Перья и пепел

      Геральт нечасто задумывался о прошлом. Подобные думы тяготили, заставляя вязкостью мыслей тонуть на дне не самых приятных воспоминаний, которых, к несчастью, зачастую оказывалось куда больше, нежели воспоминаний приятных. Но по весомости своей воспоминания приятные превосходили иные, а потому иногда даже Белому Волку хотелось заместо вязкости, подобной грязи веленских болот, ощутить сладкую патоку былых времён.       Тогда, во время существования их разнородной ганзы, ведьмак не особенно задумывался о своём окружении, о том, что его Путь остался позади, тогда как впереди расстилалось приключение, достойное авантюристского романа. Нет, конечно, он думал об этом, но как о факте общем: вот собрался вокруг него всякий сброд, у каждого, кроме, пожалуй, Лютика, свои черти в голове, и хрен разберёшь, кому и что надо и почему им вообще вздумалось идти с ним. О каждом в отдельности Геральту размышлять не приходилось. Цель путешествия терзала тогда его рассудок сильнее, чем сущность каждого из своих компаньонов.       А задуматься было о чём. Жаль только, что теперь было поздно, что уже не получится разделить котелок ухи с разношёрстной компанией, большинство из которой полегло за его, геральтову, жизнь.       И глядя сейчас на уцелевших, он до глубины души был благодарен Предназначению за его бесценный дар, ибо нет дара ценнее, чем жизнь, а тем паче — жизнь чужая.       — Это нечестно! Колоду монстров по определению невозможно одолеть!       — Не ной, бард, это не вина ведьмака, что у тебя мозги расплылись и заползли прямиком в задницу к нашей Цираночке. Плохому, знаешь ли, танцору, и хуй мешает.       Геральт позволил себе редкую, совершенно искреннюю усмешку, неспешно сгребая со стола новенькие карты с мордами, долженствовшими вселять ужас. Вот уж ирония: ведьмак играет за чудищ. С другими, мало того, и вовсе дружит.       Спорить с Лютиком в вопросах гвинта было занятием столь же неблагодарным, сколь попытка перепить краснолюда или переспорить высшего вампира. К счастью, и тот, и другой сейчас сидели за этим же круглым столом в главном зале «Хамелеона», и ведьмаку не нужно было никому ничего доказывать.       — Колода тут ни при чём, Лютик. Тебе просто стоит уяснить, что эльфийские лучники в первом ряду — паршивая защита от стаи вампиров.       — Вампиров, смею заметить, исключительно карточных и весьма условно нарисованных, — с мягкой, едва уловимой улыбкой добавил Регис. Он сидел чуть поодаль, откинувшись на спинку резного стула, и аккуратно покручивал за ножку пузатый бокал с бордовым туссентским вином.       Лютик возмущенно всплеснул руками, отчего рукава его выпендрёжного, расшитого золотой нитью дублета взметнулись, словно крылья встревоженной цапли.       — Вы сговорились! Один бьёт картами, другой — заумными речами, а третий и вовсе оскорбляет мою творческую натуру! И Присциллу не приплетай, Золтан, моя муза дарует мне вдохновение, а не отбирает тактическое мышление. К тому же, в этой корчме… то есть, в этом высококлассном кабаре, слишком шумно для вдумчивой игры!       — Меньше слов, менестрель, больше дела, — Золтан с грохотом опустил на стол пузатую оплетённую бутыль, распространявшую убийственный аромат сивухи и жжёного сахара. — Раз уж в карты ты продул, будешь наливать. И не жмись, тут махакамский спирт, а не твои эти эльфийские компоты.       Лютик со страдальческим видом потёр зад.       — Во всём виноваты эти твои новые стулья, Золтан! Где ты вообще их откопал?У меня зверски затекла спина. Клянусь, на них можно пытать реданских шпионов.       — Твоя спина болит не от стульев, бард, а от того, что ты уже не мальчик, который скакал со мной по лесам Ангрена, — хмыкнул Геральт, разминая собственное колено, которое с наступлением дождливой новиградской осени всё чаще напоминало о себе. — Возраст берёт своё.       — Возраст? Ха! — Золтан выпустил густое облако табачного дыма. — Я вас умоляю. Вы на себя посмотрите. Один — мутант, на котором всё заживает, как на собаке, другой — вампир, который, хвала Бруверу Гооге, вообще с того света вернулся, а этот щегол, — краснолюд ткнул чубуком в сторону Лютика, — мажется своими кремами из слизи улиток, чтоб морщины скрыть! Вот у меня, — Золтан похлопал себя по бочкообразной груди, — у меня возраст! Суставы скрипят так, что по утрам стража сбегается, думают, мост разводят!       Регис едва слышно рассмеялся, не разжимая губ.       — Боюсь, наш друг-краснолюд прав. Мы — ужасно неправильная компания для разговоров о старении. Хотя, должен признать, — вампир с мягкой улыбкой посмотрел на Геральта, — седины в твоей бороде, Геральт, прибавилось. Но она делает твой вид... более монументальным. Как у старой, потрёпанной ветрами крепости.       — Чепуха. Когда мы впервые встретились, у меня ещё не было бороды. Ты как оцениваешь-то?       — Представители нашего вида славятся своей наблюдательностью, Геральт. Я вижу каждое колебание твоего организма, всякий новый виток твоей возрастной градации. Прошу тебя, не обижайся. Это вовсе не оскорбление. Даже наоборот... — вампир прервался, видя саркастические ухмылочки своих друзей. — ...кхм, скажу проще. Тебе идёт борода, мой друг.       — Спасибо на добром слове, — проворчал ведьмак, но уголки его губ дрогнули. Он обвёл взглядом их троих, и на секунду ему показалось, что время не властно над этим столом. Пусть болят старые шрамы, пусть пустеют кошельки, но пока они могут вот так препираться из-за ерунды — они живы. Хотя бы они.       «Хамелеон» давно был закрыт для посетителей. Стулья аккуратно водружены на столы, тяжелые бархатные портьеры скрывали окна от моросящего новиградского дождя, а в огромном камине приятно потрескивали сосновые поленья. В этом полумраке, наполненном запахами дорогого вина, табачного дыма Золтана и едва уловимого аромата трав, исходящего от Региса, Геральт чувствовал себя на удивление… дома. Не так, как в Каэр Морхене или в Корво Бьянко, но по-своему спокойно. Дом, сплетенный из людей, порой ощущался куда приятней, чем жилище из стен.       Он откинулся на спинку стула, позволяя теплу кабаре окончательно вывести из костей привычный ведьмаку холод дорог и голой земли, а после перевёл взгляд на Региса. Даже сейчас, спустя пару недель после их случайной встречи, ему с трудом верилось, что они сидят за одним столом.       