Шельма

По велению Великого Урру и недогляду неопытных родителей у недотеп-четырехлеток Яхонта и Мартина осталась одна галоша на двоих. Чихающие и взъерошенные, как мокрые воробушки, малыши отогревались на печке и почти не раскаивались. Изобрели новую, далеко не омежью забаву, высмаркиваться прямо в ладони и растягивать прозрачные сопли руками. Братья наперебой загалдели, прижимаясь с двух сторон к штанинам Нейба, требуя немедленно рассудить, кому из них удалось вычихнуть соплю длиннее. Белый от муки и гнева Папа Херман показательно игнорировал их вопрос, не поспевая сварганить хлеба к возвращению мужа. — Речка. Нет? Хм, тогда ручей. — Грузный альфа задумался, наблюдая из кресла за абсурдным телодвижением немого супруга. Херман-Крейтер, обычно прямой, как южная стрела, неспешный и даже немного надменный, уселся в светлой юбке на неметеный пол, согнув ноги в коленях. Затем безжалостно выдрал из высокой прически широкую ленту, разложил ее прямо на пористых досках и стал водить последней детской галошей, изображая игру в кораблики. Если бы Нейб в это мгновение не мучился от голодных болей, очарованный ароматом выпечки, что тянулся с кухни, то случайно соблазнился бы волной иссиня-черных волос омеги, прикрывшей его тонкие смуглые руки, крепкие плечи и поджарый стан под корсетом. И весь долгий вечер напрасно бы ластился к уставшему и раздраженному Херману. Ничего бы не получил кроме оплеух. — Погодь… Они спустили галоши по ручью? Омега возмущенно щелкнул пальцами, несколько раз кивая. Дети, не сговариваясь, спрыгнули босиком на пол, неумело и беззлобно заломили папе руки, вереща, что тот на них клевещет. Херман-Крейтер зашипел и потянулся к мухобойке. Нейб податливо заулыбался: ни у него, ни у Хэри в их возрасте не было своей обуви, которую можно было со спокойной душой отправить в большое плаванье. Мартин первый расплачется папе в край юбки, устыдившись. Старший брат свекнет черными глазами на слабохарактерного подельника, готовый стоять на своем, пока Херман предупредительно не замахнется мухобойкой. Яхонт — вечный зачинщик каждой их пакости, испытал немалое удовольствие, отправляя галоши Мартина плыть по ручью, раз решился разуться сам. Папа поймал их, ревущих посреди улицы за уши, когда братья, голоногие, по щиколотку в талой воде и грязном снегу, украшали последнюю галошу отрытым из-под сугроба дубовым листом, как парусом. Ручей собирал воду со всех ближайших огородов и уносил в город. Искать обувь было бесполезно, ведь по улицам шастает много беспризорников и Эмпти, прячущих на каком-нибудь сыром чердаке вечно голодного, чудом пережившего зиму ребенка. Галоши дадут шанс кому-то маленькому встать босыми ногами на сухую, согретую солнцем землю, если не падут бесславно под копытами всадников: порванные, втоптанные в жирную грязь. Капитану Нейбу с мужем предстояло снова стеречь хрупкий сон бестолковых детей ночами: проморгаешь какой-нибудь нехороший кашель и придется спать стоя, обтирая пылающие спины сыновей водкой по часам, чтобы сбить жар. — Что им галоши эти? Только воду черпать. Нужно справить кожаные ботиночки на завязках, чтобы соблазна не было скинуть на улице. Будут иметь хорошие вещи, авось приучим беречь. Глотающий сопли Мартин не был уверен, стоит ли ему продолжать плакать. Яхонт сменил гнев на восторженную улыбку, предвкушая, что ему (ну и, пожалуй, младшему) купят обнову, да и не чепуху какую-нибудь вроде простецких деревянных колец, которые торгаши даже раскрасить ленятся, а взрослую обувь! Эх, надо было сразу накормить галошами печь, как только отец принес их с рынка вместе с кулем конфет. Херману детям обновы вовсе не жалко: сам лучше будет в штопанном-перештопанном ходить, а этих двоих оденет, как людей. Но Яхонт и Мартин заслуживают хотя бы самой формальной взбучки, Нейб же спешил сорить деньгами без необходимости. Посидели бы месяц без прогулки, не заветрились! И как солнце бы установилось — нацепили бы тканевые сапожки, в которых носились бы по двору до тепла. Дети, они такая пакость, что растут на дрожжах: Мартину в феврале галоши свободны были, в марте — как раз, а в апреле уже немного жали. Незачем тратиться на один сезон на таких безобразников! Херману не нужен язык, чтобы донести до мужа истину — она должна быть очевидна и непоколебима. — Папа! А класные ботиночки бывают? Ты уж посталайся