этого дела. Глаза Чимина были закрыты, а губы наоборот приоткрыты, и он был прекрасен, как порочный ангел, упавший на землю из-за своей неземной красоты.       — Юнги… хён… я… я сейчас… сейчас…       — Я знаю, — прошептал Юнги, чувствуя, как тело Чимина начинает дрожать, как его мышцы сжимаются вокруг члена, и всё пульсирует внутри. Как дыхание становится всё чаще и обрывестей. — Я с тобой, Чимин-и. Я рядом. Давай, мой хороший…       И тогда Чимин кончил. Резко, с громким, сорванным стоном, выгнувшись дугой и пачкая живот Юнги. И всё это время он продолжал сжимать его запястье. Пальцы разжались только тогда, когда последняя судорога прошла по его телу, оставляя его дрожащим, мокрым, и кажется абсолютно опустошенным.       Юнги ждал. Смотрел на это невероятное зрелище и держался из последних сил. А когда взгляд Чимина наконец сфокусировался на нём, Юнги тут же обхватил его голову ладонью, резко притянул к себе, и впился в его сладкие губы долгожданным поцелуем. Вторая ладонь торопливо сжала его бедро, и Юнги с упоением сделал несколько размашистых толчков, зажмуриваясь, и кончая внутрь следом за Чимином, громко и глухо простонав прямо тому в губы.       А спустя всего несколько секунд, когда Юнги оборвал поцелуй, Чимин рухнул прямо на него, уткнувшись лицом в шею, и замер. Он тяжело дышал, всё ещё коротко вздрагивал всем телом, а его сердце билось так сильно, что Юнги чувствовал каждый его удар своей грудью.       Юнги ослабил хватку на бедре Чимина, погладил его по тому месту, которое так сильно сжимал и скользнули рукой выше. Медленно, осторожно провёл ладонью по мокрой спине Чимина вверх, потом снова спустился вниз и крепко обнял его, прижимая к себе.       — Ты такой молодец, — прошептал он прямо в ухо, тут же целуя Чимина в висок, потом в скулу, и наконец в уголок губ, гладя его свободной рукой по влажным волосам. — Мой хороший. Так красиво кончил для меня.       Чимин смущённо фыркнул, и ещё сильнее вжался в Юнги.       — Ненавижу тебя, — пробубнил он.       — А я люблю, — ответил Юнги. — Очень сильно люблю тебя, Чимин-а.

***

      Юнги уже почти засыпал под тихое, почти мурлыкающее сопение Чимина под боком.       Тело было тяжёлым, приятно разморённым, а где-то глубоко внутри ещё пульсировала эйфория прошедшего вечера. Почти такая же сильная, как сразу после концерта, но теперь уже не обжигающе-острая, а мягкая и согревающая.       Он лежал на спине, чувствуя приятный вес Чимина на себе, слыша, как его дыхание постепенно выравнивается, становится глубже и спокойнее, и ощущая, как каждый выдох тёплой волной окатывает собственную ключицу. Пальцы Чимина, такие нежные и расслабленные, спокойно лежали у него на груди, а одна нога была собственнически закинута поперёк него.       Недавно к ним пришел ещё и Тан. Юнги даже не заметил, когда кот умудрился просочиться в спальню, видимо тот дождался момента, когда шум стих, и решил, что можно возвращаться на своё законное место. Свернувшись мягким, меховым клубком в их ногах, Тан громко, довольно мурчал, будто говоря всем своим видом, что всё в мире правильно: хозяева дома, пахнут счастьем и друг другом, и можно наконец-то просто спать.        Юнги был уверен, что Тан думает именно так, потому сам думал так же. Потому что чувствовал себя самым счастливым человеком во всей вселенной в этот момент.       И нет, не только лишь потому, что они только что занимались любовью. И не потому, что концерт удался, а толпа была огромной и любящей. А потому, что всё это было одновременно. Потому что под боком сопел Чимин, потому что в ногах урчал Тан, и можно было просто лежать в темноте, слушать чужое дыхание и знать, что всё это принадлежит тебе.       Но всё же надо было решить один вопрос, пока сон полностью не забрал его в свои объятия. Юнги вздохнул и открыл глаза. В голове уже прокручивалось завтрашнее расписание.       — Чимин-и, солнце, — позвал он тихо, почти шёпотом, чтобы не нарушить ту хрупкую, уютную тишину, что окутывала спальню. — Завтра поедем сразу отсюда или хочешь вернуться домой?       Чимин лениво пошевелился, и тихо мурлыкнул, как Тан, которого зачем-то разбудили в самый разгар сладкой дремоты. Тёплая ладошка скользнула по груди Юнги выше, и Чимин придвинулся ближе, теперь почти полностью заползая на него всем телом.       — Никуда не хочу, хён, — сонно пробормотал он сладким, тягучим голосом. — Никуда. Буду здесь. С тобой.       Его дыхание вновь стало ровным почти сразу же, но пальцы продолжали лениво водить по груди, не желая окончательно проваливаться в сон. Юнги улыбнулся в темноте.       — Хорошо, — прошептал он, протягивая руку к тумбочке и нашаривая на ней планшет контроллера. Смахнув блокировку, он передвинул ползунок будильника в приложении управления домом. Нужно было проснуться пораньше, чтобы успеть предупредить менеджера, что их с Чимином необходимо будет забрать из его дома.       Положив планшет обратно, Юнги снова расслабленно откинулся на подушки. Удовлетворённо улыбнулся, чувствуя, как напряжение последних недель — бесконечные репетиции, подготовки, переживания, — наконец отпускает его. Чмокнул Чимина в макушку, вдыхая знакомый запах, и прошептал:       — Спи. Завтра с утра приготовлю твой любимый пибимпаб.       Чимин что-то пробормотал в ответ, неразборчиво, сонно, но Юнги уловил в этом бормотании что-то очень похожее на «люблю». Или на «спокойной ночи». А может, тот сказал и то, и другое одновременно.       Юнги снова закрыл глаза и позволил себе наконец провалиться в сон.