Маска

Месяцы, последовавшие за тем памятным утром в доме Элари, были похожи на долгое, тёплое, бесконечное лето. Даже когда за окнами шли дожди и небо затягивалось свинцовыми тучами, внутри маленькой компании, собиравшейся на крыше заброшенной прачечной, всегда было светло. Тобиас и Николь встречались теперь открыто. Никаких тайн, никаких вымышленных имён, никакой лжи. Он приходил к ней в университет, и они вместе сидели на скамейке у корпуса архитектуры, разглядывая старые чертежи и споря о том, стоило ли сносить тот или иной завод на окраине города. Он ждал её после лекций с кофе из пекарни Блейнов, и Николь каждый раз делала вид, что не замечает, как на него смотрят другие студентки. Она знала, что он видит только её. Она тоже изменилась. Исчезла та напряжённость, которая всегда жила где-то на периферии её сознания — ожидание, что родители снова решат за неё, что мир окажется теснее, чем ей казалось. Теперь она чувствовала себя свободной. Свободной выбирать, с кем гулять, о чём спорить, кого любить. И эту свободу ей подарил он — человек, который когда-то был заперт в самой тесной клетке. Они гуляли по набережной, и Николь показывала ему здания, которые он раньше не замечал, а он рассказывал ей истории из книг по архитектуре, которые читал тайком от отца в своей комнате. Они сидели на крыше, смотрели на звёзды и смеялись над глупыми шутками, которые Тим приносил из интернета. Они спорили до хрипоты о том, что такое красота в архитектуре — строгая симметрия или намеренный хаос старых улиц. И каждый раз, когда Николь злилась, что он не соглашается с ней, Тобиас сдавался, поднимал руки и говорил: «Ты права. Ты всегда права». А она знала, что он не согласен, и любила его за это ещё больше.

***

Ёна и Тим были рядом всё это время. Их собственная история развивалась медленно, но верно. После той ночи на крыше, когда они проснулись в машине обнявшись, что-то изменилось. Они больше не скрывали, что им хорошо вместе, но и не торопились с ярлыками. Ёна была слишком гордой, чтобы признаться первой, Тим — слишком осторожным, чтобы настаивать. Но каждый вечер, когда компания расходилась, он провожал её до дома, и они стояли у калитки, перекидываясь ничего не значащими фразами, потому что главные слова всё ещё было страшно произнести. Однажды вечером, когда Николь и Тобиас ушли вдвоём, а Аллен отправилась домой на такси, Ёна и Тим остались на крыше одни. Луна висела низко, отражаясь в чёрной воде реки, и было так тихо, что слышно было, как где-то далеко играет музыка. — Тим, — сказала Ёна, глядя на огни города. — Ты чего такой молчаливый? — Думаю, — ответил он. — О чём? Он помолчал, собираясь с духом. — О нас, — сказал он. — О том, что я не знаю, как это назвать. Что мы делаем? Встречаемся? Дружим? Просто… проводим время? Ёна повернулась к нему. В лунном свете её лицо казалось бледным, а глаза — огромными. — А ты хочешь, чтобы это называлось? — спросила она, и в её голосе была та самая дерзость, которая всегда его завораживала. — Хочу, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты была моей девушкой. Не потому, что так надо. А потому, что я не представляю вечера без тебя. Не представляю утра, когда не могу написать тебе «доброе утро». Не представляю жизни, где ты не рядом. Ёна смотрела на него, и на её губах появилась медленная, счастливая улыбка. — Это было очень долго, Блейн, — сказала она. — Я уже думала, ты никогда не решишься. — Боялся, — признался он. — Чего? — Что ты скажешь «нет». Или что ты засмеёшься. Или что это всё испортит. — Глупый, — сказала она, подходя к нему и беря его лицо в ладони. — Как можно испортить то, что уже есть? Ты — лучшее, что у меня есть. Ты, дурак рыжий. Она поцеловала его. Первый поцелуй был неуверенным, пробным, но второй — уже твёрдым, как обещание. Когда они отстранились, Тим смотрел на неё с таким изумлением, будто она только что подарила ему весь мир. — Ну что, — сказала Ёна, пряча улыбку. — Теперь мы встречаемся? — Встречаемся, — кивнул он. — Хорошо, — она взяла его за руку. — А теперь проводи меня домой. Завтра рано вставать. Он повёл её, и они шли, держась за руки, и им было так хорошо, что они не замечали ни холодного ветра, ни позднего часа. А на крыше, где они оставили свои старые страхи, гирлянды всё ещё горели, обещая, что это только начало.