найти мне класные! — Больше требовал, нежели просил хитрый Яхонт, залезая Нейбу на колени. — А сейчас, дитя, на рынке чего только не бывает! Найдем красные! А Мартину — зеленые. Под глаза. Младший засмущался, напрягая воображение: сомневался, что кто-то в их неспокойном грубом мире мог уже смастерить детские ботиночки его лапищам по размеру, да еще и чудесного летнего зеленого цвета. Вдвойне сомневался, что их заслуживает. Херман завязывал волосы в самый тугой узел, что означало в их доме, что Нейб сможет прикоснуться к нему в ближайшее время — только в похабном сне. Становиться детям врагом Хэри невыгодно, да и выставлять отца перед мальчишками дураком — некрасиво. Раз папаша платит, то пусть не удивляется, что у него в карманах не найдется лишней монетки ни на кружку эля, ни на порванную сбрую. — Я их потому берегу и обещаю им всякое, чтобы когда невестами станут, не привлекали среди женихов к нашему порогу всякую дрянь. — Произнес в никуда альфа, наблюдая за тем, как муж в хитоне поверх манящей ночной рубашки собирает ему нехитрую ссобойку: вареные яйца, горбушку соленого хлеба, вязкий ком сала и безвкусную картофелину в мундире, — Чтоб сопляки видели: к сыновьям Капитана Нейба и Хермана-Крейтера на хромой козе не подъедешь. Чтоб баловали детей еще более моего, а не запирали без хитонов босых на кухне. Сколько я пропил, проиграл и раздал непонятным людям, что сегодня даже имя мое не вспомнят, будучи холостым? Да второй такой же дом могли бы построить и не ютились бы сегодня в трех комнатах! И молодые будут пить-гулять, да с пустыми карманами приходить свататься? Наши на таких «хамельенов» даже не взглянут! Нет уж, экономить на омегах — это последнее дело, Хэри. Потому, ты мой карман не жалей. Ты — молодой, а в мои годы лучше на завалинку не садиться, иначе можно забыть, как встать. Буду служить — будут деньги. Пока Нейб ощупывал теплые шеи спящих детей под пижамами, Хэри снимал бурую шкуру с картофелины и купал в огне ломтики сала. Старательно делал вид, что не только нем, но и глух.

***

Бурый отрез крашенной свиной кожи смят в ком и с презрением выброшен в черное от копоти отстойное ведро. Преступно хороший отрез, без прошлого. Херман — по умолчанию злой, красивый до резей в желудке и пристыженный кем-то невидимым, прячет мокрые от слез глаза и неудачные выкройки. Нейб смутно помнит запах горящего Юга, тупые лица раздетых до белья носатых торгашей, веселые вопли и улюлюканье западного войска, что с азартом грабило караван. Молодняк выбивал друг другу зубы, ошалев от первой добычи: в те мгновения удержать при себе больше добра было делом принципа. За шелковые омежьи платки бились те, на чьи просьбы о женитьбе еще отмахивались родители, те кто через неделю будут использовать шелк вместо жгута или носового платка. Нейбу повезло, он никогда не чувствовал ломки жадности, сгребая в карманы золото и серебро с мертвецов, не предавал своих за цацки, не подставлял грудь под южную стрелу, в жалкой попытке защитить понравившееся седло или осыпанный драгоценными камням горшок, но считал правильным хоть что-то с первой войны привести. Долго стоял на пороге нетопленного осиротевшего дома с богатым тюком заморской ткани и грустно смеялся, что ему — сироте — этой неоправданной роскошью придется забивать щели в окнах и укрываться от сквозняков. Был уверен, что в его доме не могло остаться ни одного напоминания о былых грабежах, что изможденный беременный Хэри не увидел трофеи со своей земли, переступая порог, как муж, а не как пленник. Альфы не знают, откуда берется ткань, из которой жены шьют им рубашки, а их детям ползунки. Хэри плачет не потому, что свиная кожа напомнила ему о родине, не потому что боится, что Нейб будет недоволен его неуклюжестью и расточительством. А потому лишь, что у него — Хермана-Крейтера — не получилось смастерить детям сапожки самому. Он тихо торжествовал вот уже несколько вечеров, корпел при свечах с раскройными ножницами, шипел на любопытных детей и мужа, что норовили заглянуть омеге за плечо. Херман изобретал сапожки. Не из нужды, а из особого хозяйского азарта, граничащего с одержимостью, когда рутинный труд становится отрадой, а не наказаньем. Когда Крейтеры выворачиваются наизнанку перед друг другом, соревнуясь в домовитости. У Хэри не было ни друга, ни соседа, чьи кабачки не давали бы ему