uno momento

Ландо Норрису доверять нельзя. Типа, вообще никогда нельзя. А Оскар, в общем-то, и не хотел. И, конечно, не собирался в будущем. И, естественно, сделал все, чтобы предотвратить... предотвратить сам-не-знает-что — одним словом назвать не получится. Этим нечто были подготовки к приходу в номер Ландо, покупка Уно в прилавке рядом с отелем и выбор самого подходящего алкоголя. Он нередко вздрагивал, когда осознавал, что делает это с неожиданным трепетом и желанием угодить. И тут же хлопал себя по лбу, мол: «ну вот почему нельзя без краснеющих щек при вспоминании о том, для кого все это делается». Оскар знал, что Ландо совершенно точно неспроста со всей теплотой и милостью предложил расслабиться вдвоем в отеле Судзуки. Его даже сначала не смутила достаточно токсичная формулировка: — Ну, было бы неплохо настроиться перед гонкой и, надеюсь, твоим первым полноценным стартом в сезоне 2026 года? — и, боже, эта излишне милая улыбка. Оскар, конечно, не устоял. Да чихать он хотел на токсичную формулировку от сонного Ландо, сидящего в кресле самолета. Боже, сам смысл: они впервые за долгое время вместе проведут время... наедине. Поэтому он долго выбирал, что надеть: обычное поло с обычными брюками или вырядиться как, прости господи, на показ мод. Оскар ожидал, что Ландо проявит себя во всей красе: наверняка напялит шелковистую рубашку, обязательно растегнет три пуговицы сверху, сядет на кровать так, чтобы какие-нибудь черные мягкие атласные брюки обтянули изгибы и... да и все, воображать дальше было бы чревато последствиями интересного характера. Оскар даже не представлял, что Ландо нервничал не меньше. И прямо сейчас в его номере стояла напряженная атмосфера из-за спешки и злости на самого себя. Уже четвертый (или пятый?) раз он перезаправлял кровать и выдыхал сквозь зубы. Уже минут двадцать убил на эту кровать, до этого столько же на выбор еды: а вдруг Оскар не ест то, вдруг ему не понравится сё. В итоге все равно решил, что если нет рыбы — блюдо съедобно. А если не съедобно, то пачка timtam, захваченная еще из Австралии, исправит ситуацию. Ландо глянул на электронные часы на тумбочке: 22:22. Осталось полчаса до прихода Оскара, а он еще не приводил свой внешний вид в порядок. Он влетел в душ, забыв захватить с кровати приготовленную одежду: легкие шорты и футболку в черном цвете. У него была мысль нацепить командное поло, но при виде папаевого цвета у обоих пилотов McLaren начинался нервный тик. Ландо быстро стянул с себя грязные вещи, перетерпевшие поход по японским магазинам и небольшой дождь. Он встал под горячую воду, стараясь расслабить мысли. Они ведь просто поиграют в Уно. Поедят пиццу. Никаких последствий. Ведь он просто хотел поддержать напарника с неудачным стартом. Да, ведь? Это ни к чему не приведет. Уговаривая себя не представлять, каким бы мог обернуться вечер, натирая тело невероятно приятно пахнущим гелем для душа с каким-то фруктовым ароматом, Ландо потерял счёт времени. По ощущениям прошло не больше пяти минут, а по факту... По факту в номер стучали. Ландо кое-как разлепил глаза, которые щипала пена с шампуня с манго. Он постоял десять секунд, размышляя, не мог ли мозг сгенерировать такую чёткую иллюзию стука. Да нет, блять, он мог, но на этот раз все было действительно реально: в номер снова постучали, но чуть настойчивее. Он, наверное, мог упасть раз десять, пока выпрыгивал из душевой кабины, судорожно искал вещи и вытирал тело почему-то влажным полотенцем, которое ничего не изменило: с него все еще текло ручьем. А вещей, конечно, в ванной не оказалось. Ландо чуть не завыл от поступающей к горлу злости, но лишь крикнул что-то вроде: «Секунду!» и намотал вокруг бедер полотенце. Поспешным шагом выходя из ванной комнаты, Ландо поскользнулся, но вовремя смог удержаться за дверной косяк. Он натянул сбившееся полотенце повыше, пригладил мокрые волосы пальцами и подошел к двери. В глазок он увидел, что там действительно стоит Оскар. Он переминался