Купол, за которым ничего нет

--- Он снаружи. Он правда сделал это. Свет ударил по глазам - не глаза, две открытые раны. В них хлынуло небо, трава, горизонт с синими горами, и все это горело, резало, выжигало к чертям ту тьму, что много перезапусков назад сожрала его сознание. Воздух – ножом по легким. Тело не верило. Тело помнило только спёртый воздух, только давящие на каждую его клетку офисные стены. Здесь ничего не давило. Только ветер, только свет, только земля, уходящая во все стороны сразу. Солнце стояло низко – то ли утро, то ли вечер: там, внутри, он разучился различать время. Трава под ногами шелестела сухо, по-осеннему. Ветер тронул волосы, залез под воротник, пахнул пылью, полынью и свободой. Свобода пахнет полынью. Он запомнил это. Мужчину повело от этой мысли. Где-то на задворках сознания прошелестело: «Слово "помнить" здесь - рудимент» Шум нарастал. Пространство было слишком большим, оно не помещалось в глаза, выплёскивалось через края, затекало в уши гулом, в ноздри - запахами. Он зажмурился - и сквозь веки всё равно пробивалось раскаленно-рыжее, расплавленное солнце. Красиво. Настолько красиво, что хотелось выть. Мужчина встал, разведя руки в стороны, ловя ртом воздух, и грудь его ходила ходуном, и где-то глубоко в солнечном сплетении странное, тянущее чувство начало медленно собираться свинцовым шариком. Холодом в позвоночнике отозвались беспорядочные наблюдения: горы на горизонте стояли слишком красиво, слишком открыточно. Ни единой случайной складки, ни одной “лишней” тени. Трава под ногами пружинила слишком упруго и одинаково - каждый стебель стоял навытяжку, как солдатик: ни одного сломанного или примятого. Лес темнел вдалеке ровной, причесанной полосой - ни просвета, ни выступа, ни одиноко стоящего пенечка. А небо наливалось синевой ровно настолько, чтобы казаться настоящим, ровно настолько, чтобы тот, кто его создал, мог похлопать себя по плечу: мол, похоже получилось. Похоже, думал он. Твою мать, до чего похоже. Слишком хорошо – а значит, ненадолго. Он будто бы уже все разгадал, и ему захотелось смеяться, смеяться до боли в животе – от того, насколько все глупо, несуразно, и настолько правильно. И горло будто перетянуло ледяным обручем, перекрывая доступ к кислороду. Свинцовый шарик в груди словно бы пришел в движение - ме-е-едленно подкатился к пережатому горлу, мя-я-ягко ткнулся в корень языка, оставляя на нем вязкий след горечи, почти что детской обиды и полыни. И мужчина разжал сведенные судорогой челюсти: чтобы вдохнуть напоследок этого сырого, полевого воздуха, чтобы выкатился этот долбанный шарик, чтобы ушла эта неуместная – как ему казалось – ноющая тяжесть, - и вдохнул жадно, со всхлипом, всей грудью; и воздух с шумом, с шелестом заполнил легкие, распирая их до самой диафрагмы. Шарик дрогнул, качнулся – и почти что покатился обратно, вовнутрь, в самую глубину, откуда и явился на свет впервые; но воздух, переполнивший легкие, толкнул его обратно - в уже сомкнутые зубы. Спертая, замурованная боль ударила в горло, раздирая его изнутри. Рот открылся сам собой – но вместо крика вырвался сиплый, надорванный хрип, какой издает застоявшаяся вода, когда срывает заслонку. Он захлебнулся беззвучием: голос остался там, внутри, в тысячах перезагрузок, перемолотый в пыль вместе с надеждой. А может, его никогда и не было вовсе? Сиплое и безнадежное “нечто” родилось не в гортани – где-то гораздо ниже, в том самом сплетении, где только что собирался в плотную форму свинец – и хлынуло наружу, горячее, слезливое, и по какой-то причине счастливое. Вместе с ним, наконец-то, выкатился и сам шарик, за мгновения расплавляясь под лучами заходящего солнца – и растаял без следа на глазах, на щеках, на жесткой, небритой коже, смешавшись со слезами – первыми слезами за его невыносимо долгую-бесконечную жизнь. Крик был беззвучным, хриплым, страшным – на одной ноте, и каждая проглоченная слеза выносила из него частицу того каменного онемения, что созревало в нем с каждой новой игровой итерацией. Он стоял в открытом поле, один, и плакал навзрыд, судорожно и жадно ловя воздух между всхлипами, и воздух вокруг него дрожал и тек, как вода, и земля уходила из-под ног… …А над ним расстилалось небо — чистое, вылизанное, синее до рези в глазах — и лишь дураку было не очевидно, что небом оно было лишь по названию. То был огромный, наглухо запаянный купол, за которым ничего нет.