Температура твоего тела

Петр проснулся от ощущения, что кто-то набил его голову мокрой ватой, а все тело выжали, как тряпку, и забыли высушить. Это было не похоже на обычную утреннюю разбитость после тяжелой тренировки — нет, это было что-то совершенно иное, какое-то вселенское опустошение, будто из него вынули стержень, на котором держалось все тело. Он лежал, глядя в потолок, и пытался вспомнить, как оказался в постели. Петя медленно повернул голову — вторая половина кровати была пуста, одеяло аккуратно заправлено. Ильи не было. Только на подушке осталась едва заметная вмятина да легкий запах его геля для душа — что-то цитрусовое, свежее, такое далекое сейчас от этого серого утра. «Тренировка, — тупо подумал Петр. — У него же ранняя…» Он попытался сесть, и мир качнулся с такой амплитудой, что пришлось зажмуриться и ухватиться за край матраса. Голова была тяжелой и чугунной, нос заложило наглухо, дышать приходилось ртом, и от этого горло мгновенно пересохло, будто туда насыпали песка. Но хуже всего был озноб — крупная, противная дрожь, которая начиналась где-то в позвоночнике и расходилась по рукам и ногам, заставляя зубы стучать, а мышцы непроизвольно сокращаться. Казалось, кто-то невидимый включил внутри него мощный вибратор, и остановить эту дрожь было невозможно. «Продуло, — обреченно понял Гуменник. — Вчера после душа на сквозняк выскочил… идиот.» Воспоминание о собственной глупости вызвало только глухое раздражение. Он всегда был крепким, редко болел, гордился этим где-то в глубине души. И сейчас чувство ломоты, слабости и полной беспомощности злило его не меньше, чем сама болезнь. Он не имел права болеть. У него были планы, тренировки, сборы, и он не мог позволить себе выпасть из графика. Первым делом — градусник. Петр собрал всю волю в кулак и сел, свесив ноги с кровати. Пол показался ледяным, хотя в квартире было тепло. Он встал, чувствуя, как каждое движение отдается тупой болью в суставах — колени ныли, поясницу ломило, даже пальцы рук болели. Ванная комната казалась бесконечно далекой, как будто он шел не по коридору, а через пустыню. Петр выругался сквозь зубы, достал электронный градусник, сунул под мышку и сел на край ванны, ожидая сигнала. Тело колотило так, что он сомневался, правильно ли градусник сработает. Он сидел, обхватив себя руками, и пытался унять дрожь, но это было бесполезно — крупная дрожь сотрясала его с головы до ног, и казалось, что даже зубы стучат в каком-то бешеном ритме. Наконец писк — Петя вытащил градусник, посмотрел на дисплей и выругался громко, хотя голос вышел хриплым и сиплым. Тридцать девять и два. — Отлично, — прохрипел он в пустоту, и его голос отразился от кафельных стен, вернувшись к нему каким-то чужим, больным звуком. — Просто отлично. Семь лет не болел, и на тебе. Петр полез в аптечку, долго шарил по полкам, роняя коробочки с пластырями и бинтами, пока нашел жаропонижающее. Таблетка была противной, сухой. Он посмотрел на себя в зеркало и не узнал. Бледное, осунувшееся лицо, запавшие глаза с лихорадочным блеском, влажные от пота волосы, прилипшие ко лбу. Выглядел так, будто только что вылез из проруби после недельного запоя. — Красавец, — хрипло сказал Гуменник своему отражению и отвернулся. Петр вернулся в спальню, натянул сверху толстовку, потом еще одну, но это почти не помогало. Ему хотелось залезть под одеяло, вжаться лицом в подушку, которая пахла Ильей, и никуда не двигаться. Но горло пересохло окончательно — язык стал шершавым, как наждачка, — и он понимал, что просто так заснуть не получится. Нужно было пить. На кухню Петя шел, как на Голгофу. Каждый шаг отдавался в висках глухим молотом, каждый звук — собственное дыхание, скрип половиц, гул холодильника — казался оглушительным. Он поставил чайник, достал кружку с надписью «Спортсмен года», которую ему подарил Илья на прошлый день рождения — и лимон. Сил резать его не было, Гуменник просто бросил дольку в кипяток, добавил ложку меда, который тянулся противной липкой ниткой, оставляя следы на столешнице. Он сел за кухонный стол, обхватив кружку ладонями, и просто сидел, глядя в одну точку на стене. Жар поднимался изнутри, волнами накатывал на лицо, уши горели, щеки пылали, но кожу пробивал холод — такой сильный, что пальцы онемели и почти не чувствовали тепло кружки. Петр попытался сделать глоток — чай обжег губы, но в горло почти не пролез, словно мышцы горла отказывались работать. Гуменник отставил кружку и уронил голову на сложенные руки. Стол был прохладным, и это было приятно для горящего лба. Ему было страшно. Не от температуры — температуры он не боялся, переболел в своей жизни всем, чем только можно, от ветрянки до ангины. А от того, что это было так… некстати. Завтра у них с Ильей контрольная прокатка, через три дня — вылет на сборы. Илья сейчас там, на льду, работает, накручивает свои четверные, оттачивает дорожки, а он сидит здесь, больной. Мысли текли липко и медленно, как тот самый мед, который Гуменник только что бросил в кружку. В горле першило, нос совсем заложило, дышать становилось все труднее, и каждый вдох давался с усилием. Петр поднял голову, чувствуя, как лоб покрывается испариной, а спину пробивает очередная волна дрожи. Он допил чай — хотя это было больше похоже на пытку, каждый глоток отдавался болью в горле — и ушел в спальню. Лег, подтянув колени к груди. Тело ломило, в висках стучало, но сил даже на то, чтобы пожалеть себя, не оставалось. На тумбочке лежал телефон. Петр потянулся к нему, чтобы посмотреть время — или, может быть, написать Илье, сказать, что ему плохо, но не хотелось его отвлекать перед прогоном — но рука дрогнула, пальцы разжались, и аппарат соскользнул на пол с глухим стуком. Наклоняться было выше сил. — Ну и ладно, — сказал он безразлично. Он задремал — или провалился в забытье, в какое-то пограничное состояние между сном и явью — и не слышал, как хлопнула входная дверь, как в прихожей звякнули коньки, как Илья позвал его с порога.