Судьба, или, как любил выражаться высший вампир, хитросплетения вероятностей, столкнула их в безымянной веленской дыре, где грязь доходила Плотве до колен, а кметы были бледнее утопцев. Геральт зашел в покосившуюся хату местного травника, чтобы спросить о гнезде гулей, а вместо сгорбленного деда увидел знакомый профиль с породистым носом. Регис, как ни в чем не бывало, толок в ступке сушеный вороний глаз. После первой радости встречи и пары бутылок мандрагорового самогона, Геральт наотрез отказался расставаться с другом так скоро. Так и родилась идея нагрянуть в Новиград, к Лютику и Золтану.       — За встречу, — хрипло произнес ведьмак, когда краснолюд щедро расплескал прозрачную, как слеза, жидкость по кубкам.       — И за тех, кто пил с нами раньше, — тихо добавил Золтан, вмиг растеряв всю свою показную весёлость.       Четверо друзей молча сдвинули кубки. Звон стекла и глины утонул в общем гуле кабаре. Геральт выпил залпом. Махакамское пойло обожгло горло, прокатилось по пищеводу раскалённым углем, но тут же расцвело в животе приятным, расслабляющим жаром.       Какое-то время они пили молча. Затем Лютик, которому молчание давалось хуже, чем иным людям — бег на длинные дистанции, расправил свои изящные плечи и задумчиво уставился в потолок.       — Знаете, о чём я сейчас думаю? — начал он, и голос его вдруг прозвучал непривычно тихо, без обычной своей бардовской аффектации. — О том, что сказала бы Мильва, увидев нас сейчас. Четверо мужиков сидят в кабаре, пьют, играют в гвинт. А самое главное — без неё.       Золтан крякнул, но промолчал. Он сделал долгий глоток из кубка, тщательно вытер усы и уставился в камин.       — Она бы сказала, что мы размякли, — ответил Геральт. Голос его звучал ровно, но пальцы чуть крепче сжали кубок. — Что сидим тут, как бабы на ярмарке, вместо того чтобы...       — Она бы выпила с нами, — негромко перебил Регис. — И не сказала бы ни слова. Мильва умела молчать красноречивее, чем большинство людей — говорить.       Лютик кивнул и, кажется, собирался что-то добавить, но передумал. Вместо этого он молча наполнил свой кубок и поднял его.       — За Мильву. За Кагыра. За Ангулему. За всех, кого нет.       Они выпили. Геральт заметил, что даже Золтан, никогда не знавший большинство из упомянутых, хлебнул до дна. Он подозревал, что тот в своих мыслях дополнил список собственными потерями.       А потом Лютик, потому что он был Лютиком, шмыгнул носом, хлопнул ладонями по коленям и заявил:       — Так, хватит хандрить. Мильва бы первая дала мне в морду за слезливость. Золтан, сдавай. Я хочу реванш.       Спустя несколько часов, когда сквозь окна перестали различаться даже силуэты патрулей Вечного Огня, пытающихся в этих же и прочих окнах выглядеть колдовские манипуляции над котлами с кровью младенцев, а Золтан, перебрав со своим же спиртом, уснул прямо за столом, положив голову на колоду скоя'таэлей, Лютик решительно хлопнул ладонью по столу.       — Всё! Официантки справятся с уборкой и без меня. А мы, господа, продолжаем наш вечер поэзии, воспоминаний и возлияний в более приватной обстановке. Желательно, где-нибудь на периферии общего сна.       — Время близится к утру, — согласился Регис. — Наши дружеские прения, сколь бы упоительны они ни были, рискуют перейти в стадию бессвязного бормотания, если мы не прервемся на отдых. К тому же, дорогой Лютик, если я не ошибаюсь, госпожа Присцилла упоминала, что завтра утром вы обещали помочь ей с новой партитурой.       Лютик встрепенулся, словно ошпаренный, и хлопнул себя по лбу.       — Холера! Точно! Циранка меня с потрохами сожрет. Так, господа! — бард с трудом поднялся на ноги, поправив расшитый камзол. — На правах хозяина этого скромного, но безумно популярного заведения, я объявляю банкет закрытым. По крайней мере, до завтрашнего вечера. Золтан, ты дорогу до своей лежанки найдешь?       — Не учи краснолюда пить и спать, шкет, — буркнул Хивай, кряхтя поднимаясь со скамьи и закидывая за спину свой топор, с которым не расставался даже в кабаре. — Бывайте, бродяги. Геральт, Регис. Рад был видеть ваши постные рожи.       — А вам, мои дорогие гости, я выделил свои лучшие апартаменты на втором этаже. Там кровать такая широкая, что на ней можно турнир по конному бою устраивать. И перина! Чистейший пух темерских гусей! Никаких клопов и сена, Геральт. Вы заслужили немного роскоши после ваших дорожных мытарств. Ключ в замке. Доброй ночи!       Бард, слегка пошатываясь, удалился, напевая себе под нос какой-то новый, еще не обрётший форму мотив.       Геральт и Регис остались в зале одни. Тишину нарушало лишь шипение остывающего камина да стук дождевых капель по стеклу.       Ведьмак посмотрел на вампира, чувствуя мягкую тяжесть от выпитого вина в ногах.       — Турнир по конному бою, значит? — усмехнулся Геральт, вставая.       Регис, на которого махакамский спирт действовал скорее как легкий успокаивающий чай, грациозно поднялся, снисходительно улыбаясь.       — Боюсь, наши скакуны остались в конюшне, мой друг, — в тон ему ответил вампир, поправляя свою потёртую сумку. — Но отказаться от темерского пуха после недели сна на соломе я не в силах. Веди.       Они поднялись по скрипучей деревянной лестнице, миновали коридор, украшенный картинами и гобеленами сомнительной художественной ценности, и толкнули дверь с нужной табличкой.       Лютик не преувеличивал. Комната была вопиюще роскошной — в стиле самого барда. Тяжелые бархатные шторы, обилие позолоты, какие-то статуэтки нимф на тумбочках, и, самое главное — поистине исполинская кровать красного дерева в центре. Однако больше всего поражало количество подушек. Они были всюду: на самой кровати их громоздилось штук десять, разного размера и формы, расшитые шелком и золотой нитью, еще несколько валялись на креслах и даже на широком подоконнике.       Геральт, с трудом сфокусировав взгляд на этом великолепии, тяжело вздохнул и сбросил перевязь с мечами на пол у кресла. Звук ударившегося о дерево металла показался в этой изнеженной, пропахшей благовониями комнате чужеродным. Он стянул перчатки, бросил их поверх ножен и посмотрел на Региса, после чего, не снимая сапог, рухнул прямо на край необъятной перины, заставив несколько бархатных подушек скатиться на пол.       — Знаешь, Регис, — протянул ведьмак, — иногда мне кажется, что в душе Лютик — престарелая ковирская графиня.       Регис тихо рассмеялся, проходя в комнату и ставя сумку на пол.       — Оставим нашему другу его маленькие слабости. Зато здесь тепло. И, должен заметить, весьма... мягко.       Вампир аккуратно расставлял на туалетном столике Лютика свои склянки, с которыми никогда не расставался. Его длинные, ловкие пальцы бережно перебирали стеклянные пузырьки.       