с ноги на ногу, в руках держал черный непрозрачный пакет. Он уже поднял руку, чтобы постучать еще раз, как Ландо разблокировал дверь и открыл ее резким рывком. И вот они стоят, смотрят друг на друга: один в дорогой черной шелковой рубашке, расстёгнутой на верхние пуговицы; второй полуголый, со спадающим с бедер полотенцем и стекающими с торса остатками воды. Оскар моргнул. Один раз, второй, третий — будто это могло как-то изменить картинку, которая возникла перед ним после того, как дверь с глухим щелчком отворилась. Оскар ожидал много чего: томного полумрака, приглушенной музыки, может даже ароматических свечей, потому что Ландо в последнее время таскался с какими-то странными увлечениями. Он ожидал расслабленной и чуть высокомерной улыбки, с которой Ландо обычно встречал его, когда хотел что-то выпросить или поддеть. Он ожидал, что придется делать вид, будто он не замечает, как Ландо вырядился, чтобы потом, лежа в кровати и глядя в потолок, прокручивать эти образы снова и снова. Но Оскар не ожидал мокрого Ландо. Мокрого, судя по всему, только что вынырнувшего из душа, с влажными волосами, которые темными прядями прилипали ко лбу и затылку, со спущенным до неприличия низко полотенцем, держащимся, кажется, исключительно на силе трения и удаче, и с водой, медленно стекающей по шее, по ключицам, по груди, по животу и теряющейся где-то там, за краем махровой ткани, куда Оскар старательно отказывался смотреть. Он старательно отказывался смотреть на все это в принципе, но глаза, как назло, фиксировали каждую деталь с болезненной четкостью. — Привет, — выдавил из себя Ландо голосом на пол-октавы выше, чем обычно. Он провел ладонью по мокрым волосам, отчего они встали дыбом, и улыбнулся той самой улыбкой, которую Оскар мысленно окрестил «пожалуйста, не бей». — Я… да, я знаю, как это выглядит. Оскар хотел сказать что-нибудь язвительное. Что-нибудь про то, что если Ландо решил устроить вечер в стиле «нежданный гость из порнофильма», то он мог хотя бы предупредить, чтобы Оскар оделся соответствующе (или не одевался вообще). Или что-нибудь про то, что он не знал, что дресс-код на вечер предполагает полное отсутствие дресс-кода. Но язык отказывался ворочаться, потому что мысли почему-то зациклились на том, что Ландо, наверное, использует какой-то конкретный гель для душа, и этот запах — приторно-фруктовый, влажный, теплый — сейчас заполнит весь номер, въестся в одежду, и Оскар будет чувствовать его до самого утра, даже если уйдет через полчаса. — Я не вовремя? — наконец выдал Оскар, удивляясь собственной внезапно появившейся способности складывать слова в предложения. Он вошел в номер, стараясь не задевать Ландо плечом в слишком узком коридоре, и аккуратно положил пакет с Уно и алкоголем на тумбу у кровати. — Нет! — слишком быстро ответил Ландо, дернувшись так, что полотенце совершило опасное путешествие на сантиметр вниз. Он подхватил его и заговорил, глотая окончания: — Нет, нет, все отлично, я просто… я забыл про время, я хотел успеть, но там душ... Он махнул рукой в сторону ванной, потом в сторону кровати, потом куда-то в пространство, пытаясь, видимо, жестами объяснить ту катастрофу, которая развернулась здесь за последние полчаса. Оскар медленно опустился на край кремовой кровати, чувствуя, как мягкий матрас прогибается под его весом. Он положил руки на колени и посмотрел на Ландо с выражением, которое, как он надеялся, выглядело спокойным и выжидающим, а не так, будто он пытается вспомнить основы дыхательной гимнастики. — Я, в общем, — Ландо переступил с ноги на ногу, оставляя влажные следы на ламинате, и снова поправил полотенце, которое, кажется, жило своей жизнью. Он схватил кучку вещей с кровати и приложил к груди, как бы закрываясь. — Я сейчас. Одну секунду. Я быстро. Он развернулся и буквально влетел обратно в ванную, но через мгновение высунул мокрую, растрепанную голову с глазами, которые смотрели на Оскара с чем-то средним между паникой и надеждой. — Ты… ты