***

— Петь? Голос Ильи донесся словно из другого мира, приглушенный и далекий, будто сквозь толщу воды. Петр хотел ответить, но из горла вырвался только хриплый кашель, сразу перешедший в удушливый приступ, от которого он согнулся пополам. Илья появился в дверях спальни. Он был еще в куртке — темно-синей, с высоким воротником, на щеках — следы мороза, нос покраснел, волосы растрепаны после шапки. В руках — сумка с коньками, которую он так и не успел поставить, и пластиковый пакет из супермаркета. Малинин в два шага подошел к кровати, опустился на корточки, чтобы оказаться на уровне лица Петра. — Ты чего? — спросил он, и в голосе смешались облегчение от того, что Петр вообще жив, и тревога от его вида. — Я звоню — не берешь. Телефон где? — Упал, — прошептал Петр, чувствуя, как стыдно становится за свою беспомощность. Губы пересохли, язык едва ворочался. — Не слышал… Илья скинул куртку, не глядя, куда она полетит, и тут же прижал ладонь ко лбу Гуменника. Ладонь была прохладной после улицы, и это было так приятно, так спасительно, что Петя непроизвольно прикрыл глаза и тихо застонал, инстинктивно потянувшись навстречу этому спасительному холоду, как цветок тянется к солнцу. — Господи, — выдохнул Илья. — Горишь, как печка. Температуру мерил? — Тридцать девять и два. Я таблетку выпил. Жаропонижающее. — Когда? — Давно уже. Час… может, два. Я не помню. Я заснул… — Один? — Илья обвел взглядом комнату. Он все видел — упавший телефон, скомканную толстовку на полу, градусник, валяющийся на одеяле. Его лицо напряглось, скулы заострились, а в глазах появилось то самое выражение, которое Петр видел перед его самыми сложными прокатами — холодная, собранная решимость, смешанная с паникой. — Ты один встал, заварил себе чай? Ходил по квартире с такой температурой? А если бы упал? Если бы потерял сознание? Если бы… — Илюш, — Петя перебил его, чувствуя, как от этого напряженного взгляда становится еще более тоскливо. — Я не ребенок. Я просто простудился. Все в порядке. — В порядке? — Илья присел на край кровати. — Ты трясешься, как осиновый лист, у тебя глаза блестят, и ты… — он взял градусник, посмотрел на показания, которые еще не успели сбиться. — Ты встал с такой температурой? Ты вообще понимаешь, что это опасно? Петр промолчал. Он вдруг почувствовал, как силы окончательно покидают его, и, если бы не спинка кровати, он бы просто сполз на подушки. Малинин, кажется, это заметил. Его глаза потемнели от беспокойства, на лбу пролегла глубокая морщина. — Ложись, — скомандовал он. — Давай, ложись сейчас же. И не вздумай больше вставать без меня. Понял? Гуменник послушно откинулся на подушки, и Илья тут же натянул на него одеяло. Он двигался быстро, но без суеты, и каждое его движение было наполнено такой заботой, что у Петра защипало в глазах. Потом Малинин встал, сходил в ванную и вернулся с мокрым полотенцем, аккуратно сложенным вчетверо. — Это тебе на лоб, — он присел на край кровати, аккуратно откинул влажные волосы Петра со лба. Илья положил прохладную ткань, поправил край, чтобы вода не капала на лицо, и задержал ладонь на щеке на несколько секунд дольше, чем было нужно. — Лежи. И не двигайся. — Илья, — Петя схватил его за запястье. Пальцы слушались плохо. — Ты только с тренировки, устал. Не надо со мной возиться. Я просто посплю… — Молчи, — Малинин мягко, но настойчиво высвободил руку. На секунду он задержался, поднес ладонь Петра к своим губам и быстро поцеловал костяшки пальцев — один, два, три, четыре, каждый палец, потом перевернул руку и поцеловал в центр ладони. — Молчи и лежи. Я сейчас. Никуда не вставай. Я тебя прошу. Он вышел в коридор, и Гуменник услышал, как