***

Аллен стала частым гостем в «Районе». Она приезжала после школы, привозила с собой домашние пироги, которые пекла Марта, и сразу включалась в общую жизнь. Она быстро подружилась с Ёной и Тимом, и они приняли её как младшую сестру — с одной стороны, за которой нужен глаз да глаз, а с другой — которую нельзя не любить за её острый ум и бесконечную преданность тем, кого она считала своими. — Ты как маленький ураган, — сказал ей однажды Тим, когда Аллен организовала на крыше импровизированный кинотеатр, натащив откуда-то старый проектор и простыню вместо экрана. — Ураганы сносят всё на своём пути, — парировала Аллен. — А я строю. Так что я, скорее, маленький архитектор. — Вся в Николь, — усмехнулась Ёна. — Нет, — серьёзно сказала Аллен. — Я в себя. Просто у меня хорошие учителя. Она часто оставалась ночевать у Ёны, когда Тобиас и Николь были заняты друг другом. Они сидели на кухне, пили чай с имбирём (Аллен приучила Ёну к этому рецепту, утверждая, что он лечит все болезни, включая душевные), и разговаривали. Обо всём. О школе, о будущем, о любви. — А у тебя кто-нибудь есть? — спросила Ёна однажды, когда разговор зашёл о парнях. — Нет, — сказала Аллен, и в её голосе не было сожаления. — Я пока не встретила никого, кто был бы интереснее моих планов. — Каких планов? — Я хочу путешествовать, — сказала Аллен, глядя в окно. — Увидеть мир. Не тот, который показывают в туристических брошюрах, а настоящий. С его проблемами, странными людьми, неожиданными поворотами. А потом, может быть, я напишу книгу. — О чём? — О брате, — улыбнулась Аллен. — О том, как мальчик в маске нашёл девочку, которая научила его быть собой. И о том, как иногда, чтобы найти себя, нужно притвориться кем-то другим. — Это будет бестселлер, — серьёзно сказала Ёна. — Я знаю, — ничуть не смутилась Аллен. — Я уже придумала название. «Нейт». Коротко и ясно. Ёна рассмеялась, и Аллен рассмеялась вместе с ней, и этот смех был таким светлым, что, казалось, освещал всю кухню.

***

Семья Элари тоже изменилась. После того разговора в кабинете Мариус долго ходил задумчивый, часто смотрел на дочь так, будто видел её впервые. Он перестал говорить о браке по расчёту, перестал упоминать фамилию Майеров в деловом контексте. Вместо этого он начал спрашивать Николь о её проектах, о том, что она изучает, о её планах на будущее. — Ты правда хочешь быть архитектором? — спросил он однажды за ужином. — Правда, — ответила Николь, ожидая подвоха. — Это сложная профессия, — сказал Мариус. — Мало таланта, нужно упорство. И умение отстаивать своё мнение. — Я умею, — улыбнулась Николь. — Знаю, — усмехнулся Мариус. — Ты в меня. Селеста, наблюдавшая за этим разговором, почувствовала, как что-то теплое разливается в груди. Она видела, как её муж — всегда такой собранный, контролирующий всё и вся — учится отпускать. Учится доверять. Учится любить не так, как удобно, а так, как правильно. Однажды вечером, когда Николь ушла к Тобиасу, Мариус сидел в гостиной с бокалом виски и смотрел на фотографии на каминной полке. Селеста села рядом. — Ты скучаешь по ней? — спросила она. — Она же не уехала, — ответил Мариус. — Она просто гуляет. — Ты скучаешь по тому времени, когда она была маленькой и ты знал, что для неё лучше? Мариус помолчал, потом кивнул. — Но это время прошло, — сказала Селеста. — Теперь она сама знает. И ты должен гордиться, что вырастил дочь, которая умеет выбирать. — Горжусь, — сказал Мариус, и в его голосе не было горечи. — И боюсь. — Чего? — Что она ошибётся. Что ей будет больно. Что я не смогу её защитить. — Она будет ошибаться, — сказала Селеста. — И ей будет больно. Но она будет вставать. И идти дальше. Потому что ты научил её не сдаваться. А защищать её будет тот, кого она выбрала. И, кажется, он справляется. Мариус посмотрел на жену, и на его губах появилась слабая, но искренняя улыбка. — Кажется, справляется, — согласился он. — Но если он сделает ей больно… — Ты уже говорил, — перебила Селеста. — Связи в полиции. Я помню. — И в других местах, — добавил Мариус, и они оба рассмеялись — впервые за долгое время легко, без оглядки на прошлое.