будешь что-нибудь пить? У меня там… ну, в мини-баре что-то есть, наверное, или я могу заказать, если хочешь… — Ландо, — Оскар произнес это спокойно, даже мягко, хотя внутри все сжималось от желания засмеяться, потому что ситуация была настолько нелепой, насколько он мог себе представить. — Я принес, как мы и договаривались. Ландо кивнул, дернув головой так, что брызги разлетелись во все стороны, и скрылся за дверью, оставив ее приоткрытой, видимо, чтобы убедиться, что Оскар не испарится за те тридцать секунд, которые ему понадобятся. Оскар остался сидеть на кровати, разглядывая номер, который, как он теперь замечал, выглядел так, будто здесь только что прошел ураган: покрывало было идеально заправлено с одной стороны и скомкано с другой, на столе стояла закрытая коробка с пиццей, рядом с ней — две пачки TimTam, одна уже надорванная; на тумбочке горел торшер, создавая странный полумрак, а на полу у окна валялась разбитая ваза с засохшими цветами, которую кто-то предусмотрительно отодвинул в угол, но убирать, видимо, не решился. Оскар подумал о том, что Ландо, судя по всему, готовился к этому вечеру с таким усердием, что чуть не уничтожил сам себя в процессе. И зачем? Это ощущалось достаточно непривычно и удивительно: Оскар привык видеть Ландо «владеющим пространством», а не таким. Сейчас Ландо нервничал, хотя обычно он бы только разрядил обстановку шутками. Оскар потер переносицу, прогоняя попытки проанализировать причины поведения Ландо, и услышал из ванной звуки активного рытья в каких-то шкафчиках, перемежающиеся с приглушенной руганью. Через минуту он всё-таки вышел. Теперь Ландо был одет. Ну, формально одет: черные шорты, сидящие на бедрах так, что Оскар начал рассматривать узор на ковре с особым интересом, и футболка, которую Ландо, кажется, натягивал в спешке, потому что та перекрутилась на плече, открывая ключицу и часть шеи, все еще влажную после душа. Ландо провел рукой по волосам, пытаясь уложить их хоть как-то, но они, подчиняясь законам физики, снова падали на лоб. — Я не ожидал, что ты придешь так рано, — сказал Ландо, садясь в кресло напротив кровати и тут же поджимая под себя ноги, будто пытался занять как можно меньше места. — Я пришел ровно в то время, на которое мы договорились, — заметил Оскар, кивая на часы. — Но если так подумать, время — понятие растяжимое. Ландо хмыкнул с уже привычной проскользнувшей самоуверенностью, которая куда-то исчезла в момент открытия двери. — Я чуть не утонул в душе. — В голосе проступили знакомые насмешливые нотки. Все вернулось на круги своя. — Ты, кстати, выглядишь так, будто собрался не в уно сыграть, а... скажем, на свидание. Может, перепутал? Оскар почувствовал, как уголки губ дергаются вверх, но подавил улыбку, потому что показывать Ландо, что его подколы достигают цели, было бы тактической ошибкой. Ему нужно еще пережить этот вечер. — А ты, — сказал он, окидывая взглядом шорты, футболку и все еще влажные волосы, — выглядишь так, будто собирался не на Уно, а в бассейн. Или, может, перепутал? Ландо отрывисто, с выдохом хмыкнул, и напряжение, которое висело в воздухе с момента открытия двери, начало потихоньку растворяться, превращаясь во что-то более привычное, более безопасное. Они обитали в этом годами: в подколах друг друга, деланье вида, что ничего не происходит, попытках прятать за колкостями все то, что не решались произнести вслух. — Ладно, — Ландо потер ладони и подался вперед, сверкнув глазами в полумраке торшера. — Ты принес Уно? Или мы так и будем сидеть, обсуждая мое притупившиеся чувство времени? Оскар кивнул в сторону тумбочки, где все еще лежал черный пакет, и Ландо, подскочив с места, с деланной скоростью метнулся к нему, вытащил коробку и с каким-то почти священным трепетом положил ее на кровать между ними. — Правила помнишь? — спросил он. В голосе прорезался тот самый азарт, который Оскар так хорошо знал и которого так опасался, потому что Ландо в состоянии «охотничьего