хлопнула дверца аптечки — Илья что-то искал там, перебирал коробочки. Потом зашумела вода, загремела посуда на кухне. Петр слышал, как открылся холодильник, как звякнула банка с имбирем, как засвистел чайник. Петя закрыл глаза. Озноб не отпускал — волны дрожи накатывали снова и снова, — но теперь, когда Илья был рядом, стало почему-то легче. Он провалился в какое-то пограничное состояние, где звуки доносились как сквозь вату: звон кружек, шум чайника, шаги, тихое шипение — кажется, Малинин заваривал имбирь с лимоном. — Петь, не спи. Пей. Он открыл глаза. Илья снова сидел рядом, в руках — новая кружка с дымящимся чаем, пахнущая имбирем, лимоном и медом. Над кружкой поднимался пар, и в сером свете дня это выглядело почти волшебно. Сам Малинин уже успел переодеться в домашнюю футболку — мягкую, серую, которая делала его глаза еще светлее — и теплые штаны, и выглядел таким уютным, надежным, домашним, что у Пети защемило в груди. Он был здесь, он пришел, он отменил свои дела, и теперь все будет хорошо. — Я не хочу. — Надо, — Илья подсунул руку под спину, помогая приподняться. Петя застонал от слабости и головокружения, и Малинин на секунду прижал его к себе, давая опору, чувствуя, как горячее тело Гуменника дрожит в его руках. — Пей маленькими глотками. Сбивать температуру нужно обильным питьем, ты же знаешь. Петр послушно сделал глоток, потом еще один. Чай был теплым, в самый раз — не обжигал воспаленное горло, а мягко растекался, снимая першение и сухость. — Вкусно? — спросил Илья. — Да, — выдохнул Петр. Малинин поставил пустую кружку на тумбочку, снял с головы Гуменника нагретое полотенце — оно уже стало теплым от жара, идущего от тела — сходил намочил его снова и вернул на место. Его движения были точными, но не суетливыми, и в них чувствовалась какая-то особая, мужская нежность, которая всегда трогала Петра больше, чем любые слова. — Я позвоню тренеру, скажу, что ты заболел. Сегодня никакого льда. И завтра, скорее всего, тоже. Я сказал, что мы оба не выйдем. — Зачем оба? — спросил Петр. — Ты-то здоров. У тебя прогон, подготовка к сборам. Ты не должен… — Мое место сейчас здесь, — отрезал Илья. — Ты ничего не пропустишь, я все наверстаю. А я… — он запнулся, подбирая слова, и Петя увидел, как дрогнули его ресницы, — я не могу думать о прыжках, когда ты здесь один валяешься с такой температурой. Я бы не сосредоточился. Я бы все равно вернулся через час. Он замолчал, и в комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Гуменника и редкими каплями дождя за окном. — Теперь спи, — сказал Илья, выключая настольную лампу и оставляя только мягкий свет из коридора, который падал на пол золотистой полосой. — Я буду на кухне. Если что — зови. Он уже собрался встать, когда Петр снова поймал его за руку. — Илья. — М? — Посиди со мной. Пожалуйста. Не уходи на кухню. Побудь здесь. В полумраке спальни было видно, как лицо Малинина смягчилось. Он ничего не сказал, просто откинулся на спинку кровати рядом с Петром, взял его руку в свою и переплел пальцы, крепко, но осторожно. — Лежи, — тихо повторил он. — Я не уйду. Обещаю. Петр закрыл глаза. Дрожь понемногу утихала, дыхание выравнивалось. Он чувствовал пальцы Ильи — сильные, надежные, сплетенные с его собственными. Чувствовал, как ровно бьется пульс на запястье — спокойный, живой, контрастирующий с его собственным лихорадочным, сбивчивым сердцебиением. Илья сидел рядом, сжимая его ладонь, и смотрел, как постепенно разглаживаются морщинки на лице Петра, как дыхание становится ровнее, а жар, кажется, начинает спадать. Он придвинулся ближе к Гуменнику, чувствуя, как тот во сне — или в забытье — инстинктивно тянется к теплу.