***

Фредерик Майер сдавался медленно. После того разговора в кабинете, когда Тобиас сказал ему, что не будет частью его сделок, он несколько недель не разговаривал с сыном. За ужином они сидели молча, и даже Аллен, которая обычно нарушала любые запреты, не решалась заговорить. Марта пыталась смягчить атмосферу, но Фредерик был непреклонен. Однако Тобиас не сдавался. Он продолжал жить своей жизнью — встречался с Николь, занимался архитектурой, помогал в кампании по спасению почтамта. Он не просил у отца прощения за то, что ослушался. Он просто был собой. И постепенно Фредерик начал замечать то, чего не видел раньше. Его сын, который всегда был бледной тенью, двигавшейся по намеченной кем-то траектории, вдруг обрёл цвет. Он стал чаще улыбаться, его глаза больше не были пустыми, он начал спорить, шутить, даже петь иногда, когда думал, что никто не слышит. Он стал живым. — Ты видел его сегодня? — спросила Марта однажды вечером, когда Фредерик вернулся с работы. — Он помогал Николь с проектом, они сидели в гостиной и чертили какие-то схемы. Он был так увлечён, что не заметил, как я вошла. — И что? — буркнул Фредерик. — Он улыбался, — сказала Марта. — По-настоящему. Не той улыбкой, которую надевает на приёмах. А настоящей. Я не видела его таким с детства. Фредерик ничего не ответил, но в ту ночь он долго не спал. Он думал о сыне, о том, каким он был в пятнадцать — жестоким, надменным, потерянным. И о том, каким стал сейчас — спокойным, уверенным, счастливым. И он понял, что этот счастливый сын — не его заслуга. Это заслуга той девушки, которую он хотел сделать разменной монетой в своей игре. На следующий день он позвонил Мариусу Элари. — Я хотел извиниться, — сказал он, и эти слова дались ему с трудом. — За тот брак. За то, что пытался использовать наших детей в своих целях. Мариус помолчал, потом ответил: — Я тоже был неправ. Мы оба были неправы. Но, кажется, они справились без нас. — Кажется, да, — сказал Фредерик, и впервые в его голосе прозвучала не горечь, а гордость. Они договорились встретиться — не как партнёры, а как отцы. Выпить кофе, поговорить о детях, о том, что важно на самом деле. Марта, узнав об этом, чуть не расплакалась от счастья. Аллен, когда Тобиас рассказал ей о звонке, присвистнула и сказала: «Ну надо же. Старый лев всё-таки сменил гнев на милость». А Тобиас просто улыбнулся и подумал, что, возможно, у них с отцом ещё есть шанс.