режима» переставал контролировать не только свои слова, но и все остальное. — Помню, — Оскар потянулся к коробке, открывая ее и высыпая карты на покрывало. — Играем на... желания, может. Ландо, сидящий напротив него по-турецки на кровати, замер на долю секунды. — На желания? — спросил Ландо с оттенками всего: удивления, интереса, который он пытался скрыть и — ого — сомнения. — И что за желания? — Любые, — Оскар пожал плечами, раздавая карты и чувствуя, как внутри поднимается волна адреналина от того, что он вообще это сказал. — В пределах разумного, конечно. Не проси меня уступить чемпионат или достать луну с неба. — Уступить чемпионат? Ты две недели смотришь на Формулу-1 из боксов, какой там чемпионат? — он хихикнул, потирая руки. Оскар попытался метнуть на него холодный взгляд, но он быстро растворился — Ландо сидел слишком нелепо, заставляя усмехнуться. — А если я выиграю, — Ландо взял свои карты немного дрожавшими пальцами, — я могу попросить что угодно? — В пределах разумного, — повторил Оскар, поднимая взгляд на Ландо и встречая его глаза — темные, блестящие, с расширенными зрачками, которые смотрели прямо на него. Лучше бы смотрел на карты. Ландо быстро облизнул губы. — А что для тебя разумное? — спросил Ландо без капли насмешки в голосе. Он был искренне заинтересован: его выдавало то, как он подался вперед. Оскар взял верхнюю карту из колоды, перевернул ее и положил в центр кровати. — Увидишь, если выиграешь, — сказал он, чувствуя, как слова застревают в горле. Появилось ощущение, что Оскар подписал себе смертный приговор, который не позволит ему сегодня выйти из этого номера в адекватном состоянии. — Ходи. Ландо посмотрел на карту, потом на свои, потом снова на Оскара, и на его лице расцвела можно сказать шаловливая улыбка. Оскар четко поставил себе цель продержаться хотя бы немного без провоцирования на глупые ситуации. — О, — протянул Ландо, выкладывая карту поверх и начиная отсчет. — Я выиграю. И тогда посмотрим, как ты будешь выкручиваться, Пиастри. Он сказал это с такой уверенностью, будто уже видел финал партии, и Оскар, глядя на то, как Ландо перебирает карты, как кончики его пальцев касаются глянцевой поверхности, как он прикусывает нижнюю губу, размышляя над ходом, понял, что, возможно, только что совершил ошибку. Потому что азартный Ландо — боже, да любой Ландо, — способен выдать все, что угодно. Игра началась с той обманчивой легкостью, которая всегда сопровождает первый раунд чего-то, что позже обязательно выйдет из-под контроля. Ландо ходил быстро, почти не глядя на карты, будто хотел показать, что ему совершенно не интересен результат, хотя Оскар видел, как его пальцы сжимают веер чуть сильнее, чем нужно, и как взгляд цепляется за каждую карту, выложенную на импровизированное поле из покрывала. Оскар, в свою очередь, старался не смотреть на Ландо. Он смотрел на карты, на свои руки, на нетронутую, наверняка остывшую пиццу в коробке, на TimTam, на разбитую вазу в углу — куда угодно, только не на шею, открывающуюся из-за перекрученной футболки, и не на пальцы, которыми Ландо задумчиво проводил по губам, когда думал над ходом. — Желтый, — сказал Ландо, выкладывая желтую четверку и поднимая на Оскара взгляд, в котором читалось что-то вроде «ну, давай, покажи, на что способен». — У тебя есть желтый? — Нашелся бы, если бы ты не подглядывал, — ответил Оскар, находя в руке красную четвёрку и бросая ее поверх. — Я не подглядываю, — возмутился Ландо, хотя секундой ранее его взгляд действительно скользнул по рукам Оскара, пытаясь, видимо, оценить оставшиеся карты. — Это называется анализ оппонента. Стратегия. — Это называется жульничеством, когда ты сидишь напротив и смотришь прямо в мои карты, — Оскар отодвинулся чуть назад, прислоняясь спиной к изголовью кровати, и утянул веер поближе к себе, демонстративно прикрывая его ладонью. Ландо хмыкнул, выложил карту «смена направления» и пододвинулся ближе, сокращая расстояние между ними. — Ты слишком серьезно