Гнев феникса

Июнь, 2004

Комната была тёмной, без окон, словно могила, лишённого малейшего намёка на жизнь. Лишь одна голая лампочка висела на потолке, свисая на потрёпанном проводе. Время от времени она загоралась с противным треском, бросая тусклый, желтоватый свет на голые стены. В углу лежал дырявый, вонючий матрас, весь в тёмных пятнах, происхождение которых лучше было не представлять. Она его ненавидела всей душой, брезгливо морщилась, едва взглянув на эту жалкую подстилку. Предпочитала спать на холодном бетонном полу, но хотя бы нет этого мерзкого запаха, въевшегося в ткань. У неё всё болело: каждая мышца, каждая косточка, каждый нерв и каждая клеточка её тела, казалось, кричал от усталости и боли. Боль была разной: тупая, ноющая в спине, острая, пульсирующая, стреляющая в других частях тела. Когда свет включался она молила о смерти. Взгляд всё время цеплялся за множество синяков: лиловых, желтых, багровых, синих. Она старалась не смотреть на множество ран, ссадин и следов от ожогов сигареты, которые никак не хотели заживать. Казалось, что она выплакала все слёзы, но глаза всё равно неприятно щипали, а в уголках скапливались слёзы, скатываясь по щекам. Сколько она здесь провела? Неделю? Месяц? Полгода? Время потеряло смысл, растянулось в бесконечную череду тьмы и света, боли и краткого забытия. Она просто молила всех богов, которых только могла вспомнить, чтобы это прекратилось. Чтобы дверь вдруг открылась, чтобы кто-то пришёл и сказал: «Всё, хватит. Ты свободна.». Чтобы хотя бы сон принёс забвение, а не кошмары, в которых всё повторялось снова и снова. Свет зажегся с резким треском, и она вздрогнула всем телом, инстинктивно подтянула колени к груди и закрыла глаза, пытаясь спрятаться от всего этого кошмара. Дыхание сбилось, а в горле встал ком. — Миона, — мужской голос нарушил тишину, заставив Гермиону невольно сжаться. Ей уже было плевать, что он её так называет. Когда-то давно, в другой жизни, это прозвище резало слух, а теперь… Теперь же ей было плевать на всё. Она никак не отреагировала. Лишь закрыла глаза, сосредоточившись на скрипе ступенек, что вели в её комнату-подвал. Раз, два, три… Она считала шаги машинально, пытаясь зацепиться за этот монотонный ритм, как за последнюю ниточку реальности. Её окружала промозглая сырость. Стены покрывала липкая плесень, в углах клубилась паутина, а пол был усыпан крошками раскрошившегося кирпича. Она понятия не имела, где этот подвал находится — под каким домом, в какой части страны, а, может, даже мира. У неё даже не было возможности послать патронус, не было палочки, не было магии, не было ничего. Она оставалась тут гнить день за днём, неделя за неделей, теряя счет времени. Её палочку сломали у неё на глазах еще в первый день, когда привезли сюда. Они приволокли её, едва держащуюся на ногах, и, ухмыляясь, демонстративно сломали древко прямо у неё на глазах. Хруст дерева эхом отозвался в груди, будто переломилось что-то внутри неё самой. Тогда она ещё пыталась кричать, сопротивляться, а теперь сил не осталось даже на это. — Отвечай, когда я к тебе обращаюсь! – взревел он, но Гермиона даже не подняла взгляд. Она сидела, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела в пол, разглядывая тёмные пятная, которые то ли были следами влаги, то ли чем-то ещё. Дыхание оставалось ровным, хотя сердце билось чаще, а висках пульсировала кровь. Она представила, как выглядит со стороны: измождённая, с тёмными кругами под глазами, с растрёпанными волосами, прилипшими к лицу, и горько усмехнулась. Ей была ненавистна сама мысль о том, что она его увидит снова — увидит эту ухмылку, эти холодные, бесчувственные глаза. Она не знала, где так провинилась, что судьба её так наказывала. В голове крутились обрывки воспоминаний: школа, друзья, книги, смех —  всё то, что когда-то наполняло её жизнь. Теперь это казалось далёким сном, почти