Геральт смотрел на эти руки, и на секунду перед его глазами вспыхнуло другое видение: ревущее пламя, плавящийся камень колонн замка Стигга и кусок бесформенного, оплавленного стекла там, где секунду назад стоял его друг. Потом — Боклер, вновь пламя, вспыхнувшее над городом, стаи вампиров, рвущих плоть людей под аккомпанемент их криков. И выбор, перед которым Геральт не осмелился поставить Региса.       Ведьмак тяжело сглотнул. Сердце в груди вдруг сжалось от фантомной, запоздалой боли.       Регис, не оборачиваясь, замер. Его сверхчувствительный слух безошибочно уловил изменение в сердцебиении Геральта. Вампир медленно поставил склянку и повернулся.       Лютик, на миг заглянувший к ним, чуть не умер на месте.       — Неотёсанный чурбан, даже сапоги не снял! Немедленно разуйся, ты пачкаешь элитный шелк!       Если в чём и был полезен его бесполезный друг, так только в том, чтобы стягивать с глаз пелену позорной сентиментальности.       — Лютик, ты-то здесь откуда? Только не говори мне, что ты тоже вампир и умеешь пересекать пространства в считанные секунды.       — Я — владелец кабаре, беспокоящийся о балгосостоянии своего заведения. А ты прямо сейчас явно не способствуешь его благостост... бгало... животное ты, в общем!       — Иди проспись, пьянь, — ответил Геральт и лениво запустил в него сапогом, но наученный годами бросаемых в него предметов бард уже успел скрыться за дверью.       Регис стоял у окна, глядя на блестящую от дождя мостовую Новиграда. Луна, хотя и неполная, ложилась на его профиль так, как нужно, и Геральт думал, что не зря вампиры прозваны порождениями ночи. Только чудовищем назвать того, кто перед ним находился, язык попросту не поворачивался.       — Регис... Дружище.       Тот улыбнулся, словно вспомнил нечто далёкое, но всё ещё бережно хранимое в многовековых архивах памяти.       — Да, друг мой?       — Когда я нашёл тебя в Велене... — ведьмак помолчал, подбирая слова. Он никогда не умел подбирать слова. — Я, честно говоря, думал, что мне мерещится. Что я отравился парами из топи, или меня какая-нибудь кикимора приложила по голове, или, не знаю, эликсиры наконец дали по мозгам, а я вижу... то, что хочу видеть.       Регис повернулся. Выражение его лица лишь с виду казалось непроницаемым, но ведьмак тешил себя мыслью, что знал его достаточно, чтобы в глазах разглядеть нечто, теплившееся благодарностью.       — Поразительно, — тихо сказал вампир. — У меня были точно такие же мысли. Только вместо кикиморы я подозревал побочный эффект мандрагорового дистиллята.       — Ты и мандрагора... Я уже привык вас ассоциировать.       — Старые привычки живучи. — Регис чуть помолчал. — Геральт, я хочу, чтобы ты знал кое-что. После Стигги... после того, как я восстановился — а это заняло значительно больше времени, чем мне хотелось бы, — я долго... колебался. Стоит ли искать тебя. Стоит ли вмешиваться в твою жизнь снова. Моё присутствие рядом с тобой имеет тенденцию приводить к последствиям, которые я бы предпочёл не повторять.       — Ты имеешь в виду Стиггу или Боклер?       — Я имею в виду всё в совокупности. Каждый раз, когда наши пути пересекаются, один из нас рискует не пережить встречу. А я... Я трус, я уже говорил об этом, если ты помнишь.       — Мильва тебе уже сказала, что это бред сивой кобылы. И я убеждался в этом не раз.       — Геральт...       — Нет, теперь дай мне сказать. Я убивал чудовищ, дрался с магами, спасал мир, умирал на вилах и возвращался с того света. И единственное, о чём я жалею — не о ранах и не о смертях. А о том, что я недостаточно часто говорил людям, которые мне дороги, что они мне дороги. Потому что потом становилось поздно.       Он посмотрел вампиру прямо в глаза.       — Не исчезай больше. Договорились?       Регис долго молчал. Затем его губы тронула улыбка — наконец без иронии и так порой раздражающей Геральта снисходительности. Просто мягкая, практически лучистая. Порождение тьмы... А как же.       — Договорились, — сказал он.       Вампир, не удержавшись, взял с ближайшего кресла небольшую, плотно набитую подушку в синем бархатном чехле с золотыми кисточками. Он задумчиво взвесил её в руке, словно оценивая алхимический ингредиент.       Геральт, расстёгивая пряжки своих перевязей, бросил на Региса насмешливый взгляд.       — Осторожнее. Небось набита стихами о неразделённой любви. От такой может и сыпь пойти...       Регис задумчиво покрутил подушку в руках, словно взвешивая справедливость слов ведьмака. Тонкие губы вампира дрогнули в лукавой усмешке, совершенно не вязавшейся с его обычно чопорным и рассудительным видом.       — Стихами о неразделенной любви, говоришь? — сдержанно переспросил он. — Что ж, если эта вещь и впрямь начинена рифмами нашего дорогого виконта, то она представляет собой оружие поистине разрушительной мощи. Думаю, нам стоит провести полевые испытания.       Движение Региса было почти неуловимым. Для обычного человека подушка просто материализовалась бы перед его носом, но ведьмачьи рефлексы, отточенные десятилетиями сражений с чудовищами, сработали безукоризненно. Геральт перехватил синий бархатный снаряд в дюйме от своего лица. Ворс мягко щелкнул по пальцам.       Ведьмак медленно опустил подушку. В его жёлтых глазах, обычно холодных и настороженных, вспыхнул озорной, почти мальчишеский огонек.       — Проверка бдительности, Регис? — Геральт небрежно подбросил снаряд в руке. — Плохая стойка. Центр тяжести смещён, а аэродинамика у этого бархатного куска дерьма ни к черту.       — Я делал ставку на эффект неожиданности, друг мой, — парировал вампир, грациозно огибая изножье исполинской кровати и присматриваясь к арсеналу. — К тому же, я дал тебе фору.       — Фору?       — Разумеется. Я не стал выпускать когти.       Геральт хмыкнул. Он сделал обманное движение плечом, словно собираясь бросить подушку обратно, а сам молниеносно выхватил с кровати длинный, плотно набитый валик, расшитый золотыми лилиями.       — В ближнем бою, вампир, решает радиус поражения, — сухо констатировал Белый Волк и, сделав резкий выпад, с размаху опустил валик туда, где только что стоял Регис.       Но высший вампир не был бы высшим вампиром, если бы его можно было достать так просто. Валик с тихим свистом рассёк воздух на том месте, где секунду назад находился цирюльник, а сам Регис уже сидел на широком подоконнике. В обеих руках он держал по пышной, розовой, как щёки новиградских шлюх, подушке.       — Парное оружие? — Геральт опёрся на свой валик, как на двуручный меч. — Смело. Но исторически неэффективно против тяжелого вооружения.       — Боюсь, мой друг, законы физики пасуют перед темерским гусиным пухом! — торжественно провозгласил Регис.       Он спрыгнул с подоконника с грацией кота. Розовая подушка со свистом рассекла воздух, метя ведьмаку в голову. Геральт отбил её своим валиком, но тут же получил второй, коварный удар под колени. Ведьмак покачнулся, едва не снеся тумбочку с гипсовой нимфой, и инстинктивно ушел в перекат по шелковистому ковру, попутно хватая еще один «снаряд» — огромную квадратную думу с кисточками.       Двое существ, способных вселить ужас в сердца бандитов и чудовищ от Понтара до Яруги, сошлись в смертельной схватке. Геральт двигался в ритме классического ведьмачьего танца: уклонение, пируэт, удар. Его квадратная подушка выбивала глухую дробь по розовым снарядам Региса. Вампир же использовал свою нечеловеческую скорость: он мелькал по комнате тенью, нанося легкие, но хлесткие удары со всех сторон.       Геральт метнулся к кровати, сгрёб две подушки и запустил одну в вампира. Регис увернулся, его ответный удар пришелся Геральту в плечо с такой силой, что ведьмак пошатнулся.       — Эй! Силу убавь! — возмутился Геральт.       — Это была десятая часть моей силы! — парировал Регис, запуская следующую подушку.       Геральт двинулся за кресло, с которого молниеносно схватил поджопную подушку, и профессиональным взглядом окинул поле боя в поисках чудовища.       — Арондит бы тебе сейчас не помог, Геральт! — донесся голос Региса откуда-то сверху. Кажется, он на секунду повис на балдахине кровати.       — Зато Игни решил бы проблему кардинально! — крикнул ведьмак, отбиваясь от летящего в него розового нечто. — Ну-ка слезь оттуда, трусливый упырь!       — Использование Знаков в поединке на подушках — это моветон и нарушение всех неписаных правил рыцарских турниров! — донёсся голос Региса. В следующее мгновение воздух над кроватью сгустился, и вампир, обратившись туманом, молниеносно переместился за спину ведьмака.       Материализовавшись, он немедленно обрушил на Геральта сокрушительный удар розовой подушкой, целясь под лопатки.       Но ведьмачий слух уловил шелест смещаемого воздуха за долю секунды до удара. Геральт крутнулся на пятках, выполняя идеальный, классический вольт, которому его учили в Каэр Морхене. Он пропустил розовый снаряд в миллиметре от своего носа и, перехватив свой валик двумя руками, нанёс рубящий удар сверху вниз, метя по аристократичной макушке друга.       Регис ушёл от удара с пугающей, нечеловеческой грацией, изогнувшись под немыслимым углом. Валик Геральта с глухим стуком впечатался в изножье кровати.       — Признай, Регис! — крикнул ведьмак, с азартом отпрыгивая назад и принимая защитную стойку. — Твоя хвалёная вампирская невидимость ничто против грубой ведьмачьей школы!       — Грубость — удел тех, кому не хватает утончённости! — парировал вампир. Он вдруг подбросил свою подушку в воздух, а затем, двигаясь с такой скоростью, что человеческий глаз заметил бы лишь смазанное пятно, пнул её ногой.       Бархатный снаряд вылетел с силой ядра, выпущенного из требюшета.       Геральт инстинктивно вскинул руку, складывая пальцы в знак Квен. Тонкая жёлтая полусфера вспыхнула в воздухе за мгновение до того, как розовая подушка врезалась в неё. Раздался хлопок, щит лопнул, а подушка, потеряв импульс, жалко шлёпнулась Геральту на сапог.       — Ага! — торжествующе воскликнул Регис, указывая на ведьмака тонким пальцем. — А кто говорил про суровую ведьмачью школу?! Ты нарушаешь правила, ведьмак!       — Это был рефлекс! — возмутился Геральт.       Геральт пригнулся, пропуская над головой очередной бархатный снаряд, пущенный с поистине баллистической точностью, и бросился в контратаку. Он загнал Региса в угол между платяным шкафом и камином. Вампир выставил блок из двух подушек, но ведьмак вложил в удар всю силу своих мутировавших мышц.       Раздался громкий треск ткани.       Один из розовых чехлов не выдержал эпического столкновения с ведьмачьим валиком. Подушка лопнула по шву с таким звуком, словно из ведьмачьего арсенала вдруг взорвалась «Танцующая звезда». В тот же миг воздух в комнате наполнился тысячью невесомых, белоснежных гусиных перьев. Они кружились в свете канделябров, оседали на тяжелых шторах, на картинах и на двух замерших посреди комнаты бойцах.       Геральт стоял, тяжело дыша, с валиком наперевес. Его седые волосы были густо усыпаны пухом, одно перо комично прилипло к шраму над глазом. Регис, зажмурившись, отплевывался от перьев, которые усеяли его черный камзол, превратив грозного высшего вампира в огромную растрёпанную птицу.       Тишину комнаты нарушило тихое фырканье.       Сначала Геральт попытался сдержаться, сжав губы. Но посмотрев на невозмутимо отряхивающегося Региса с пером на кончике носа, Белый Волк не выдержал. Он рассмеялся.       Это был не привычный его сардонический смешок или циничная усмешка. Это был глубокий, искренний смех, от которого сотрясались плечи. Геральт опустился на край исполинской кровати, роняя свое пуховое оружие, и просто хохотал, чувствуя, как вместе с этим смехом уходит куда-то далеко вся веленская грязь, кровь Боклера и горечь прошлых лет.       Регис открыл глаза. На его лице отразилось искреннее изумление, которое тут же сменилось тёплой, понимающей улыбкой. Он аккуратно снял перо с носа и стряхнул пух с плеча.       — Пожалуй, — тихо произнёс вампир, присаживаясь рядом на усыпанную перьями перину, — ради таких моментов стоило пережить даже пламя Вильгефорца.       Геральт откинул голову, переводя дух, и стряхнул особо навязчивое перышко со своего колена. Отсветы каминного пламени плясали в его кошачьих глазах, смягчая резкие, по его глубокому убеждению устрашающие черты лица. Он посмотрел на Региса, чувствуя, как внутри разливается забытое, почти человеческое тепло.       — Знаешь, — хмыкнул ведьмак, голос его звучал непривычно мягко. — Я бы с радостью променял пару десятков убитых леших и мантикор на то, чтобы почаще...       Он не договорил.       Регис, чьё лицо секунду назад выражало лишь благостную, философскую умиротворённость, вдруг неуловимо изменился. В его темных глазах блеснул озорной, хищный огонёк, а на губах заиграла тонкая улыбка.       — Утрата бдительности в момент душевной слабости — непростительная ошибка для профессионала, мой дорогой друг, — вкрадчиво мурлыкнул вампир.       И прежде чем Геральт успел осознать смысл сказанного, Регис подался вперед. Его руки, обладающие скрытой, колоссальной силой, с неожиданной для столь мирного разговора резкостью толкнули ведьмака в грудь.       