***

Следующие несколько часов слились для Петра в один тягучий, болезненный ком. Он проваливался в сон, и ему снились какие-то обрывки — лед, соревнования, Малинин, который улыбается ему с другого конца катка, — а потом просыпался от того, что тело пробивала очередная волна озноба, или от того, что Илья осторожно трогал его лоб, проверяя температуру. — Тише, тише, — шептал Илья, и его голос звучал где-то прямо над ухом, теплый, успокаивающий. — Холодно, — прошептал Петя, и голос его был чужим, осипшим. — Я знаю. Знаю, родной. Сейчас. Илья придвинулся ближе, поверх одеяла накрыл его сверху пледом, который принес из гостиной, и снова прижал к себе. Он поцеловал Петра в лоб, потом в щеку, потом в уголок губ — легонько, почти невесомо. Петр поймал его губы своими, и поцелуй стал глубже. Он чувствовал вкус чая на губах Ильи — имбирь и мед, смешанные с чем-то своим, родным. Позже, когда Гуменник уже почти заснул, устроившись на груди Ильи и слушая ровное биение его сердца, он почувствовал, как Малинин начинает гладить его по спине — медленно, успокаивающе, выписывая круги между лопаток. — Что ты делаешь? — спросил Петр, уже не открывая глаз. — Успокаиваю, — тихо ответил Илья. — Моя мама всегда так делала, когда я болел. Говорила, что это отгоняет лихорадку. Что руки — лучший лекарь. Ладонь Ильи поднялась выше, к шее, и стала массировать напряженные мышцы. Пальцы были теплыми, и Петя чувствовал, как уходит напряжение, которое скручивало его плечи и шею долгие часы. — Ты очень напряжен, — заметил Илья. — Даже во сне. Вся спина — как камень. Ты так всегда, когда болеешь? — Не помню, — честно ответил Петр. — Я давно не болел. — Ну, значит, я буду тебя массировать. Пока не расслабишься. Это приказ. Гуменник слабо усмехнулся. Илья продолжил — спустился к пояснице, потом поднялся к лопаткам, разминая каждый позвонок, каждую мышцу. Петр чувствовал, как тело постепенно становится ватным, тяжелым, но не от болезни, а от расслабления. Он проваливался в сон, но на границе сознания все еще ощущал каждое прикосновение Малинина — теплое, уверенное, любящее. — Илюш, — позвал он, уже теряя связь с реальностью. — М? — Я люблю тебя. Илья прижался губами к его макушке и прошептал в волосы: — И я тебя люблю. Очень сильно. Теперь спи. Я посторожу. Он лежал, слушая, как за окном начинается дождь — ровный, успокаивающий шум. Капли барабанили по стеклу, но здесь, в кровати, было сухо, тепло и безопасно. Петр спал, прижавшись к нему, доверчивый, и Илья смотрел на него, чувствуя, как сердце переполняется нежностью. Он осторожно, чтобы не разбудить, поцеловал Петю в плечо, потом в шею, потом в уголок челюсти — легкими, едва ощутимыми поцелуями, не в силах удержаться от ласки. Гуменник во сне что-то пробормотал и придвинулся ближе, и Илья улыбнулся, прижимая его крепче.

