Ловушка

      23 марта, 17:10              Первый раз, когда он задумывается о том, что Гермиона Грейнджер грёбаная психопатка, стал момент на втором курсе, когда она опозорила его перед всеми своим грязным ртом. С тех пор он перестал считать.       Он всегда думал, что она вполне могла бы оторвать ему яйца просто за то, что он существует, но почему-то сейчас тянет его за руку и что-то кричит. Голова гудит от противного, хрустящего звука.       Хлоп. Щёлк-щёлк. Хлоп.       Он водит головой, пытаясь уловить по движению её губ срывающиеся слова, но терпит очередную неудачу.       Отчего-то, в её глазах почти отчаяние и отчего-то это ему не нравится. В глазах, как озёрца стеклянная пелена из невыплаканных слёз. Он пробует скривить рот, показать, что её эмоции делают только хуже, но яркая вспышка света отбрасывает его куда-то, выдёргивая из холодных пальцев Грейнджер. Всё вокруг погружается во тьму, и последнее, что он помнит — ужас в её глазах.              25 марта, 01:32              Когда он просыпается, первое, что чувствует — прохладу, обволакивающую его тело и запах антисептика. За последние четыре года этот запах стал настолько знакомым, что он привычно пытается перевернуться на живот и дотянуться до палочки на своей тумбочке. Пальцы скользят по грубой ткани, под которой чувствуется что-то тёплое. Он открывает глаза и хмурится.              Ладно, с Гермионой Грейнджер точно что-то не так, иначе какого чёрта она сидит рядом на его кровати и не сводит с него глаз?              — Я что, умер?              Она фыркает и качает головой, в её взгляде одно облегчение и он с ужасом опускает глаза на свои руки — на месте. Осторожно приподнимает одеяло — здесь тоже есть все конечности.              — Что…              — Тебя ранили, — отвечает она. Глаза широко открыты.              — Ага, похоже на то, — он проводит ладонью по волосам. Всё ещё не понятно, чего она тут торчит. Он знал, что иногда она помогала близняшкам Патил перевязывать раненых, но оглядевшись, видит полупустой лазарет.              — Ты… — она обрывает себя на полуслове, сжимая губы в тонкую линию. Они сплошь покрыты тёмными корками, прокусаны до припухлых островков. Он не знает этого её выражения; помнит только как она смотрела на него с отвращением и презрением, позже — с вынужденным терпением, но ещё сомневаясь. Но никогда так. Когда он понимает, как она смотрит, его грудь ходит ходуном от надрывного кашля, царапающего горло словно острые когти. Он поднимает взгляд и ему хочется встряхнуть эту жалкую куклу: белое, фарфоровое лицо почти светится в неверном свете луны. Ему не нужна жалость. Особенно её.              — Так что ты тут забыла?              Её губы ломаются в кривую «о», он видит дрожащий отсвет свечи на её нижней губе; она сжимает её зубами и отводит взгляд. Качает головой, усмехаясь куда-то вниз и встаёт. Он провожает её пустым, ничего не значащим взглядом. Последнее, что он слышит, это заглядывающие в комнату шёпотом слова Грейнджер «ничего не изменилось» и снова проваливается в темноту, мягко протянувшую ему свои щупальца.              25 марта, 14:15              Поттер стоит как девственница перед первым сексом и мнётся уже несколько минут.              — Пришёл проверить не сдох ли я? — Драко знает, что пока он ценен, за него будут бороться даже такие ярые ненавистники Малфоев, как Уизел, хоть он в этом никогда и не признается. Он не мог назвать момент, когда всё стало именно так — они с Поттером разрабатывают операцию, Грюм одобрительно кивает и все счастливо выдыхают, что не нужно напрягать извилины.              Он думает, что если бы не война, то обязательно бы стал крутиться внутри Министерства, прямо как его отец. Говорить, смотреть пристально, выбирать выражения, сохранять секреты и вдавливать уродов ниже плинтуса. Хорошее было бы время, но оно давно утекло сквозь пальцы.              От воспоминаний о Люциусе во рту появляется неприятный кислый привкус, он выдёргивает их из себя словно гнилой росток и смотрит, как Поттер глубоко вздыхает, проводит ладонью по своим взлохмаченным волосам и наконец открывает рот:              — Тебя ранили…              — Грейнджер сказала.              — Да, — он прокручивает палочку в руках, поправляет очки на носу. Как всегда, худой и измождённый, словно навесил на себя всю боль мира и от этого исчезает понемногу каждый день. Внутренне Драко ухмыляется, но внешне остаётся поразительно и лениво спокоен. Впрочем, он давно перестал волноваться. Последний раз волнение разрывало его на части и превращало в груду дерьма, которое не могло справиться с собственным страхом потерять Нарциссу. Он её потерял, о чём можно говорить более?              — Что ты помнишь?              Драко поднимает удивлённый, слегка любопытный взгляд на всё-ещё-не-спасителя-мира и проводит языком по внутренней стороне щеки. Возможно, это проверка и очередная параноидальная ловушка Грюма. Ему не привыкать, поэтому он рассказывает всё, что помнит до момента, когда тьма поглотила его.              — Хорошо, — Поттер кивает и уходит напоследок бросив, что скоро новое задание и разлёживаться времени нет. Типичный придурок.              Драко чувствует себя пылинкой, унесённой ветром истории, той, которая никак не может найти себе место в этом грёбаном аду.              27 марта, 20:48              Он слышит плотное перешёптывание. Дверь приоткрыта совсем немного, так, что и лист бумаги едва проскользнёт, но он всё равно слышит обрывки.              — … а если так и останется? Я даже не знаю, когда он…              — … придумаем. Не волнуйся, Невилл уже ищет…              — …каждый день…              — Просто будь осторожна, Гермиона.              Он не выдерживает и распахивает дверь. Всё же, мама учила его, что подслушивать плохо. Он окидывает цепким взглядом их переговорную комнату, где сидит почти каждый вечер перед листом пергамента и слушает тупые предложения идиотов из красного факультета. Хотел бы он, чтобы факультеты ещё были, но в условиях войны это невозможно.              Хрустящая боль привычным хлопком простреливает виски, когда его взгляд касается лица Грейнджер. Мутные капли стекаются во внутренние уголки её глаз. Он думает, что, наверное, это больно — сдерживать эмоции, когда ни черта не смыслишь в окклюменции. Всегда ли она была такой? Он мало что помнит. Воспоминания о ней тёмным мазутом растекаются в сознании, но конкретные части уплывают. Он помнит только, что её предложения иногда оказываются вполне ничего и что она слишком эмоциональна, когда не нужно. Но сейчас… Он проводит языком по верхним зубам и смотрит на неё безразлично.              — Грейнджер, — она вскидывает голову, как воробей — встрёпанный и настороженный. — Ведьмы, вообще-то, умеют плакать. Можешь не сдерживаться.              Он делает небрежный жест рукой и видит, как Поттер вскакивает.              — Закрой свой рот, — шипит он, а губы Драко растягиваются в злую усмешку. Пожимает плечами и садится на продавленный, убогий диван, раскладывая перед собой карту, испещрённую множеством мелких чёрных точек. Вот столько стало этого отребья. Стольких нужно прикончить, чтобы обрести хоть какой-то покой. Малфой в это, конечно, не верит, но без веры продолжать двигаться невыносимо.              Тихий выдох. Краем глаза он видит, как Грейнджер сжимается ещё больше, видит на её плече руку Поттера и на мгновение закрывает глаза. Боль усиливается, но Лонгботтом сказал, что после ранения — это норма. Он только надеется, что тот перерос собственную тупость и хоть что-то смыслит в колдомедицине. Как бы то ни было, он единственный, кто имеет какие-то представления о проклятиях, которые они получают от Пожирателей. Выбирать не приходится.              Поттер грузно падает рядом. Диван — это жалкое нечто в разрушенном мире — привычно издаёт жалобный скрипучий звук. Луна вычерчивает узоры на тёмном дереве низкого стола.              Дыхание Грейнджер становится совсем не слышным, когда она с уже прямой спиной садится напротив него. Её голос звучит отстранённо, но кажется, она всегда была такой — высокомерной, с едко приподнятым подбородком.              Он замечает, что её взгляд только мажет по нему, но никогда не останавливается.              10 апреля, 07:12              Когда его бёдра ударяются о её ягодицы вместе с хлопком в голове, она сдавленно выпускает воздух, как несколько раз использованный воздушный шарик. Извивается в его руках змеёй, отталкиваясь дальше. Он изучает как свет растекается по её белой спине, стекая ниже, обводя полукружия мягкой груди. Его темп замедляется, но потом он собирает её вьющиеся завитками волосы в кулак и дёргает на себя. Тихий всхлип будит в нём горящее чувство внутри, и он не сдерживает ругательств.              