Толчок не был рассчитан на то, чтобы проломить стену, но его с лихвой хватило. Геральт, совершенно не ожидавший подобного вероломства, глухо крякнул. Он попытался поймать равновесие, нелепо взмахнув руками, но точка опоры уже была потеряна. Ведьмак завалился назад.       Однако мутировавшие рефлексы сработали быстрее разума. Падая, Геральт инстинктивно вскинул руку и мертвой хваткой вцепился в отворот черного вампирского камзола. Регис удивлённо охнул — он явно не планировал участвовать в полёте — и, потеряв равновесие, рухнул следом за ведьмаком.       Исполинская кровать красного дерева отозвалась протяжным, жалобным стоном, принимая на себя объединённый вес ведьмака и высшего вампира. Хвалёная перина из темерского пуха оказалась настолько глубокой и мягкой, что Геральт буквально провалился в нее, словно в сугроб, а Регис с тяжелым стуком приземлился прямо на него.       Удар оказался фатальным для остатков лютикового постельного великолепия. Большая квадратная подушка, оказавшаяся зажатой между ними, не выдержала давления и с оглушительным треском разошлась по всем швам.       То, что произошло дальше, напоминало внезапную метель в горах Махакама.       В воздух взметнулось плотное, непроглядное облако белоснежного пуха. Оно ударилось о бархатный балдахин и густым снегопадом обрушилось вниз, накрывая барахтающихся на кровати бойцов. Перья были везде: они забивались в нос, путались в седых волосах Геральта, оседали на темной ткани их одежды, словно слой свежевыпавшего снега.       Геральт лежал на спине, глубоко вмятый в матрас. Прямо на нем, упираясь руками по обе стороны от его головы, нависал Регис. Их лица находились в считанных дюймах друг от друга. Высший вампир, чья обычная безупречная элегантность теперь скрывалась под толстым слоем гусиного пуха, тяжело дышал, пытаясь сдуть прилипшее к губам перо.       Ведьмак моргнул, скидывая пушинку с ресниц. Он посмотрел на распластанного поверх него Региса, на его растрепанные волосы, напоминающие теперь гнездо безумной птицы, и почувствовал, как грудную клетку снова начинает сотрясать смех.       — Ну и кто из нас теперь утратил бдительность, профессионал? — прохрипел Геральт сквозь подступающий хохот, не делая, впрочем, ни единой попытки спихнуть с себя вампира.       Регис фыркнул, окончательно избавляясь от пера на губах. В его глазах, смотрящих прямо на Геральта, плясали смешинки.       — Признаю, тактический просчет, — с наигранной серьёзностью ответил он, не меняя положения. — Я не учёл фактор твоего потрясающего упрямства, Геральт из Ривии. И, кажется, мы только что нанесли нашему общему другу Лютику больший материальный ущерб, чем стая гарпий.       — Пусть запишет это на счет своих неразделённых любовей, — парировал ведьмак, чувствуя, как горсть перьев медленно опускается ему прямо на лоб.       Очередное белоснежное перо, плавно покачиваясь в воздухе, опустилось точно на кончик носа Региса. Вампир скосил на него глаза, затем перевел взгляд на смеющегося под ним ведьмака. Ситуация была донельзя абсурдной. Два существа, способные в считанные мгновения вырезать половину новиградского гарнизона, сейчас барахтались в пушистом сугробе, напоминая нашкодивших мальчишек.       Регис тихо вздохнул, и от этого звука перо с его носа взмыло вверх, чтобы тут же запутаться в седых волосах Геральта.       — Боюсь, мой друг, — произнес вампир, чей голос теперь звучал глухо из-за окружающего их пухового кокона, — что если в этот самый момент дверь откроется и на пороге возникнет, скажем, делегация чародеек или, что еще хуже, сам виконт де Леттенхоф... нашей репутации будет нанесён урон, невосполнимый даже сотней героических подвигов.       Геральт, чья грудная клетка всё ещё подрагивала от сдерживаемого смеха, наконец разжал пальцы, отпуская измятый отворот вампирского камзола.       — Хм... Издержки профессии. Скажу, что мы сражались с крайне опасным подвидом пернатого зеугля. Икромсали его в клочья. Ты посмотри вокруг, Регис.       Вампир, грациозно, насколько это позволяла проваленная перина, перекатился вбок, освобождая ведьмака от своего веса, и сел, скрестив ноги. Геральт тоже приподнялся на локтях, оглядывая поле брани.       Комната выглядела так, словно в ней взорвалась гигантская птица. Гусиный пух лежал сугробами на полу, покрывал балдахин, налипал на позолоченные рамы картин и медленно кружился в тёплом воздухе над камином.       Регис изящным движением попытался отряхнуть рукав, но добился лишь того, что облачко пушинок поднялось в воздух и снова осело на его черной одежде. Высший вампир с глубокомысленным спокойствием сдался и просто сложил руки на коленях.       — Знаешь, — задумчиво протянул он, озирая масштабы разрушений, — когда Лютик говорил о чистейшем темерском пухе, я и представить не мог, что его здесь настолько много. Кажется, мы только что лишили Темерию стратегического запаса гусей.       — Завтра утром бард лишит нас слуха, — Геральт сел рядом с вампиром, со вздохом вытягивая ноги. Он запустил руку в волосы, вычесывая оттуда целую пригоршню перьев, и сдул их с ладони. — Он будет ныть так, что упыри в канализации взвоют. «Моя лучшая комната! Мои шелка! Моя тонкая душевная организация!»       Регис негромко рассмеялся, и этот звук — теплый, бархатистый — странно гармонировал с уютным потрескиванием дров в камине.       — Не преувеличивай, Геральт. В конце концов, мы можем сказать, что это была... инсталляция. Современное искусство. Выражение экзистенциальной тоски через призму деструкции постельного белья. Лютик падок на подобные формулировки. К тому же, у меня в сумке остался весьма увесистый кошель с новиградскими кронами, который быстро утешит его израненную душу художника.       Ведьмак покосился на своего компаньона. Регис сидел среди разрубленных подушек, обсыпанный пухом с ног до головы, но при этом умудрялся выглядеть так же величественно, как если бы находился на приёме у княгини Анны-Генриетты.       Геральт потянулся к прикроватной тумбочке — чудом уцелевшей в пылу сражения — и взял оттуда недопитую бутылку Эст-Эста, которую они прихватили из зала. Сделав глоток прямо из горлышка, он протянул бутылку вампиру. Регис принял вино, кивком поблагодарив друга.       — За блестящую победу над темерским пухом? — вампир приподнял бутылку в салютующем жесте.       — За то, что некоторые вещи не меняются, — тихо ответил Геральт. — И слава Мелитэле, что не меняются.       