***

Через год, в ту самую дату, когда они встретились у фонтана, Тобиас пригласил Николь на крышу. День выдался тёплым, солнечным, и город купался в золотистом свете, который к вечеру сменился мягкими розовыми оттенками заката. Николь поднялась по лестнице и замерла на пороге. Крыша преобразилась. Аллен, Ёна и Тим, очевидно, потрудились на славу. Гирлянды, которые они повесили прошлым летом, были дополнены сотнями маленьких огоньков, развешанных по перилам и старым трубам. Свечи в стеклянных банках мерцали на полу, создавая уютные островки света. Старый матрас был застелен новым покрывалом, на котором лежали подушки, а рядом стоял маленький столик с двумя бокалами и бутылкой белого вина. — Ты… — начала Николь, оглядываясь. — Это всё ты? — Я попросил помочь, — признался Тобиас, и она заметила, как он нервничает. Он переминался с ноги на ногу, прятал руки в карманы, потом вынимал их, потом снова прятал. — Аллен всё организовала. Ёна и Тим помогли с гирляндами. А я… я просто хотел, чтобы было красиво. — Это красиво, — сказала Николь, проходя на крышу. — Очень красиво. Она повернулась к нему. В свете гирлянд его лицо казалось мягче, а глаза — светлее. Он смотрел на неё так, будто она была самым прекрасным, что он когда-либо видел. И, наверное, так оно и было. — Помнишь это место? — спросил он. — Конечно, — улыбнулась Николь. — Здесь ты признался мне в любви. И здесь я простила тебя. — Здесь я хочу спросить тебя кое о чём, — сказал Тобиас, и Николь заметила, как дрогнул его голос. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Его рука скользнула в карман джинсов, и когда он вынул её, в пальцах блеснула маленькая бархатная коробочка. Николь почувствовала, как сердце пропустило удар. Тобиас опустился на одно колено. Это было так неожиданно и так правильно, что у Николь перехватило дыхание. Она смотрела на него — на человека, который когда-то стоял у этого же фонтана, потерянный и неуверенный, в дешёвом худи, с пластиковым стаканчиком в руках. На человека, который врал ей, который боялся, который ошибался. И который любил её так, как никто другой. — Николь, — сказал он, и голос его дрожал. — Я люблю тебя. Я любил тебя с того самого вечера, когда ты сказала мне, что старый почтамт нужно спасать, и я увидел, как горят твои глаза. Я любил тебя, когда мы гуляли по набережной, и ты рассказывала о каждом здании так, будто это были твои старые друзья. Я любил тебя, когда ты злилась на меня за то, что я не соглашался с тобой в спорах об архитектуре. Я любил тебя, когда ты плакала из-за почтамта, и я понял, что готов бороться за всё, что тебе дорого. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Я врал тебе, я делал ошибки, я был дураком. Я боялся, что если ты узнаешь правду, ты отвернёшься от меня. Но ты не отвернулась. Ты дала мне шанс. Ты поверила в меня. Ты показала мне, что можно быть собой — не тем, кем меня хотят видеть другие, а тем, кем я хочу быть сам. И я обещаю тебе, что никогда не забуду этого. И я обещаю, что буду любить тебя всегда. Он открыл коробочку. В ней лежало кольцо — простое, изящное, с тонким ободком и небольшим камнем, который переливался в свете гирлянд. Не кричащее о богатстве, не выставленное напоказ. А такое, которое говорило о любви. О настоящей, тихой, уверенной. — Ты выйдешь за меня замуж? — спросил он. — Не потому, что наши отцы так хотят. А потому, что ты этого хочешь. Потому что я хочу провести с тобой всю жизнь. Потому что без тебя я — не я. Потому что ты — мой дом. Мой свет. Моё всё. Николь смотрела на него, и слёзы текли по её щекам. Она не вытирала их. Она не могла говорить. Она смотрела на его лицо — открытое, уязвимое, полное надежды и страха, — и вспоминала. Тот вечер у фонтана, когда она впервые увидела его — потерянного, неуверенного, но такого настоящего. Прогулку по набережной, когда он слушал её рассказы так, будто каждое слово было важно. Споры на крыше, когда они кричали друг на друга, а потом смеялись, потому что поняли, что спорят об одном и том же, просто с разных сторон. Ночь, когда он открыл ей правду — без маски, без защиты, с сердцем на ладони. Его слёзы. Его страх. Его любовь. Дни, которые шли за ночами, когда они учились быть вместе — без лжи, без тайн, просто два человека, которые выбрали друг друга. И она поняла. Поняла, что не хочет другого человека. Никогда. Что этот — с его прошлым, с его ошибками, с его страхами — был её. С первой минуты. С первого взгляда. С первого слова. — Да, — сказала она, и её голос сорвался на шёпот. — Да, да, да. Она опустилась перед ним на колени, обхватила его лицо руками, чувствуя, как он дрожит, и поцеловала — крепко, нежно, навсегда. — Я