***

Ночью Петр проснулся от того, что ему было жарко. Слишком жарко. Все тело горело, одеяло казалось раскаленным, и он сбросил его, тяжело дыша. Илья, который спал рядом чутко, как спят только те, кто ждет опасности, тут же проснулся. — Что? — спросил он, садясь и щупая лоб Петра. — Опять температура? Горит… — Жарко, — простонал Петр. — Сними с меня эту толстовку… Не могу… Малинин молча стянул с него сначала одну толстовку, потом вторую, оставляя Гуменника в одной футболке. Футболка была мокрой от пота, прилипла к телу, и Илья, нахмурившись, сходил в ванную, принес сухую и помог переодеться. — Надо сбивать, — сказал он, доставая градусник. — Потерпи. Пока градусник пищал, Илья смочил полотенце холодной водой и положил Петру на лоб, потом на запястья, на шею — туда, где проходят крупные сосуды. Петр застонал от контраста — горячая кожа встречалась с холодом, и это было одновременно мучительно и облегчающе. — Тридцать восемь и восемь, — мрачно сообщил Илья, глядя на дисплей. — Пройдет. — Конечно, пройдет, — Малинин уже доставал из аптечки жаропонижающее в порошке, разводил его в воде, размешивал. — Сейчас выпьешь, и пойдет на спад. Давай, открывай рот. Петя послушно открыл рот, и Илья аккуратно влил в него лекарство. Вкус был противный — кисло-сладкий, с металлическим привкусом, — но Петр проглотил, не поморщившись. Малинин дал ему запить чистой водой, потом снова приложил прохладную ладонь ко лбу. Илья лег рядом, но не обнимал — Петру было и так жарко, — а просто лежал на боку, глядя на него, и держал его за руку. Гуменник закрыл глаза, чувствуя, как лекарство начинает действовать — жар отступает, сменяясь слабостью и тяжелым, давящим спокойствием. Петр уснул, и на этот раз сон был спокойным, без лихорадочных видений.

***

Утром Петр проснулся оттого, что в комнате было солнечно. Серые тучи ушли, дождь кончился, и первые лучи света пробивались сквозь неплотно задернутые шторы, ложась на пол золотистыми полосами. Он чувствовал себя разбитым, как после трех прогонов подряд, но голова уже не была чугунной, а озноб отступил. Самое главное — горло больше не саднило, и дышать стало легче, нос хотя бы частично освободился. Илья спал рядом, раскинувшись на животе, одна его рука по-прежнему лежала на талии Петра, будто даже во сне он боялся отпустить. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, лицо было бледнее обычного, волосы разметались по подушке золотистым ореолом. Футболка задралась, открывая полоску спины, и Гуменник видел, как ровно поднимается и опускается его спина. Петр долго смотрел на него, чувствуя, как сердце наполняется чем-то огромным, теплым, что было больше, чем просто любовь. Малинин оставил тренировку, прогон, важный день — ради него. Он сидел с ним всю ночь, менял компрессы, поил чаем, массировал спину. И он ни разу не пожаловался, не сказал, что это тяжело, что он устал. Петя осторожно коснулся его щеки, провел пальцами по скуле, по губам, приоткрытым во сне. Илья пошевелился, сморщил нос и, не открывая глаз, перехватил его руку. — Ты как? — прошептал он хриплым со сна голосом. Глаза все еще были закрыты, но он уже улыбался — той легкой, счастливой улыбкой, которая появлялась, когда он понимал, что Петр рядом. — Лучше, — так же тихо ответил Петр. — Температуры нет, кажется. — Дай проверю. Илья наконец открыл глаза — они были ясными и внимательными, несмотря на ранний час. Он приподнялся на локте и прижал ладонь ко лбу Пети, задержал на несколько секунд, потом перевел на щеку, на шею. — Вроде нормально, — сказал он, и в его голосе послышалось облегчение. — Невысокая. Как ты себя чувствуешь? — Неплохо. Спасибо тебе. — Ты вчера меня напугал, — Илья нахмурился, и в его глазах мелькнуло что-то болезненное. — Когда я пришел, ты был… я думал, может, скорую вызывать. Ты был такой бледный, весь горел, дрожал. — Но ты не вызвал. — Я знаю, что ты не любишь врачей. И потому что я подумал, что справлюсь сам. — Малинин виновато улыбнулся. — Надеюсь, я был прав. — Ты был прав, — Петр потянулся к нему и поцеловал — медленно, смакуя каждое движение губ. Он чувствовал вкус сна на губах Ильи, чувствовал, как тот расслабляется, понимая, что все действительно позади. Утро продолжалось, наполненное солнцем и тишиной. Они лежали, обнявшись, и Гуменник чувствовал, как к нему возвращается часть силы. — Чай с имбирем? — С медом, — попросил Петр. — Договорились, — Илья поцеловал его в кончик носа и встал с кровати. Солнечный свет падал на его лицо, делая глаза прозрачными, а волосы — светящимися. С Ильей Петя был готов на все — болеть и выздоравливать, падать и вставать, проигрывать и побеждать. Потому что они были вместе. И это было главное.