Они сидели на руинах когда-то по королевски роскошной кровати, передавая друг другу бутылку, пока в окна бились не менее грозные бойцы — дождевые капли. И не было здесь места размышлениям о Предназначении, о потерях былых времён, о грядущих заказах или пустом кошельке. Он думал лишь о том, что завтра им с Регисом как-нибудь незаметно придётся вынести из комнаты два разорванных чехла и пару же мешков, набитых ошмётками гусей, и эта проблема казалась ему самой приятной из всех, что ему приходилось решать за последние годы.       Внезапно в коридоре, совсем рядом с их дверью, послышались тяжёлые, шаркающие шаги и недовольное бормотание.       — ...тонкая душа, мать его за ногу. Я ему что, нянька?       Шаги остановились прямо напротив дверей. Геральт и Регис синхронно застыли в пространстве, полном утраченной беспечности.       — Золтан, — беззвучно, одними губами произнес Геральт.       За дверью раздался подозрительный стук, словно кто-то привалился к косяку плечом.       — Эй, бродяги! — густой бас краснолюда зазвучал сквозь дерево с такой силой, что от балдахина оторвалось и полетело вниз еще несколько перьев. — Вы там не померли от роскоши? А то у меня в горле пересохло, думаю, не зайти ли к вам, не раскурить ли трубочку!       Геральт судорожно сглотнул, чувствуя, как от этого звука в горле застряла пара невесомых пушинок. Он бросил на Региса отчаянный взгляд. Высший вампир, чей интеллект превосходил умы лучших учёных Оксенфурта, сейчас выглядел не менее растерянным. Почему-то в опьянённом рассудке ведьмака тот показался ему ощипанной, хотя и интеллигентной Филиппой Эйльхарт в образе совы.       — Золтан, дружище, — прокашлявшись, крикнул Геральт, стараясь придать голосу максимально сонную и недовольную хрипоту. — Мы уже спим. И тебе советуем. У Лютика паршивое вино, с него голова поутру раскалывается.       — Именно так, почтенный краснолюд, — бархатисто и убедительно подхватил Регис, даже не пытаясь стряхнуть пух со своих плеч. — К тому же, я только что разлил весьма едкий алхимический реактив, требующий проветривания. Боюсь, его испарения безнадёжно испортят тонкий аромат твоего табака.       За дверью повисла секундная пауза. Слышно было только тяжелое сопение Золтана, обдумывающего полученную информацию.       — Хрен там плавал, алхимики вы недоделанные! — возмущенно пробасил Хивай. — От вас разит Эст-Эстом аж через щель под дверью! А Эст-Эст у Лютика из моих личных запасов! И вообще, мне только прикурить от камина...       — Не сейчас, — отчётливо произнёс Регис, уже успевший принять более-менее достойную позу, хотя с его волос всё ещё осыпался пух. — Скажем так... обстоятельства несколько затрудняют гостеприимство.       — Обстоятельства? — подозрительно протянул Золтан. — Какие ещё, к чёрту, обстоятельства? Вы там что, мебель ломаете?       Геральт закрыл глаза и на секунду очень ясно представил, как открывается дверь, как в комнату вваливается Золтан со своей выразительной физиономией, как за ним тут же в проёме возникает чьё-нибудь любопытное лицо из прислуги — и как уже к утру половина Новиграда будет уверена, что ведьмак с высшим вампиром устроили в «Хамелеоне» не то дуэль, не то разврат, не то оба этих дела сразу.       — Регис, — тихо сказал он, не отводя взгляда от двери, — если он войдёт, ты будешь виноват.       — Поистине несправедливое обвинение, — таким же тихим, но совершенно невозмутимым тоном ответил вампир. — На этот раз инициатором нашей... деструктивной игры выступил ты.       — Я? — Геральт едва не поперхнулся. — Ты меня толкнул.       — А ты не удержался.       — Потому что ты навалился сверху.       — Потому что ты потянул меня за камзол.       — Потому что ты начал первым.       — Геральт, — сухо произнёс Регис, и в его голосе прозвучала та самая вежливая, но неумолимая интонация, которой обычно сообщают, что спорить бессмысленно — по крайней мере, на данный конкретный момент. — Если мы сейчас продолжим этот диспут, нас застанут в ещё более компрометирующем положении.       С той стороны двери раздался скрежет. Взгляд Геральта метнулся к массивной медной ручке. Ключ. Лютик же ясно сказал, что ключ в замке. Но ни один из них — ни прославленный охотник на монстров с вековым опытом выживания, ни мудрейший высший вампир, повидавший расцвет и падение империй — не догадался просто повернуть его в замочной скважине.       За скрежетом последовало тяжёлое недовольное сопение. И наконец ещё более тяжёлый, ещё более недовольный голос Золтана:       — Да вы там издеваетесь. Дверь-то, между прочим, открыта.       Оба замерли.       — Дерьмо, — с чувством сказал ведьмак.       — Весьма точное и исчерпывающее описание ситуации, — отозвался Регис.       Дверь с жалобным скрипом распахнулась настежь, ударившись о стену. На пороге возник Золтан Хивай, в расстёгнутой жилетке, с трубкой в зубах и озадаченным выражением лица человека, который ожидал увидеть что угодно — от драки с гарпиями до ритуального жертвоприношения — но не то, что увидел.       Роскошные апартаменты напоминали место, где стая разъярённых грифонов только что растерзала целое стадо лебедей. Белоснежный пух покрывал пол сплошным ковром по щиколотку, свисал с бархатных портьер, облеплял золоченые рамы и кружился в воздухе, словно снег в разгар суровой махакамской зимы. Повсюду валялись растерзанные, выпотрошенные останки синих и розовых шелковых подушек.       Геральт и Регис сидели посреди огромной кровати, как два загнанных в угол, основательно потрёпанных птичьих божества. Оба были с ног до головы облеплены пухом, словно их вываляли в смоле и перьях для публичной казни. У Геральта из видавших виды седых волос комично торчало длинное гусиное перо, перечеркивая шрам на лице, а Регис, похожий на огромного взъерошенного ворона-альбиноса, так и замер с приподнятой бутылкой вина в руке.       Кровать вокруг них выглядела так, будто на ней только что развалили пуховую мануфактуру. Подушки были разорваны в клочья, пух плавал в воздухе и мягко оседал на пол, на спинку кресла, на стоящий у стены кувшин, на ботинки Золтана.       Краснолюд помолчал.       Потом прищурился, переведя взгляд с разорванных чехлов на тяжело дышащего ведьмака, затем на вампира, оценив их подозрительную близость друг к другу на смятой кровати, и снова обвёл глазами комнату.       Затем очень медленно вытащил трубку изо рта.       — ...Вы что, трахались? — спросил он с полной, сокрушительной прямотой.       На несколько секунд в комнате воцарилась абсолютная, звенящая тишина.       Даже камин, казалось, потух бы от неловкости, будь у него хоть капля совести.       