Это происходило уже не раз и всегда после громкого хлопка он оказывается перед ней, сзади неё, на ней.              — Скажи мне, — шепчет она, но он продолжает смотреть как её шея с прилипшими завитушками на затылке покрывается красными пятнами. Он ускоряется, она всё больше выгибается и поддаётся вперёд, соскальзывая с его члена. Он шипит, когда холодный воздух соприкасается с разгоряченной плотью.              Она быстро уходит в ванную, тихо прикрывая за собой дверь. Последнее, что он слышит — её всхлип отчаяния. Это происходит всегда после её просьбы что-то ему сказать. Но он не знает, что именно, чтобы она не ушла.              В первый раз он просто замер в шоке, удивляясь происходящему. Не то, чтобы он был против секса, но хотелось бы контролировать процессы. Она повернулась к нему и увидев его выражение лица, быстро ушла. Тогда он подумал, что сходит с ума и Грейнджер точно психопатка раз позволяет трахать её. Она же просто его терпела; как и он.              Иногда ему кажется, что время — комок выдуманных грёз. Он чётко помнит кто он есть, кем он будет и кем является сейчас. Драко Малфой, дезертир и жалкий неудачник, в которого по словам Лонгботтома попало проклятье Мальсибера и хлопки и боль в голове, сводящие с ума — лишь его последствия.              Что он помнит наверняка? Что война идёт бесконечно долго (четыре года), что его мать давно стала ужином мерзкой змеи безносого, а отец, наверное, сошёл с ума. Но это не точно, ведь так? Последний раз он видел его, когда тот кричал ему в спину проклятия и держал за руку вырывающуюся мать.              Он помнит грязную клетку, пропахшую потом, кровью и испражнениями. Настороженный взгляд Грейнджер и тёплые толчки её магии, пульсацией затягивавшие в очередной раз его сломанный нос или рёбра.              Помнит её палочку под лопатками и недоверие. Как она сглотнула и сказала, что он хочет перейти на сторону Ордена. Если бы только она знала, что единственное, чего он хочет, это разъебать весь этот чёртов мир нахрен. Но он молчал и смотрел исподлобья на Потного и Уизела, стоявших будто чёртовы герои. Он помнит, как его едва не стошнило им под ноги.              Как в его постели оказалась Гермиона Грейнджер — он знает только из её невнятных слов, из которых понятно лишь одно — что это ничего не значит.              10 апреля, 23:57              — Так что у нас?              Она делает всё: переставляет блядские чашки, трёт стол по сотому кругу, но не смотрит ему в глаза.              — Ты всё равно не помнишь. Неважно уже.              Хотел бы он поверить в это, если бы его член не был в её влагалище утром, и она не стонала ему в ухо, сжимая волосы так, будто он был единственным безопасным местом на свете.              Лонгботтом сказал, что возможно, проклятие могло повредить некоторые участки памяти, но какие и насколько определить было сложно. Сам Драко не мог сказать, было ли в утраченных воспоминаниях что-то важное. Но учитывая его говняную жизнь на войне — вряд ли.              — Со всеми трахаешься, Грейнджер? — обычно он любил задирать её, но собственный вопрос сам же бьёт его под дых. Он почти задыхается, когда видит её взгляд.              Наконец-то. Смотрит на него с ненавистью, руки подрагивают, но ведь это ему и было нужно?              — Ты ублюдок, — её руки дрожат и кружка почти выскальзывает из пальцев, но в последний момент она цепляется за неё и уходит.              14 апреля, 21:31              — Почему иногда я оказываюсь там, где не должен быть? Я не могу вспомнить свой мотив, — его пальцы отстукивают свой ритм, Лонгботтом смотрит на его руки и почти скрежещет зубами.              Драко внутренне ухмыляется. И пусть его любовь к гриффиндорцам всё ещё на уровне между тошнотой и судорогами, этот парень ему иногда даже нравится. По крайней мере, когда ты перестал искать жаб в поезде и отрубил огромной змее голову — это уже стоит слова «молодец», не так ли?              — Расскажи мне, как это происходит, — Лонгботтом открывает толстый блокнот, весь усыпанный мелким почерком — как беспорядочные звёзды в далёком космосе, где… Хм, космосе?              — Просто охренительно болит голова, будто ежесекундное круцио в одну и ту же точку.              — Что-то ещё?              — Иногда слышу что-то вроде хлопка или щелчка, и понимаю, что я не там, где был в прошлый раз.              Вообще-то, это происходит всегда, точно не «иногда», но сказать об этом Лонгботтому слишком жирно. На него и так странно косятся. Особенно Грейнджер. Хотя, когда ты трахаешься с девушкой и не помнишь почему — это точно, как минимум, странно. Хорошо, это пиздецки странно. Удивительно, как эта выскочка ещё не двинула ему по носу. Кажется, это её фетиш ещё со школы.              Лонгботтом кивает и что-то царапает по пергаменту.              — Возможно, воспоминания возвращаются в какой-то момент, но потом снова блокируются. Я бы попробовал использовать легилименцию, но боюсь, что станет хуже.              Малфой смотрит на него кисло. Он никогда не позволит кому-либо пробраться ему в голову. Даже мысль об этом вызывает очередной приступ тошноты и боли.              — И что у нас было с Грейнджер?              Этот остолоп широко открывает глаза, но потом отводит взгляд.              — Ну так спроси у неё, — он убирает блокнот и отходит. Грёбаный трус.              — Пошёл ты.              15 апреля, 13:15              Он смотрит, как Грейнджер, замерев, стоит у стены и неотрывно вглядывается в одну точку. Её спина напряжена, а взгляд изучающий, но такой, какой бывает у хищников перед тем, как они нападают и вгрызаются в мягкую податливую плоть.              Хлоп!              Полотенце в её руке резко шлёпает по белой стене. Когда оно спадает, он видит, как что-то чёрное падает на пол.              — Нужно купить ловушки для мух, — говорит она, поворачиваясь и замирает. Наверное, думала, что здесь только Уизел, но вот он здесь — Драко блядский Малфой.              — Гхм, — что-то выдавливает из себя рыжий, расчерчивая пергамент на множество линий. Недавно он получил ранение и теперь его приставили к Драко составлять планы на предстоящие битвы. Не то, чтобы он был против. Помощь иногда была нужна, но Уизли был слишком нервным, чтобы можно было спокойно о чём-то говорить. Какой-то неясный зуд внутри говорил о том, что могло быть иначе.              Иногда Драко считал, что он в какой-то временной ловушке и она держит его в своих тисках. Что могло отражать реальность? Да ничего. Он даже не мог вспомнить, что вообще представляет из себя его реальность. Крики раненых? Или может ощущение как рёбра разрывает очередным проклятием и кровь сгустками стекает по боку, словно лижет влажным языком мерзкая тварь? Клочья сна, когда он не знает явь это или сон? Иногда в его голове звучит весёлый смех и нежный шёпот. Наверное, это загнанные на край сознания воспоминания о матери.              Иногда, в тиши ночи, ему кажется, что ловушка может захлопнуться и его выбросит на берег осточертелого настоящего, где ему не выжить. Но потом он вспоминает, что и так в дерьме и переворачивается на другой бок.              — Ты же волшебница, Грейнджер, — он растягивает слова, как жвачку.              Она обходит стол и жмёт на кнопку старого металлического чайника. Возможно, в чём-то маглы и ничего — создать столько всякого суррогата только, чтобы облегчить себе жизнь.              — Какая разница чем уничтожать муху? — её голос ровный, с металлическими прожилками. Она совсем другая, не та Грейнджер, что иногда изгибается, как кошка у него в руках на изломанных простынях. И нечто свербящее в груди громко воет, но Малфой заталкивает его глубже.              — Ещё скажи, что мы не отличаемся от маглов.              В последний момент он спохватывается и замечает, что сказал «мы». А впрочем, ему давно наплевать на все эти бредни про кровь. Когда ты на войне и смотришь, как из человека вываливаются кишки, кровь всегда одинакова на вид. На вкус, наверное, тоже, но он пробовал только свою, когда отхаркивал её после ранений.              Но Грейнджер, кажется, замечает тоже. Она подозрительно смотрит на него. Не как обычно мазнув взглядом, а смотрит в глаза. И он ухмыляется, кривит рот только бы она продолжала это делать. Интересно, можно ли подсадить себя на чью-то злость?              Драко не уверен в обратном.              — И в чём же отличие? — её брови очерчивают острую линию, когда она выплёвывает слова. Он на миг перестаёт дышать.              — У них нет магии.              Он видит, как гнев вспыхивает в её глазах, как на кончиках пальцев искрится почти осязаемая магия. Он восхищён; ему неизвестно это чувство и кажется, в таком состоянии мысли становятся обрывками чего-то неизвестного — как собирать разломанный или потерянный пазл. Например, как вчера, когда увидел её в тёмном коридоре Дома и думал, отвести её в комнату и раздеть. Но выражение её лица было слишком твёрдым, чтобы отшутиться.              — И это делает их хуже? — её глаза сужаются, пальцы сильнее вдавливаются в рукоятку палочки. Удивительно, что за внешней неуклюжестью в Грейнджер скрывался стремительный дар в нужной ситуации действовать ловко и быстро. В стрессе им руководили одни лишь чувства. Стоит ли говорить, что это не уменьшало его ран и проклятий, что он отхватывал в бою?              — Я не говорил такого, — он лениво откидывается на спинку дивана и ждёт. Что она накричит, ударит, задаст ещё один острый вопрос, но хоть что-то сделает. Ему невыносимо её безразличие, оседающее липким слоем между ними. Ему нужно больше. Но она только фыркает, и он видит кончики её диких волос, исчезающих за дверью.              — Ты ещё пожалеешь об этом.              Малфой не замечает, что Уизел пристально, но задумчиво смотрит на него. Скулы его дёргаются и кончик носа краснеет.              — Отвали, Уизли.              Это единственное, что он может выдавить из себя, когда голову начинает разрывать хлопанье миллионов хлопушек.              17 апреля, 15:40              Грейнджер его избегает. Он не может её в этом винить, потому что не прекращает вести себя с ней как последний кретин. Последний раз они ругались, потому что она выключила телевизор на самом интересном месте. Он видел эту чёрную коробку в гостиной, но никогда ею не пользовался. Как будто.              Но привычное порхание пальцев по кнопкам, интуитивное знание о вещах, которые он первый раз видит, говорит, что нет, конечно, он пользовался. Просто забыл.              — Это зелье может помочь, но оно экспериментальное, — Лонгботтом протягивает ему пузатый пузырёк с янтарной жидкостью. Малфой прячет его в кармане брюк.              — Ага, спасибо, — идёт к двери.              — Так ты выпьешь?              Голос Лонгботтома остаётся за дверью.              18 апреля, 01:17              Он видит её застывший взгляд, стянутое лицо; круглые синяки подсвечиваются ярче из-за неяркого света камина. Ресницы отбрасывают ворох мелких щёточек под глазами.              — Ты бесполезна без сна.              Грейнджер только закатывает глаза и медленно выдыхает. Стоялый воздух липким слоем покрывает их кожу. Апрельское солнце с утра не щадило своим жаром этот богом забытый Дом на краю леса.              Они сидят в гостиной перед шуршащим яркими пятнами телевизором. Её палец щёлкает, как заведённый, не останавливаясь ни на секунду. Это раздражающе мило, и он завороженно смотрит на её профиль. Её ресницы, обычно дрожащие с беспокойством, сейчас прикрывают глаза мягкой завесой. Казалось, она спит, но это было не так – влажный язык скользит по корочкам губ, ерзает как нетерпеливый ребёнок. Драко усмехается. Когда он стал таким слюнтяем? Может быть, в тот момент, когда вытаскивал её из-под завалов и думал, что её глаза больше не откроются, вспоминая тот излом хребта, что предвещал вечный сон? Или, когда она показывала, где он ошибся в расчётах, а он просил повторить ещё и смотрел, как щёки её заливаются милым румянцем? Был ли он извращенцем? Да и насрать. Её обыкновенный тон всезнайки сводил с ума. Ему казалось, что иногда он может парить в воздухе, словно внезапно попал в круг жизни. Грёбанный счастливчик.              Ловит себя на мысли, что ждёт хлопка, чтобы снова оказаться с ней в постели. Но трусит сказать ей об этом. Когда её рука наконец опускается, он чувствует, как ребро собственного мизинца касается её.              19 апреля, 07:13              Вначале были слабые сигналы: удивлённый излом бровей, мягкие губы, дрогнувшие в улыбке; бесконечные споры до красных щёк, налипшая гримаса снисхождения, порванная её смехом. Сигналы усиливались от того, как она приподнимала волосы и подставляла лицо редким лучам весеннего солнца. Вездесущие горячие жёлтые полосы оставляли слабые розоватые пятна на её коже, и он мог, не приближаясь ощущать, что она пахнет светом. Она и была им. В какой-то момент ему стало казаться, что в каждом её взгляде таятся частички нового времени.              