жить спокойно, хоть на рынок он и ходил с неохотой. Терпеливо ждал пока торгаш разберет каракули Нейба на бумажке, пока оценит его сверху до низу, выдержит суровый омежий взгляд и дернется к приятелю из соседней лавки с обжигающей язык сплетней: «Красивый, не спорю, но это когда-нибудь закончится! Не понимаю, зачем Капитан кормит этого черномазого, когда только на его улице было несколько достойных Весталов? Смотрит волком, соседям не кланяется, неграмотный… Я его на днях спрашивал: когда родишь своему господину настоящего сына? А он — молчит!». Херман сносно шил и вязал одежду, но с кожей работать он не умел. Южный трофейный отрез годами пылился на дне комода, чтобы в итоге стать ничем и сгореть в печке. Капитан, кряхтя, опустился на корточки, скармливая кожаный ком огню. Глупые слезы щипали сердитые хищные глаза — его омега не выносил чувствовать себя дураком. — Наверное мы хорошо живем, Хэри? Ведь ты, когда вышел ко мне из степи в ожогах, униженный — не плакал. А теперь над какой-то ерундой плачешь. Но это извинительно, ведь тогда ты не мог позволить себе плакать. Тебе нужно было прятаться, кусаться, отбиваться. Это очень мне льстит, что ты замужем за мной научился плакать. Не потому что больно, а из-за вот этой хуевины. Можешь кромсать, что хочешь, бить яйца, жечь молоко: все мое — твое… Ах ты, драться?! Херман приблизился к мужу в одном прыжке, замахнулся метровой деревянной линейкой, словно мечом, но тут же был пойман смеющимся Нейбом за руки. Капитан любовался жгучей яростью, угрожающей линией черных густых бровей и звериным оскалом на возвышающимся над ним смуглом лице. Херман сердито пыхтел, когда квадратный и даже чем-то смешной муж прижал его к себе, потянув за линейку, самым ленивым из движений — лишь босые смуглые ступни проскользили по полу. Как ушлый конюх, что удерживает взбесившуюся кобылу от глупостей: не насилием, а знанием. Линейка с неохотой выгибалась, сжатая в четыре руки. Коротко выдохнув в бороду, альфа вздрогнул от неожиданности, ведь с его Херманом случилась самая редкая в их пятилетней семейной жизни перемена. В моменте омега понял, что муж прав. Что они живут хорошо.Что необязательно уметь все, а детей можно обуть на рынке. Что он здесь полноправный хозяин и вершитель судеб каждого клочка ткани, шнурка, пуговицы и мужниного кармана. Что его Нейб до противного хороший, и как отец, и как супруг. Капитан неуверенно молчал, когда омега положил ему голову на плечо и провел горячими сухими губами от колючей красной шеи до мочки уха. Потертая линейка служила не только в выкройке: ей подпирали ставни, чесали спину под рубашкой, били наглых мышей промеж глаз, но занимаясь любовью, за нее в четыре руки еще не держались, ища хрупкое равновесие. Долговязый и жилистый Хэри глубоко прогнулся, наслаждаясь не только ощущением альфы внутри себя, но и волнующей дрожью в прямых ногах, ритмичным касанием бедренных костей к многострадальному дереву. Нейб робел, оборачиваясь к двери в детскую, спрятанную за печкой. Пытался расслышать умиротворенное сопение детей, остро реагируя на каждый шерох, подавлял любой звук, что мог вырваться из глотки, крепко стиснув немолодые зубы. Не без зависти смотрел на безшумно стонущего Хэри, в такие моменты даже завидовал, что не ему отрезали язык на Юге. Они связались на том самом месте, где говорили, без права на шаг в сторону, без соблазна опереться на дубовый стол или спинку скрипучего стула. Тепло, ком задернутой льняной юбки между позвоночником Хермана и пузом Нейба и равновесие, удерживаемое любовью и линейкой, что впилась омеге в низ живота. Мальчишкой он фантазировал о самых неправдоподобных позах и местах, но к сорока годам и не думал, что может быть так внезапно, так просто и так хорошо посреди комнаты с родным мужем, что не так давно пах грудным молоком и вытирал носы их сыновей краем юбки. Что должен быть знаком и предсказуем в каждом телодвижении, но оставался загадкой. Они любили друг друга, стоя, и через пару мгновений это может показаться распутством или ребячеством, но сейчас не было ничего более правильного и закономерного, чем босые ноги Хэри, вскарабкивающиеся на неприступные носки сапог его мужа. Омега дрожал и цеплялся больше взглядом вполоборота, нежели белеющими от напряжения пальцами. Будто перед ним простиралась бездна, и если Нейб ошибется — Херман с немым криком улетит в преисподнюю, а не разобьет коленки об пол с позором. Очарованный румянцем на щеках мужа, Капитан обнял под грудиной левой рукой, угадывая беспорядочный стук молодого сердца. Херман прокряхтел на выдохе, не чувствуя больше силы в ватных ногах. Нейб устоял, обнажая широкие клыки, лишь линейка переломилась пополам с хрустом, не выдерживая их веса. Пала им под ноги со стуком, раскрыв словно звериную пасть порванные древесные жилы. Альфа чмокнул мужа в затылок и тихо спросил: — Ты намерен испортить все мои вещи сегодня? Капитан шлепнулся голым задом на пол со спущенными штанами — Херману хватило одного точно выверенного толчка. Отступил с видом победителя, поправляя мятую юбку и влажные волосы со лба. Обманутый Нейб присвистнул беззлобно — «шельма!». Хэри, с видом самой заботливой омеги в мире, урча ступил к двери, ведущей в баню, предлагая мужу пойти туда вместе, чтобы помочь друг другу подмыться.

***

— Дюже красивые у дяди сережки, да Мартин-Вестал? Госпожа Шона дядю балует. Ну ты рот-то прикрой, дитя. Некрасиво. Подрастешь малехо — женихи тебе тоже золото дарить начнут. Нейб тихо рассмеялся, утягивая младшего сына за край рукава к себе. Мальчишка нелепо раззявил рот, глядя в лицо проходящему мимо новому омеге отцовой командирши — должно быть, никогда прежде не видел людей с белыми волосами. Северянин не задержал ответного взгляда на чужих ребятишках, лишь крепче прижал к груди детское седло, которое ему нести было больше приятно, нежели тяжело. Сверкнул бесцветными глазами на Хермана-Крейтера: дескать, у меня дома маленький альфа — наследник — ему купили подарок. Хэри беззвучно усмехнулся, воспринимая нелепого хвастливого незнакомца не иначе, как моль. Высокий и празднично одетый, омега ступил глубже в рынок, не отпуская рук непоседливых четырехлеток, что норовили схватить понравившуюся вещицу прямо с прилавка и тащили родителей в разные стороны. Уважаемые Крейтеры зубоскалили друг с другом, нехотя отвечая на вопросы покупателей. Трясли браслетами и серьгами, раскачиваясь на хлипких табуретках, лениво пересчитывали выручку, распахивали тяжеленные тюки хиты и отмеряли едва ли не на талом снегу. Весталы плотно прятали волосы под капюшонами, не смея отойти от материнских юбок. Либо грызли петушков на палочке, либо робко клянчили обновы. Отцы, мужья и старшие братья многострадально закатывали глаза, пересчитывая монеты в карманах. Теснота и многолюдность обязывала альф ходить по рынку пешими, неуютно озираясь на городские стены, что непривычно возвышались над их головами. И все же некая пьяная падла ползла сквозь толпу верхом на гнедой кобылке, игнорируя омежьи причитания слева и справа. Неловко качнулась в седле, преграждая путь женской фигуре, подпоясавшей хитон цветастой лентой. Обычно такие метки надевали беременные: от сглаза, или предупреждая окружающих, что носят под сердцем дитя. Всадник спросил у омеги что-то невнятное, та лишь сморщилась от запаха перегара и бросила угрюмое: «дома поговорим». Этот жест брезгливости стоил ей одного никчемного удара кнутом прямо по лицу — омега пала, хватаясь за щеку, честным людям под ноги. Дети, не сговариясь, спрятались под длинющую юбку Хермана, засели тихо, как мышки. Нейб прижал мужа к стене между рядами и, выждав мгновение, обернулся. Омеги, что шли мимо побросали корзины, тюки, ведра с овощами, окружая беременную на земле, словно живой щит. Они немногим могли противостоять всаднику, не бросались в неравную драку, лишь давали понять всем видом, что они — Крейтеры и каждый болван, что на них замахнется, будет отвечать уже перед их альфами. Нейб смачно ударил пьяницу ладонью по ляжке, как распутную девку. Стоило ему обернуться, как Капитан выдернул сопляка из седла и зашвырнул лицом прямо в жирную грязь. Пацан, если и был на войне, то в качестве хлебореза — ручки тонкие, ломаются, как прутья. Такие только и могут, что лупасить дома жен. Безнаказанно. Молодой стонал, пока что чувствуя обиду ярче боли, Нейб вязал ему руки его же кнутом, опустившись всем своим грузным телом сверху, а закончив со вторым узлом, затолкал рукоять альфе в глотку. Не убийственно, но вразумительно. Кобылка о всаднике не долго думала, потянулась пушистыми губами к волосам плачущей хозяйки, пока омеги постарше вытирали бурую кровь с ее веснушчатого испорченного лица.