Геральт медленно, очень медленно повернул голову к Регису. Вампир с невозмутимым, поистине академическим интересом посмотрел на ведьмака в ответ. Затем они оба синхронно перевели взгляд обратно на Золтана, застывшего в дверях.       Первым не выдержал Геральт. Он с тяжелым вздохом вытащил из своих волос длинное гусиное перо, покрутил его в пальцах и бесстрастно изрёк:       — Знаешь, Золтан, если таково твоё представление о страстной ночи любви, то мне становится искренне страшно за краснолюдских женщин.       — Вынужден согласиться с моим другом. Смею заверить, уважаемый Золтан, что если бы мы с Геральтом вдруг решили предаться столь... экстравагантному плотскому блуду, характер разрушений в помещении был бы совершенно иным. Как минимум, он не носил бы столь выраженного орнитологического характера. Более того, — добавил Регис с обманчивым спокойствием, — я бы назвал то, чем мы занимались, гораздо более невинным, если не принимать во внимание масштабы разрушений.       Секунду Золтан смотрел на них так, словно перед ним сидели два сбежавших пациента лечебницы для душевнобольных святого Лебеды. После он оглядел кровать, перевёл взгляд на разорванные подушки, потом на их лица, потом снова на кровать.       — Ну да, ну да, — протянул он, устраиваясь поудобнее в проёме, явно наслаждаясь моментом. — А я, значит, дурак махакaмский. Сижу тут, днём и ночью, трубку с табаком жую, а тут вы мне, значит, рассказываете сказки про... как вы это назвали? Разрушения. Очень убедительно, да.       — Золтан, — устало сказал Геральт, поднимаясь на ноги, — мы дрались подушками.       — Ага. Подушками, значит. — Краснолюд скрестил руки на груди. — И вот это у вас тут нынче так называется.       Он снова оглядел комнату, и на этот раз его борода дрогнула. Он изо всех сил пытался сохранить суровую мину, но уголки рта уже предательски ползли вверх.       — Ладно, — буркнул он наконец. — Допустим, подушками. Но тогда почему, Ватрушка ты моя белобрысая, вы оба сидите на одной койке, как молодые бобры на первом свидании?       Геральт обречённо закатил глаза.       — Потому что ты вошёл в комнату через пять секунд после того, как мы закончили.       — Закончили? — тут же уцепился Золтан. — Так всё-таки закончили? Ха! Я ж говорил!       — Не в том смысле, — ровно сказал Регис, и в его тоне впервые за вечер прозвучала лёгкая, но явственная усталость.       — А в каком ещё, — не отставал краснолюд, — если вы, значит, в таком виде, на кровати, в перьях, да ещё оба красные как после хорошей попойки? Я ж не слепой.       — Это физиологически невозможно. Я ведьмак.       — Солидарен. Для моего вида это тоже совершенно невозможно.       — Полная брехня. Отговорки.       — Это от смеха, — отрезал Геральт.       — От смеха, — эхом повторил Золтан и покачал головой. — Ну конечно. Смеялись, значит. Ага. Аж пух по всему «Хамелеону» поднялся.       Регис, кажется, решил, что хуже уже не будет, и с присущей ему вежливой безнадёжностью развёл руками.       — Если это поможет развеять ваши подозрения, дорогой Золтан, то, уверяю вас, у Геральта столь же плохие манеры, сколь и отсутствие романтического интереса к подушкам.       — Эй, — возмутился ведьмак. — С подушками у меня всё в порядке.       — В самом деле? — мягко приподнял бровь вампир. — А кто первым начал размахивать валиком, пригодным для тяжёлой осады «в ближнем бою», ведь «решает радиус поражения»?       — Это был стратегический манёвр.       — А кто затем толкнул меня на кровать?       — Это ты меня толкнул. И ты сам виноват, что оказался сверху.       — Очень интересно, — хмыкнул Золтан, уже откровенно ухмыляясь. — Значит, сверху, снизу, пух, перья, подушки... Я не всё понимаю, но картина в целом мне ясна.       Геральт шумно выдохнул и провёл ладонью по лицу, оставляя на щеке белую полосу из пуха.       — Я тебя прикончу, — без всякой угрозы, почти флегматично сообщил он краснолюду.       — После того, как расскажешь, что тут было на самом деле, — отозвался Золтан. — Представляю, что будет, когда наш щегол завтра утром всё увидит! Вы посмотрите на это! Вы ж тут филиал скотобойни устроили, только заместо крови — пух! Лютик, когда сюда зайдет, концы отдаст от разрыва сердца! Он эти шелка из самого Ковира заказывал, трясся над ними, как Кощей над златом!       Он отступил в сторону, и за его широкой спиной в коридоре мелькнул любопытный силуэт кого-то из служанок, немедленно скрывшийся при одном только виде разгрома.       — Я уж думал, тут пожар, — продолжил краснолюд. — Потом подумал, что вы режете друг друга. Потом услышал смех. А потом решил, что, может, вы и вправду... ну, сами понимаете.       — Не понимаем, — сухо сказал Геральт.       Золтан снова глянул на них, и его хохот наконец вырвался наружу. Гулкий, басистый, он прокатился по коридору, заставив где-то внизу отозваться половицы.       — Ох, Мелитэле, — выдавил он сквозь смех. — Вы бы себя видели. Два великих героя на пуховой могиле, то есть, прошу прощения, перине. Да я сейчас лопну.       Регис опустил взгляд на свои рукава, затем на Геральта, потом на летящий в воздухе пух.       — И всё же, — произнёс он задумчиво, — в этом есть определённая эстетика.       — В трупном виде, может, и есть, — проворчал Геральт.       Золтан вытер глаза тыльной стороной ладони, всё ещё посмеиваясь.       — Ладно, голубки, — сказал он, нарочно растягивая слово, — я, пожалуй, пойду вниз. А вы тут, значит, заканчивайте свои... подушечные страсти и попробуйте хоть дверь на этот раз закрыть.       — Золтан, — с опасной мягкостью произнёс ведьмак.       Но краснолюд уже пятился к коридору, ухмыляясь до ушей.       — Что? Я ж ничего. Просто совет даю. Старый, добрый, дружеский. И, кстати... — он вдруг сощурился, снова окинув их оценивающим взглядом. — Если уж вы и правда не трахались, то зря. Такое зрелище пропадает.       С этими словами он исчез за дверью, оставив её, разумеется, распахнутой настежь.       В комнате повисло молчание.       Геральт уставился на проём, затем на Региса.       — Я его прикончу, — повторил он уже куда более искренне.       Регис очень медленно, с безупречной, почти учёной тщательностью стряхнул с плеча ещё одно перо и тихо ответил:       — Боюсь, к этому моменту он уже успел бы рассказать о нас всей таверне. Впрочем... — губы вампира тронула мягкая улыбка, — возможно, именно поэтому он и остался жив.       Геральт фыркнул, покачал головой и подошёл к двери, чтобы закрыть её на засов. Потом обернулся к комнате, к разгромленной кровати, к сугробам пуха на полу и к Регису, который всё ещё сидел посреди этого хаоса с таким видом, будто оказался здесь по приглашению на алхимический семинар, а не после драки подушками.       