нереальным. Её пытали Круцио — и каждый раз, когда проклятие пронзало тело, мир сужался до одной сплошной агонии, что разливалась по всему телу. В неё кидали жалящие заклятия, а кожа в тех местах покрывалась волдырями и горела, будто её облили кислотой. Гермиону избивали, тушили об нее сигареты, обливали ледяной водой, насиловали, не кормили и не давали пить по несколько дней. Она надеялась, что умрёт от голода или жажды, чтобы это всё прекратилось. Мысль о смерти казалась единственным спасением. Ну или на крайний случай от внутреннего кровотечения, от разрыва какого-нибудь органа, от чего угодно, что положит конец этой постоянной боли. Но они не давали ей умереть. Они доводили её до грани, когда сознание уже готово было ускользнуть во тьму, и исцеляли, кормили и поили. Они возвращали её к жизни, чтобы начать всё сначала. Её организм был слишком силён, чтобы сдаться. Тело восстанавливалось вопреки всему, вопреки её собственному желанию. Она ненавидела всё это. — Тупая ты сука! Он подлетел к Гермионе, схватил за волосы и резко откинул её голову назад. Её шея выгнулась под опасным углом, позвонки хрустнули, но она уже не чувствовала боли. Вернее, боль стала настолько привычной, постоянным фоном её существования, что тело будто онемело, отказывалось реагировать на новые удары. Она молилась, чтобы он сломал ей шею сейчас, одним резким рывком. Чтобы все её страдания прекратились, чтобы тьма накрыла её окончательно и бесповоротно. Но у судьбы имелось извращённое чувство юмора. Он лишь рассмеялся и ослабил хватку. Гермиона Грейнджер уже давно перестала узнавать его. Она не хотела смотреть на него, не могла. Как её некогда лучший друг мог превратиться в этого монстра? Чем она заслужила всё это? Взгляд скользил по трещинам в бетоне, по крошки пыли, по тёмным пятнам, которые она старалась не идентифицировать. Но даже так она ощущала его присутствие всем телом. Всё это казалось насмешкой, жестокой шуткой, разыгранной самой жизнью. Мир оказался гораздо мрачнее, чем она думала. Он грубо, агрессивно впился в её губы своим грязным ртом. Она инстинктивно сжала свои губы в тонкую линию, чтобы, не дай Мерлин, он не проник в её рот. От его дыхания пахло гнилью и алкоголем. Это было противно до тошноты. Во рту появился металлический привкус. Он никогда не целовался умело, а сейчас она и вовсе не могла это терпеть. Тошнота подкатила к горлу, заставив сглотнуть с трудом. В глазах защипало от усилия сдержать рвотные позывы. Она попыталась отвернуть голову, но он крепко держал её за подбородок, впиваясь пальцами в кожу до синяков. Своими грязными ручонками он надавил на челюсть, из-за чего её рот открылся против воли. Мышцы лица напряглись, виски застучали от напряжения. Грейнджер чувствовала, как дрожат губы, как предательски слабеют мышцы под его напором. Он делал так постоянно, и она постоянно сопротивлялась. Иногда Гермиона думала, что он просто сломает ей челюсть. Эта мысль проскальзывала в сознании холодным, отрезвляющим уколом. Вот сейчас хруст, острая боль и всё закончится. Или нет? Гермиона закрыла глаза, отгородившись от искажённого лица, от блеска безумных глаз, в которых не осталось ничего человеческого. Он харкнул ей в рот, и вязкая, мерзкая слюна обожгла язык, вызвав новый приступ тошноты. В тот же миг он залепил пощёчину со всей своей силы. От удара она завалилась на бок, выблёвывая его слюну и желудочный сок. Она почувствовала, как её губа треснула и по подбородку потекла струйка крови. Гермиона всё также не смотрела на него. Она закрыла глаза и пыталась абстрагироваться от всего этого кошмара. Она надеялась, что он сейчас просто уйдет, но нет. — Эдриан, Кормак! Вы долго ещё будете тащить свои задницы сюда?! — Мерлин, Уизли, чего ты так разорался? Грейнджер соскучилась по нам что ли? — произнёс Эдриан Пьюси с издевательской ухмылкой. Он нарочито медленно спускался по старой скрипучей