***

— Эй, молодежь! Оставьте птиц в покое! Вы мне вот что скажите, почему ваши омеги не зовут в гости моего Хэри? Короткобородые альфы маялись от безделья до вечера и задумали стравить насмерть петухов со своих дворов, пока жены не видят. Эта идея стала для них глотком свежего воздуха: Капитан застал их, когда соседи уже тащили разгневанных птиц навстречу их последней битве, молодые явно стушевались перед старшим по званию. — Ну жены ваши ведь собираются где-нибудь вечерами? Пироги стряпают, косы друг другу плетут, прядут. Почему не приглашают к себе Хермана-Крейтера? Чем он хуже остальных? — Старина… Так он же у тебя немой? — Неловко почесал затылок носатый сосед. — Да ладно? А я думал обидел его при первой встречи, раз он со мной за пять лет жизни ни разу не заговорил! И что, что немой? Прясть и печь умеет не хуже остальных! Язык тут необязательно. — Нейб, не рычи. Но он ведь южанин… — Отозвался второй, упуская из рук такого же рыжего, как и он петуха. Носатый злобно рассмеялся, глядя, как приятелю расцарапало бок. — По крови — южанин! А по нраву давно здешний. Верует, как и мы, в Великого Урру, понимает на нашем языке, детей моих растит по западным обычаям. Молоко и то, коровье любит больше лошадиного! — Не унимался Капитан, требуя от молодняка внятного ответа. — Мы на рынок ходили утром и там какой-то недосвинок ударил омегу на людях. И Крейтеры за нее заступились, потому что она — своя. Ну, держится их круга… А Херман? Кто за него заступится, случись беда? Отрубят мне башку в походе, кто ему руку помощи протянет, как не подруги? У нас кроме друг друга никого нет. Соседи дружно молчали, полагая, что Капитан свихнулся с южанином в тишине и пристает к людям со всякими глупостями. Второй петух перемахнул упавший забор, хлопая крыльями. — Старина. Тык, это — дела ниже уровня стремени. Омежьи дела. Кто, с кем и против кого дружить будет. Нам то неподвластно, да и не интересно… Кузнец из соседней деревни вдовушку взял, всех приглашает в гости — оценить вторую жену и ее стряпню. Айда с нами? — Не хочу. — Отмахнулся Нейб, готовый возвращаться в свой двор. — О чем ты с этими дураками толкуешь? Что они смыслят в омегах? Дырку нужную сумели отыскать и то счастье! — Белый конь матерого гонца остановился у колодца. Наездник поцеловал лошадь в морду и наклонился, чтобы испить холодной воды. — Иногда омегам и в таких делах требуется вмешательство. Соседи не без интереса следили, как серебряные нитки играют на одеждах путника, хоть их самолюбие и было задето, альфам хотелось узнать, что скажет слуга столь образованный и умудренный житейским опытом. Нейб замер, остановившись у калитки. — Твой муж. Он плачет? Что не может среди общины прижиться, что одинок? — Серьезно спросил гонец. — Не в его характере слезы лить. Гордый. Но думается… Он несчастлив порой. — Мой тоже был несчастлив, мой плакал. Слезами мог огород полить. В доме грязь, суп на столе холодный, рубашки не штопаны… Я сперва его тоже жалел, развлекал, как персональный шут и фокусник. Он все скулил… Но я его вылечил. Дал сапогом хорошенечко, выбил зуб. Сразу повеселел! И вот уже десять лет он ходит с дыркой во рту и мне улыбается. Почему нельзя было улыбаться, когда все зубы на месте были? Омеги!. Ты не смотри на меня, как на изверга, милый человек. Один раз силу проявишь — в миг твой муженек подружками обрастет, как сорняками! Не будешь знать, как их вывести…