Геральт протянул руку и вытащил особо крупное перо из волос вампира.       — Ты весь в пуху, вампир.       — Ты тоже, ведьмак.       — Итак, — сказал он, снова кивая на перья, — продолжим?       Регис поднял взгляд, и в его глазах вновь блеснула та самая искра, из-за которой и начиналось всё это безобразие.       — С величайшим удовольствием, Геральт. Но, возможно, на этот раз без участия дверей и краснолюдов.       Геральт ухмыльнулся, подобрал с пола ещё одну уцелевшую подушку и медленно прищурился.       — Посмотрим.       И пух, как будто только этого и ждал, снова взвился над кроватью белой, беззвучной метелью.       Второй раунд закончился безоговорочной капитуляцией обеих сторон — не столько от усталости, сколько от того, что боеприпасы кончились. Все подушки были уничтожены. Шёлковые чехлы, расшитые золотом и серебром, теперь годились разве что на ветошь. Пух, кажется, проник даже в щели между половицами. Когда последняя подушка испустила дух, Геральт тяжело опустился на пол, прислонившись спиной к основанию кровати. Регис с тихим вздохом сел рядом, вытянув длинные ноги в элегантных, но теперь безнадёжно засыпанных пухом сапогах.       Ведьмак нащупал забытую на полу бутылку эст-эста, сделал глоток и молча протянул её другу.       — Знаешь, о чём я подумал, когда летел спиной в этот темерский сугроб? — хрипловато спросил Геральт, глядя, как перья медленно оседают на ковёр.       — О несовершенстве человеческого вестибулярного аппарата? — учтиво предположил Регис, принимая бутылку.       — О Кагыре. И о Мильве. И об Ангулеме. — Геральт прикрыл глаза. — Они бы дорого дали, чтобы оказаться сейчас здесь. Ангулема бы, наверное, вообще спалила эту кровать к чертям собачьим. А Мильва... Мильва бы надрала нам обоим задницы за то, что мы переводим хороший гусиный пух.       Регис покачал бутылку в руке на манер бокала, следя за отсвечивающими в стекле бликами.       — Ты прав, мой друг, — вполголоса ответил вампир. — Они бы оценили этот момент. Люди так отчаянно цепляются за великие свершения, забывая, что жизнь... настоящая жизнь состоит именно из таких нелепых, возмутительных и прекрасных глупостей.       Геральт повернул голову.       — Я часто думал, почему выжил именно я. Почему Предназначение, или во что там верят жрецы, вытащило меня, а их оставило там, на ступенях замка Стигга.       Регис аккуратно поставил вино между ними. Затем он протянул руку и стряхнул пушинку с плеча ведьмака.       — Я не верю в богов, Геральт. И в Предназначение, признаться, тоже верю с трудом. Но я знаю одно: те, кто ушёл, отдали свои жизни не ради того, чтобы ты превратил свою в бесконечный траур. Они ушли, чтобы ты мог сидеть здесь, в этом нелепом кабаре, спорить с краснолюдом, слушать скверные стихи барда и... рвать подушки с высшим вампиром.       Геральт долго смотрел на танцующие в камине искры. Грудную клетку, до того сжатую ностальгическим, гложущим чувством вины, мало-помалу отпустило.       — Спасибо, упырь, — отозвался ведьмак. — Если завтра Лютик выставит нам счёт, половину платишь ты.       — Справедливо, — кивнул Регис, отвечая такой же улыбкой. — Считай это моим вкладом в твое душевное равновесие.       Геральт хмыкнул. Пол казался слишком твердым даже для ведьмачьей спины. С кряхтением поднявшись, он перебрался на кровать и со стоном откинулся на спину прямо поверх того, что осталось от матраса. Регис, изящно отряхнув брюки, последовал его примеру.       — Моя спина слишком стара для этого дерьма, — констатировал ведьмак в потолок.       Регис, устроившийся рядом и скрупулёзно, по одному, вытаскивающий перья из своего камзола, негромко хмыкнул.       — Твоя спина, Геральт, пережила удары троллей, когти брукс и падения с высоты, от которой обычный человек превратился бы в паштет. Смею предположить, что проблема не в пухе, а в отсутствии привычки к праздному времяпрепровождению.       — Праздность — это роскошь, Регис. У ведьмаков на неё аллергия. Сразу начинает казаться, что где-то за углом гнилец жрёт кмета, а ты тут прохлаждаешься.       — И всё же сейчас ты здесь. И, смею надеяться, не думаешь о гнильцах.       Геральт повернул голову. Регис выглядел до абсурдного нелепо с белым пером, прилипшим к виску, но его глаза, как всегда, лучились спокойной, всепонимающей мудростью.       Они лежали на спине, бок о бок, на голом матрасе посреди опустевшей кровати. Балдахин над ними провисал, отяжелевший от пуха, как парус в штиль.       На потолке плясали последние отсветы огня.       — Не думаю, — признался Белый Волк. — Знаешь, я всю жизнь мотался по тракту. Каэр Морхен пуст, Корво Бьянко — это красиво, но... иногда там слишком тихо. А здесь... Золтан воняет сивухой, Лютик трещит без умолку, ты умничаешь.       — Я не умничаю, я делюсь эмпирическими наблюдениями.       — Вот я об этом и говорю. — Геральт не сдержал короткого смешка. — Вы все — ходячая заноза в заднице.       — ...но?       — Что «но»?       — Обычно в подобном контексте за оскорбительными сентенциями следуют смягчающие обстоятельства, оправдавшие бы необходимость терпеть ту часть, которую озвучивают до «но».       — Не будет никакого «но». Вы всё ещё занозы в заднице.       — Несомненно, — благодушно согласился Регис. — Но, согласись, ради сегодняшнего вечера небольшие неудобства в области задней части твоего тела — вполне приемлемая цена. Спокойной ночи, Геральт.       — Бывай, Регис. Постарайся не дышать слишком глубоко, а то ещё надышишься перьев. Не хочу проснуться от кудахтанья.       — Боюсь, мы оба будем вынуждены проснуться от требований хозяина заведения о сатисфакции.       — Пусть приходит, — хмыкнул ведьмак, стряхивая перья на пол. — У нас ещё два целых валика под окном валяются. Отобьёмся.       Последнее пёрышко, застрявшее в складках балдахина, наконец высвободилось и медленно, покачиваясь, опустилось вниз. Оно легло точно в пространство между ними — на смятую простыню, ещё хранившую тепло.       — Дружище?       — Да, мой друг?       — Ты же знаешь, что здесь есть вторая кровать?       — Да, Геральт. Я ведь уже упоминал о своей наблюдательности, не так ли?Неужто ты забыл?       — Нет.       Да, воспоминания о прошлом часто тяготили вязкой грязью. Но сейчас, утопая в гусином пуху, в компании лучшего друга, в заведении самого невыносимого барда на Континенте, Геральт думал лишь о том, что настоящее, чёрт возьми, определённо стоило того, чтобы за него сражаться.