лестнице, и на пару с Кормаком они загоготали. — Заткнитесь! — рявкнул Уизли. Его кулаки непроизвольно сжались, а лицо побагровело. — Да ладно тебе, успокойся. Чего ты так взъерепенился, Рон? — Поттер у меня в печенках уже сидит, — выпалил он, отворачиваясь. — Неважно. Гермиону удивляло, что за всё время её пребывания в этом блядском месте, она им не надоела. Воздух был пропитан запахом гнили и чего-то ещё, чего она не могла определить. Её удивляло, что её никто не искал. Ни единого знака, ни намёка на то, что о ней ещё не забыли. Грейнджер не верила Уизли, когда он сказал, что она никому не нужна и её никто не будет искать. В тот момент его голову звучал так равнодушно, будто он просто констатировал факт. «Гарри бы никогда не бросил меня. Джинни бы подняла на уши весь мир. Они просто не могли предать меня…» Но дни сливались в недели, а надежда, вопреки выражению, не хотела умирать последней. Она угасала постепенно, мучительно, как фитиль догорающей свечи. Гермиона действительно перестала верить в то, что её спасут. Да она и не хотела этого. Не хотела спасения. Не после всего, что с ней сделали. Она хотела просто умереть. Чтобы этот кошмар наконец закончился. Чтобы тьма поглотила её целиком, избавив от необходимости быть и терпеть эти издевательства, побои, насилие… Гермиона почувствовала, как её грубо пнули носком в бок, чтобы она перевернулась на спину. Удар пришёлся точно в рёбра, заставив судорожно выдохнуть. Тело пронзила боль, но она даже не вздрогнула. — Переворачивайся, — хрипло бросил кто-то. Она с трудом перевернулась на спину, чувствуя, как грубая каменная поверхность царапает оголённые участник кожи. В ноздри снова ударил металлический запах. Тусклая лампочка под потолком мигала, отбрасывая неровные блики на стены. У них был какой-то фетиш на то, что им обязательно нужно было, чтобы Грейнджер видела, кто её насилует. Они получали особое удовольствие от её взгляда. Если она закрывала глаза, то её избивали. В какой-то момент даже поклялись отрезать ей веки. Видимо инстинкт выживания и самосохранения сработали, и с тех пор она постоянно проживала подобные моменты с открытыми глазами. Она смотрела на эту лампочку, пытаясь улететь мыслями куда-нибудь далеко. Чтобы не чувствовать боли и не осознавать, что это всё происходит с ней. Раз… два… три… четыре… Мыслями она пыталась вернуться в библиотеку Хогвартса, где пахнет старыми книгами и воском от свечей. В домик на берегу у озера, где слышно, как ветер шелестит листьями. Но ощущение грубых рук на теле, смрадное дыхание рядом, хриплые смешки возвращали её в реальность. Она пыталась сосредоточиться на лампочке. «Мигает… не мигает… мигает…» Повторять, как мантру. Отделить сознание от тела. Стать наблюдателем со стороны, а не участником. Влажный, мерзкий звук эхом отозвался в её сознании. Она услышала, как Кормак плюнул на руку и этой же рукой провел у Гермионы между ног. Вспышка боли через мгновение пронеслась по всему её телу, и она со свистом втянула воздух сквозь стиснутые зубы, но тут же заставила себя выдохнуть ровно, чтобы не дать ему удовольствия слышать её страдания. Наверное, у неё были трещины. Плевать. Маклагген пыхтел над Гермионой, вдалбливаясь на всю длину члена, а Гермиона не сводила глаз с лампочки. Дыхание Кормака сбивалось, превращаясь в хриплые выдохи, отдающие запахом дешёвого алкоголя. Пот с его лба капал ей на лицо. Тёплые, липкие капли, от которых хотелось содрать кожу. Его руки с силой впивались в её шею, оставляя новые синяки поверх старых. Она молилась, чтобы он её сейчас придушил, но он всегда знал, когда нужно отпустить. Словно в тумане, она слышала, как он что-то шептал ей. А Гермиона не сводила глаз с лампочки, даже когда глаза застелило пеленой слёз. Та всё так же мигала. Лампочка была её якорем, единственной точкой стабильности в этом кошмаре. Если смотреть на неё, можно было почти убедить