хочу, — прошептала она между поцелуями. — Я хочу быть твоей женой. Я хочу быть с тобой. Всегда. Всегда. Всегда. Он обнял её, прижал к себе так крепко, будто боялся, что она исчезнет, будто это был сон, который мог закончиться в любую секунду. Но это был не сон. Это была реальность. Их реальность. — Ты даже не посмотрела на кольцо, — сказал он, когда они наконец отстранились, и в его голосе смешались смех и слёзы. — Какая разница? — спросила она, тоже смеясь и плача одновременно. — Я согласилась быть с тобой. Кольцо — это просто красивая деталь. — Но ты посмотри, — он взял её руку и надел кольцо на палец. Оно было идеальным. Не слишком большим, не слишком маленьким. Оно было её. — Оно прекрасно, — сказала она, рассматривая его в свете гирлянд. — Простое. Изящное. Настоящее. — Как ты, — сказал он. — Как мы, — поправила она. Они стояли на коленях посреди крыши, обнявшись, и слёзы текли по их лицам, но это были слёзы счастья. Внизу шумел город, где-то играла музыка, и гирлянды мерцали, как сотни маленьких звёзд. Внизу, у двери, раздались аплодисменты. — Наконец-то! — крикнула Ёна, выходя из укрытия за старой вентиляционной шахтой. На её лице сияла широкая улыбка, а глаза блестели от слёз. — Я уж думала, ты никогда не решишься! — Мы всё слышали! — добавил Тим, выходя следом за Ёной. Он обнимал её за плечи, и они выглядели так, будто только что сами сказали друг другу что-то важное. — Это было прекрасно. Честно. Я чуть сам не расплакался. — Ты расплакался, — сказала Ёна, вытирая ему щёку. — Это от ветра, — возразил Тим, но его голос дрожал. Аллен вышла последней. Она стояла чуть поодаль, прислонившись к стене, и смотрела на брата и Николь. На её лице была улыбка — широкая, счастливая, гордая. Она не плакала, но в её глазах было столько света, что, казалось, он освещает всю крышу. — Ты знаешь, — сказала Аллен, когда Тобиас и Николь поднялись и подошли к ним. — Я думаю, что моя глупая идея с переодеванием была лучшей в моей жизни. — Не такой уж и глупой, — улыбнулась Ёна, обнимая подругу. — Иногда, чтобы найти себя, нужно притвориться кем-то другим. — Философ, — фыркнула Аллен, но в её глазах была благодарность. Она посмотрела на брата, который стоял рядом с Николь, держа её за руку, и чувствовала, как сердце переполняется гордостью. — Я же говорила, что ты должен был пойти в «Район». Помнишь? — Помню, — сказал Тобиас, и его голос был тёплым. — Ты была права. Как всегда. — Я всегда права, — согласилась Аллен. — Это моё проклятие. Все рассмеялись. Ёна достала из-за спины бутылку шампанского, которую они, видимо, припрятали для этого момента, и протянула её Тиму. — Открывай, — сказала она. — У нас есть что отметить. — У нас всегда есть что отметить, — сказал Тим, ловко открывая бутылку. Пробка взлетела вверх, и пенящаяся струя брызнула на гирлянды, заставив всех засмеяться ещё громче. Они стояли на крыше — пятеро, которые когда-то были незнакомцами, а теперь стали семьёй. Пили шампанское, смеялись, обнимались, и гирлянды мерцали вокруг них, как сотни маленьких обещаний на будущее. Когда шум утих, и Аллен с Ёной ушли вниз за дополнительными бокалами, а Тим полез в телефон выбирать музыку для танцев, Тобиас и Николь остались вдвоём у края крыши. Город внизу сиял огнями, и старый почтамт, который они отстояли, гордо выделялся на фоне небоскрёбов. — Спасибо тебе, — прошептал Тобиас, когда они обнялись. — За что? — спросила Николь, положив голову ему на плечо. — За то, что поверила мне. За то, что дала шанс. За то, что полюбила Нейта. И за то, что полюбила Тобиаса. За то, что научила меня быть собой. За то, что спасла меня. Николь подняла голову и посмотрела на него. В свете гирлянд его глаза были такими же серыми, как в тот первый вечер у фонтана, но теперь в них не было тоски. Не было страха. Был свет. Была любовь. Было будущее. — Я всегда любила одного человека, — сказала она. — Просто сначала я не знала его имени. А теперь знаю. И это имя — ты. Она поцеловала его, и в этом поцелуе было всё: первый вечер у фонтана, прогулки по набережной, споры на крыше, ночь откровения, утро прощения. Всё, что было. И всё, что будет. Тим включил музыку — старую, медленную, которую они любили все. Ёна и Аллен вернулись с бокалами и пледом. Они танцевали — Тобиас и Николь, Ёна и Тим, а Аллен сидела на матрасе, укутавшись в плед, и смотрела на них, и улыбалась. Её брат, который когда-то угасал в четырёх стенах, танцевал под звёздами с девушкой, которую любил. И это было лучшее, что она когда-либо видела. — Ну что, — сказала она сама себе, поднимая бокал. — За нас. Гирлянды мерцали. Музыка играла. И ночь, казалось, будет длиться вечно.