Он не может вспомнить, когда эта мысль образовалась в его воспалённом мозгу. Ещё недавно она была призрачным обрывком, полуоформленным мороком в глубине сознания, лёгким зудом под кожей.              Она ворочалась в нём, рыча утробно, как осоловевшее животное, почуявшее нечто живое. Она не давала ему спать, разрывала веки изнури кровавыми вспышками, но теперь это было пустое: мысль о том, что он знал о близости всё, рассыпалась пеплом у ног Грейнджер. Ничего он не знал и хотел узнать от неё.              20 апреля, 00:13              Когда в следующий раз он оказывается сверху Грейнджер, то усилием воли сдерживает боль и продолжает входить в неё размеренными толчками. Каждый раз её слова звучат после того, как он останавливается на секунду, слыша хлопок в голове и ту же нестерпимую боль, разрывающую его мозг на кусочки.              Он прижимается влажным ртом к её шее, втягивая тонкую кожу между зубами. Сильнее давит меж лопаток; её грудь плотно прижимается к его, и он чувствует своего рода облегчение, что она ничего не заметила. В этот раз он не облажается.              Её пульс бешенный, почти неразличим от отрывистого дыхания. Ему хочется вобрать в себя весь воздух, которым она дышит, но он боится спугнуть момент. Её тёплые руки у него на плечах, почти вжимается ногтями в мягкую кожу.              Она что-то неразборчиво шепчет в его ухо, но он всё равно слышит. Что бы ни было между ним и Грейнджер раньше — это явно что-то опасное. Ему бы быть осторожнее, ведь что, если проклятие подсветило слабые места, дав ему второй шанс? Что стало с теми, кого он любил? Ха, даже не спрашивайте. Он может только не придавать значения её словам, но они оплетают его рёбра крепким жгутом, и когда он в очередной раз видит её на поле боя, жгут сжимает рёбра ещё сильнее, вдавливая кости прямо в сердце. Настойчивое желание забрать её оттуда увеличивается с каждой вылазкой. Он становится настолько безрассудным, что однажды сказал Поттеру, что Грейнджер там бесполезна и должна сидеть в Доме. Поттер тогда ухмыльнулся, но ему было не до шуток. Грейнджер кричала на него и размазывала пахучий бальзам по окровавленным костяшкам пальцев; он не обращал внимание на мерзкое пощипывание и смотрел, как меж её бровей образуется глубокая складка, которую он так желал разгладить.              Её бёдра ещё дрожат, когда он переворачивает их и проводит кончиками пальцев по россыпи позвоночных косточек. У её кожи слабый солоноватый вкус, а волосы всегда пахнут антисептиком. Но ему нравится, и он медленно вбирает в себя воздух — липкий, остановившийся в этом мгновении. Грейнджер отлепляет своё тело от его и тянется к его губам, не прикасаясь:              — Ты даже не представляешь, как я скучаю.              Он не знает, что должен сказать, поэтому накрывает её губы своими, цепляет подбородок пальцами. Она отдаётся ему полностью, не замечая его притворства. Но так ли это? Серая сторона морали всегда была его сильной стороной.              И всё же… Кто бы знал, что в Гермионе Грейнджер столько страсти? Иногда он задыхается от этого, но как будто наполняется доверху её прикосновениями, покусываниями и резкими движениями бёдер.              Он чувствует, как уже потяжелевший, горячий член скользит у её входа, мажет, ищет нужную точку. Она насаживается одним быстрым движением и те искры под тонкой кожей век он мог бы сравнить с калейдоскопом. Он не помнит, что это такое, но что-то очень знакомое и яркое.              Росчерк острых скул, плывущий по щекам румянец, туманное сияние в глазах. Он шарит по её лицу взглядом, она улыбается кончиками губ. Утыкается в его влажную от пота выемку между ключицей и шеей, и глубоко вдыхает. Он не требует от неё ничего, кроме готовности поделиться тем, что у неё есть для него сейчас.              Брать то, что есть — наивысшее счастье, доступное ему.              28 апреля, 12:48              — Тёмная лошадка с туманным прошлым, перекинувшаяся на другую сторону, — насмешливый голос Поттера прорывает шумный рой в ушах.              — Я Кайло Рен наоборот, — Малфой прижимается лопатками к тёплой спинке стула и откидывает голову вверх. — Эм… ну, из «Звёздных войн».              Он чётко ощущает, как тишина вязкой субстанцией зависает в воздухе и поднимает голову.              — Что?              — Откуда ты знаешь… ну, про «Звёздные войны»? — Поттер косится на Грейнджер, которая застывает изваянием посередине комнаты. Руки сжимают подол растянутого свитера отвратительного цвета. Ему хочется сорвать его с неё, чтобы смотреть, как кончики лунных лучей лижут мелкую россыпь родинок под её лопатками.              Малфой пожимает плечами.              — Слышал, наверное, где-то.              Грейнджер мрачно фыркает и его это бесит. Она делает это всякий раз, когда дело касается чего-то нелепого вроде вот этого момента или когда он недавно искал чашку с отколотым краем, упорно доказывая, что она — его. Или в тот день, когда его мозг пробило осознанием, что он лишь крошечная песчинка вселенной в бескрайнем космосе, что определённо несётся вперёд — возможно на собственную смерть. Он сказал это вслух, а она снова смотрела на него, как будто чего-то ждала. Малфой не знает, откуда эти мысли берутся в его голове и по правде говоря, ему не хочется знать. Он просто хочет слышать её: вот она раздражённо выключает телевизор с глухим ворчанием о бессмысленных программах, небольшой поворот головы к нему, тихий шёпот о чём-то обычном. О том, о чём бы он никогда не разговаривал, но говорит. Снова с ней. Всегда была только она.              Он не сводит с неё взгляда; она опускается на стул рядом и это ощущается так привычно, что, возможно, где-то в параллельных мирах, между ними всё намного легче и эта мысль греет, заставляя ухмыльнуться в воздух.              Её тревожный взгляд мгновенно остужает его самодовольство. Он прочищает горло:              — Я помогу пробраться в Менор.              Ничего, что она вздрагивает и напрягается, он хочет поскорее покончить с этой убогой войной.              Ладонь Грейнджер лежит совсем рядом с его. Он чувствует её тепло даже не касаясь. И это всё, что ему нужно сейчас.              29 апреля, 22:05              На большом, раскинутом на весь стол, листе пергамента играючи прыгают отсветы свечей. Тени изворачиваются и принимают формы разных зверьков. Он видит, как маленький пушистый зверь с носом-кнопочкой обвивает хвостом похожего зверька с вытянутой мордой. Но кто-то накрывает свет и всё исчезает.              — Значит, выдвигаемся второго, — словно обрубает грубый голос Грюма.              Они ещё долго обсуждают великую битву года, но Драко не слушает. Его мысли как ошалелые несутся галопом, прокручиваются ржавым механизмом; его тошнит только от образа того, что она стоит там, среди всего этого ада. Что её могут увидеть, схватить, сломать, покалечить, убить.              Все кивают и поднимаются с мест. Кажется, его сердце остаётся биться там, на продавленном диване — оголённое и отчаявшееся.              2 мая, 23:34              Первый раз он целует её без хлопка в голове перед собственным домом. Внутри слишком ясно, словно свежий воздух забрался в каждый нейрон и вкачивает в них кислород. Этот поцелуй быстрый, смазанный, последний щипок перед неизбежным, но именно это он хочет взять с собой — вкус её пересохших губ, сладкий выдох, блики звёзд в тёмных глазах.              Она смотрит широко распахнутыми глазами, нижняя губа слегка дрожит. Эта девчонка всё ещё не умеет плакать и не будь ситуация отчаянной, он бы сжал её в своих руках до хруста рёбер, но поздно. Он говорит ей бежать, но она стоит как чокнутая.              — Вали отсюда, Грейнджер, — его нетерпение явное. Впервые за долгое время он чувствует, как страх проталкивается глубоко внутрь и режет. Режет его на куски.              Она качает головой. Ветер треплет её волосы, он подцепляет один локон пальцами, слегка царапнув щёку. У них уже нет времени, её задача здесь закончена, у него же только начинается.              Малфой оборачивается, когда слышит громкий хруст и видит всполохи огня, тянется к её руке, вкладывая в ладонь свернутый в платок комок.              