себя, что тело не её, что это происходит с кем-то другим. — Какая узкая, мне нравится, — его голос звучал возбужденно и хрипло, с нотками торжества. — Я с шестого курса мечтал тебе засадить… Тебе нравится? Главное, что мне нравится, — последнее он произнёс с издевательской интонацией, будто это была какая-то шутка. «Не слушай. Не запоминай. Это пустой звук», — твердила она себе, концентрируясь на лампочке. — Кормак, не наглей! Я тоже хочу получить удовольствие, — сказал Пьюси, и Гермиона услышала, как он расстегнул ремень, а затем ширинку. Маклагген на мгновение вышел из неё, но только для того, чтобы перевернуть и поставить на четвереньки. Боль пронзила суставы, но это было ничто по сравнению с тем, что ждало впереди. У Гермионы появилась мысль, чтобы просто откусить ему член. Она уже представила, как сжимает челюсти, как чувствует вкус крови на языке. Но она помнила, что в прошлый раз ей вырвали все зубы плоскогубцами, а затем изнасиловали в рот. Она до сих пор не могла забыть хруст эмали, скрежет металла, а потом острая, разрывающая боль, от которой потемнело в глазах. Каждый трахнул её в рот, но по очереди, заставляя глотать сперму. Они смеялись, наблюдая, как она давится, как слёзы текут по щекам, а Гермиона всё равно была вынуждена сосать и глотать. Поэтому ей ничего не оставалось, кроме как принять свою участь в надежде, что её сегодня же и убьют. Мысль о смерти казалась спасением. Гермиона глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в теле. — Милая, спрячь зубки. Ты же не хочешь, чтобы мы причинили тебе боль? Научись получать удовольствие, ты же не фригидная, — прошипел Пьюси, наклонившись к её уху. Все моментально рассмеялись. Боковым зрением она заметила, что Рон сидел на наколдованном кресле и наблюдал, надрачивая свой член. Его лицо было искажено какой-то странной смесью возбуждения и отстранённости, будто он смотрел не на живого человека, а на бездушный предмет, созданный исключительно для его удовольствия. В нём не было ни проблеска того Рона, которого она когда-то знала. Гермиона закрыла глаза. «Чертов ублюдок! Извращенец! Где тот Рон, который краснел, когда я случайно касалась его руки? Или ты всегда таким было, а я просто не хотела этого видеть?» Она снова почувствовала боль. Дышать стало нечем. Кормак вдалбливался в неё с новой силой, а Эдриан держал её за волосы мёртвой хваткой и долбил её в горло, не давая вздохнуть. Её глаза слезились, она пыталась оттолкнуть его, чтобы вздохнуть кислород. Пальцы скользили по его предплечью, ногти царапали кожу. Иногда ей казалось, что их возбуждает сопротивление, поэтому старалась ничего не предпринимать. Но инстинкты просто заставляли Гермиону сделать хоть что-то, чтобы не задохнуться. Лёгкие горели, в висках стучала кровь, мир начинал темнеть. Тело само дёргалось в попытках вдохнуть кислорода. Пьюси любил ей закрывать нос, входить на всю длину, чтобы она задыхалась. И в самый последний момент он отпускал её, не давая умереть. Как сделал и сейчас. Пока она откашливалась, судорожно втягивая и жадно глотая воздух, её пронзила новая боль. Она завопила, пытаясь проползти вперед, убраться подальше. Рона в кресле не было. Он бесшумно переместился и на сухую вошел в её анал на всю длину. Его руки грубо схватили её за плечи, что кости, кости, вот-вот треснут. Её безжалостно насиловали во все дырки, будто она какая-то резиновая кукла. Единственное, что её радовало — мысль, что Рон быстро кончает, а значит это не продлится долго. Но каждая секунда растягивалась в вечность, словно время издевалось над ней, замедляя свой хо специально, чтобы Гермиона прочувствовала каждую каплю боли, каждый миг унижения. Её тошнило. Тошнота подступала к горлу волнами, и Гермиона с трудом сдерживала позывы. Ей было больно, она не могла дышать. Но в какой-то момент она почувствовала, как горячая жидкость её заполняет изнутри. Вязкая, чужая, оскверняющая. Она