***

— Сиди-ит! — Протянул Нейб, задыхаясь от возмущения, — Шельма! Нахлебник! Южная вошь! Омеги в комнате наспех кутались в хитоны и собирали непокрытые волосы под воротники. Занудная древняя песня оборвалась на полуслове, когда Капитан вбежал внутрь в меховой жилетке и грязных сапогах. Херман-Крейтер узнал его шаги, как только ноги мужа коснулись крыльца хозяйки вечера. Прекратил держать пряжу старой слепой тетке, что ругала беззубым ртом его старания. Хэри воображал, как накинет петлю из шерсти ей на шею при первой возможности. — В доме не метено! Эти… Которые дети… Ели яйцо и все раскрошили! Урру Свидетель — я в первый и последний раз отпускаю тебя из дому! «Ты что, пес, в себя поверил?». Хэри нахмурил черные брови, вырывая у старухи вязанье из рук. — Я как тебя с твоих гребанных степей уволок, так сказал… Не балуйся! Не буди в Старине Нейбе зверя! Ты теперь… На одних правах с моей лошадью! На одних правах с мышью, что крадет мое зерно! Сидит второй час, развлекается! На том свете отдохнешь, муженек! Поднимай свою красивую попу с лавки, и айда домой… А дети. Пока тебя не было, твои бесполезные дети… Спустили галоши по ручью! Вот запереть их в доме до замужества, чтобы научились отцовскую копейку беречь!.. Старина Нейб закашлялся, хватаясь за пересохшее горло. Херман вежливо раскланялся направо и налево, ища глазами свой скромный хитончик. Соседки зашипели и заохали, покрывая Капитана последними словами вполголоса. И не постеснялся, нелюдь, при всей общине омегу свою обругать! Ведь Херман-Крейтер хоть и немой, но по дому справляется замечательно, двоих детей один тянет — не жалуется! А какой он хорошенький, бедный омега их старого лешего! И кому только придумалось ляпнуть, что гоняет он Капитана мокрой тряпкой по кухне и шипит, как змей?! Кроткий, нежный, послушный мужчина. Сирота с чужой земли, никто за него перед деспотом-мужем не заступался, потому что не знал о таком потребительском к нему отношении. Нужно завтра же принести к его дому кадушку липового меда и собрать хорошеньких платьев вестальчикам на вырост, нужно Херману помогать, подкармливать, пока этот брюзга последние соки из него не выжил! Альфа толкнул соседскую калитку, пропуская сухонькую фигурку мужа вперед. Сплюнул в сугроб со страшным лицом и солдатским размашистым шагом стал преследовать своего вечного пленника. С минуту шли молча, пока не перестали видеть свет в окнах, где продолжились омежьи посиделки. Херман-Крейтер врезал Нейбу звонкий подзатыльник и обнял за мясистое плечо, прижимаясь худеньким телом. — Заслужил. — Кивнул собственным мыслям Капитан, отбиваясь от гула в ушах, — Перестарался. Хэри не любит соседских жен. Наверное, никогда не полюбит. Унылые посиделки вокруг прялки с перемыванием костей живых и мертвых нагоняют на омегу тоску. Но им необязательно знать, что Херман-Крейтер считает себя красивее и умнее их, особенно если это правда! Потому что любящий муж и отец — это что-то не свойское, сильно их обгоняющее жуткое беспросветное время. Что-то, что злит соседок больше вынужденного молчания, длинных иссиня-черных кос и смуглой кожи. Что-то, что лучше лишний раз не совать злым людям в лицо. Капитан Нейб до сих пор боялся проснуться однажды в пустом доме на собственном полушубке у печки. Ни мужем, ни отцом — никем. Боялся, что Херман с детьми растает, как сладкий затянувшийся после стакана вина сон. Слишком хороший для таких, как Нейб — с квадратными плечами, руками-лопатами и козлиной бородой. А Хэри свое еще в войну отбоялся. Шел гордый собой и своим глупым альфой, едва касаясь подошвой умирающего снега. Спешил, чтобы ворваться в свой дом, в их дом, внезапно, как южный ветер. Строго качать головой на сыновей, что отказывались снимать новые ботиночки второй день. Использовать Нейба как голос мира и разума, а самому угрожающе щелкать резиновой мухобойкой из темноты. Но использовать ее только против насекомых и совсем изредка против самого любимого альфы в мире, что сволота такая, до сих пор норовит вытереть руки о скатерть после еды!