Кончик ткани оголяет серебристый предмет и последнее, что он видит — это глаза Грейнджер полные паники.              3 мая, 04:15              Он не знает, что ему делать. Его учили выживать, изворачиваться, льстить. Но так и не смогли научить любить. Мог ли он спутать любовь со страстью? А наоборот? Малфой путается, трётся носом о её щёку. Его слегка шатает, как от доброй порции огневиски, но это всего лишь радость победы и горечь усталости, оседающей на костях.              Единственное, что приходит ему в голову, что он точно умеет — это отвести её в комнату и раздеть.              — Что я должен был сказать?              — А?              Волосы бегут между пальцев, он прижимается к ней, чувствуя, как сердечный ритм, синхронизируясь, выстукивает бесконечный напев.              — Ты просила что-то тебе сказать, а я не знаю что.              — Ты всегда говорил, что это в последний раз.              — Что в последний раз?              — Ну, мы и наше… мм… взаимодействие.              Что он мог сказать? Просто бескрайний дебил, хуже быть не может.              Он снимает с неё одежду, словно разворачивает самый желанный подарок. Её белая кожа как обычно светится, и он снова не может отвести взгляд. Собственные брюки оседают в углу комнаты, вываливая из себя как из нутра, пузырёк с янтарной жидкостью. Взгляд царапается о блики на пузатом боку, но теперь Драко знает, что ему нужно.              Её дыхание становится тяжёлым и мокрым, рука Малфоя скользит ниже — к тёплой, влажной промежности. Она почти рычит, сминая зубами губы, когда он пальцами, ввинчиваясь глубже, зачерпывает горячую влагу внутри. Её безудержная дрожь прокатывается по его коже, оставляя горсть мурашек.              Потом он видит робкие дорожки из слёз и проводит большим пальцем по их узорам, медленно спускаясь ниже — там, где яркое пятно губ и горячее дыхание.              — Прости, — она слегка улыбается и дёргается, чтобы стереть влагу с лица. — Необычно, что всё закончилось и больше не нужно бороться.              Он качает головой и отводит её ладони.              — Ты разве забыла, Грейнджер?              — Это ты меня спрашиваешь? — озорной блеск на дне зрачка; теперь он знает, что мог бы каждый день узнавать её заново. Изучать её изгибы, как она кривит рот в отвращении, завидев очередного насекомого, как её пальцы перебирают его волосы, и она очень деловито рассказывает ему что-то про кольца Фигге в арифмантике. И это его устраивает. — Тогда скажи.              Она прижимается ближе — он может чувствовать на своей коже биение её сердца и всё равно не верить, что она рядом.              — Ведьмы тоже умеют плакать.              После              Иногда ему кажется, что — хлоп — и ловушка захлопнется, но этого не случается. Грейнджер снова рядом с ним, и он чувствует, как её волосы всё ещё пахнут антисептиком.              Жизнь — нескончаемая череда таких мелких ловушек. Иногда ты быстро находишь из неё выход, но иногда остаёшься внутри на долгое время. И если Грейнджер — очередная ловушка, она ему определённо нравится.              В конечном итоге, всё приводит сюда — в их маленькое убежище с единственным крошечным окном, в которое виднеется острый край леса.              В их застывшее в этой вечности «сегодня». Они никогда не разговаривают о том, что будет завтра. Только бесконечное сегодня, когда можно смотреть, как лучи солнца, преломляясь, оставляют зыбкие тени на её лице. Как он проводит сухой рукой по её бедру — в мелких синяках от его грубых пальцев. Как её губы касаются его, превращая поцелуй во влажное «их», чтобы осесть в сердечном ритме сплетённых тел.              Что он знает про себя? Драко Малфой, дезертир и жалкий неудачник, в которого, по словам Лонгботтома, попало проклятье. Он по-прежнему иногда слышит хлопки, но теперь они становятся такими неважными, что через толщу повседневности перестаёт их замечать.              В груди становится полно и горячо. Последние лучи закатного солнца распадаются мерцающей сизой дымкой, мелкая пыль оседает на белых стенах Дома. Он чувствует себя невесомым, но одновременно наполненным. Давно позабытая лёгкость впервые не приносит едкое чувство страха.              Он осторожно проводит губами по её ладони. Может ли существовать счастливый неудачник?              Может.