молилась, чтобы это была кровь и она бы сейчас могла умереть. Она была жива. Слишком жива, чтобы это закончилось так просто. Рон, Кормак и Пьюси просто в неё кончили. Практически одновременно. Они встали, с равнодушным видом приводя себя в порядок, пока Гермиона лежала, свернувшись клубочком, и глотала слёзы. Как будто они её не насиловали. Как будто это всё в порядке вещей. Они отряхивали одежду, застёгивали пуговицы. Эдриан Пьюси пнул носком ботинка её согнутое колено: — Вставай, не валяйся тут, как мешок с костями. Но Гермиона не могла пошевелиться. Боль никуда не делась, тошнота не прошла, слёзы всё ещё текли. — Пистолет у тебя? – спросил Рон, накидывая куртку на себя. Его голос звучал буднично, будто он спрашивал пойдут ли они в бар после работы. Он даже не посмотрел в сторону Гермионы. Рон просто поправлял рукава, словно готовился к прогулке по парку, а не к убийству. — Да, — коротко ответил Пьюси. — Застрели эту суку, она мне надоела. Не хватало ещё проблем из-за неё. В Министерстве задают слишком много вопросов. «Наконец-то мои молитвы были услышаны.» Гермиона невольно улыбнулась уголком губ, стараясь не рассмеяться. Внутри разливалась блаженная лёгкость. Её грубо перевернули на спину, заставив ощутить каждую рану и ушиб. Видимо, еще какой-то фетиш был на то, чтобы жертвы видели, кто их палач. Перед ней стоял Пьюси. Со скучающим выражением лица он уверенно сжимал рукоять пистолета. Она услышала выстрел и в тот же миг почувствовала боль в голове, будто горячий свинец заливали в мозг, прожигая насквозь. Она почувствовала, как липкая кровь вытекает из неё по лицу, по щекам, капая на грязный пол. А затем наступила тишина и боль отступила, оставив после себя странное спокойствие. Пьюси опустил пистолет, коротко кивнул Рону. Тот лишь пожал плечами и направился к выходу. Кормак, до этого молча наблюдавший, сплюнул на пол рядом с телом и последовал за ними. Дверь скрипнула, захлопнулась. Шаги затихли вдали. Она проснулась от ужасной, пульсирующей боли, будто кто-то вдалбливал раскалённый гвоздь в левый глаз. Дезориентированная, в кромешной темноте Гермиона не могла понять, где находится. Я в аду? Я в раю? Где я? Гермиона находилась всё там же. Какая удача, что она не смогла умереть от пули в голову. Судьба та ещё сука, не дала ей лёгкого избавления, оставила мучиться, корчиться от боли, цепляться за жизнь, которая больше не казалась ценностью. Грейнджер попыталась встать, всё тело ломило и отзывалось мучительной волной боли, словно каждая кость была сломана, а каждая мышца разорвана. Но раз уж она в сознании, то она точно не могла в этом подвале умереть. Она нащупала лестницу и кое-как по ней забралась. Каждый шаг отдавался в голове новым приступом боли, в глазах темнело, но она упорно ползла вверх, цепляясь за перила дрожащими руками. Болело всё. Казалось, даже дышать было больно. Кровь на лице уже запеклась. Сколько времени прошло? Десять минут? Полчаса? Час? Дверь в подвал была открыта и помещение заливал лунный свет. Но у Гермионы было ощущение, что солнце сейчас находилось в зените, лунный свет её ослеплял. Она сделала пару шагов, пошатываясь, едва удерживая равновесие. Вдалеке она разглядела силуэт. Неясный, размытый, но явно человеческий. — Помогите… — прошептала она, даже не надеясь на то, что её услышат. Голос был хриплым и надломленным. — Грейнджер? — донёсся ответ. Казалось, что этот человек был удивлён или даже в шоке от того, что увидел её. Она могла только представить, как выглядит сейчас со стороны. Голая, грязная, с запутанными волосами, вся в крови, ссадинах, синяках, ожогах от сигарет. Она протянула руку в пустоту. Пальцы дрожали, ногти были обломаны, кожа покрыта царапинами и запекшейся кровью. Но темнота тут же поглотила её. Последнее, что она почувствовала, как чьи-то руки подхватили ей, не дав упасть на пол. А потом ничего. Только тьма.