относишься к Уно, — сказал он. — Это просто карты. — Тогда почему ты прибегаешь к подглядыванию? — парировал Оскар, выкладывая ответную карту. Ландо проигнорировал замечание, вместо этого потянувшись к тумбочке. Он достал из пакета бутылку виски — темное стекло, золотая этикетка с какими-то завитушками, выглядевшая так, будто ее владелец разбирается в виски намного лучше, чем любой нормальный человек должен разбираться. Ландо думал, что Оскар не заметит, как тот ненароком глядит на его карты. — Будешь? — спросил Ландо, уже открывая бутылку и наливая в два стакана, стоящих рядом, не дожидаясь ответа. — Ты выбрал неплохой. Мой папа часто его пьет. Он протянул один стакан Оскару, и их пальцы соприкоснулись, когда Оскар принимал стекло, нагретое ладонью Ландо. — Я думал, ты будешь пить что-нибудь с зонтиком, — сказал Оскар, делая глоток и чувствуя, как тепло растекается по горлу, смешиваясь с внутренним жаром, который никак не хотел униматься. — Я пью с зонтиком, когда хочу расслабиться, — Ландо сделал глоток, поморщился — видимо, все-таки не настолько разбирался, как хотел показать, — и поставил стакан на тумбочку, возвращая внимание к картам. — А когда хочу выиграть, я пью то, что пьют победители. — И что пьют победители? — То, что пьют люди, которые знают, что выиграют, — Ландо выложил карту «+2» с выражением лица, которое явно должно было означать торжество, но из-за легкого румянца, проступившего на скулах после виски, выглядело скорее уязвимым, чем победным. Оскар посмотрел на свои карты, потом на Ландо, потом на выложенную карту и медленно, с особым удовольствием, выложил поверх вторую «+2», чувствуя, как азарт начинает пульсировать где-то в висках, смешиваясь с ударившим в голову алкоголем. — Это война? — спросил Ландо, глядя на две карты. В его глазах загорелся огонь. — Это Уно, — ответил Оскар, смотря, как Ландо забирает четыре карты из колоды, потому что у него, к очевидному разочарованию, не оказалось третьей «+2». — Мы не будем развязывать войну и здесь. Оскар уже пожалел, что выдал такие резкие слова: тема войны в mclaren больная тема. Но Ландо пропустил последнюю фразу мимо ушей. Ландо взял карты, и его пальцы чуть дрожали от смеси виски и адреналина, когда он добавлял к своему вееру. — Ты боишься, что я придумаю что-то ужасное? — Я боюсь, что ты придумаешь что-то идиотское, — Оскар сделал еще один глоток виски, чувствуя, как тепло спускается ниже, смешиваясь с той тяжестью в животе, которая появилась, когда Ландо сел слишком близко и перестал отодвигаться. — Например, заставишь меня есть TimTam в одиночку, пока ты будешь смотреть и комментировать. — Это была моя идея, — Ландо поджал губы, делая вид, что обиделся, но уголки губ дрожали, выдавая улыбку. — И вообще, это классика. Ты просто не ценишь традиции. — Традиции — это когда делят поровну, — Оскар кивнул на надорванную пачку TimTam, стоящую на столе. — А ты, кажется, уже начал без меня. Ландо проследил за его взглядом, и на смуглой коже медленно пятнами начал проступать темный румянец, почти невидимый в полумраке номера. — Это… — начал он, запинаясь, и отвел взгляд, сосредоточившись на картах с такой интенсивностью, будто они могли его спасти. — Это была случайность. Я волновался. Точнее, не волновался, просто… хотел убедиться, что они не испортились за время перелета. Они могли испортиться. — TimTam, — медленно повторил Оскар, чувствуя, как внутри поднимается волна тепла, не имеющая никакого отношения к виски, — когда ты вообще купил timtam? В Австралии? — Да, — Ландо кивнул с серьезностью, которая была такой преувеличенной, что даже покрывало на кровати, казалось, начинало сомневаться в его словах. — И ты скрывал это на протяжении уикенда в Китае. — Так получилось. — Думаешь, они могли испортиться за это время? — Они очень чувствительные к влажности. А в Японии влажно. Я проверял. Оскар посмотрел на TimTam, потом на Ландо, который все еще сжимал карты, загибая уголки. — Ладно, — сказал он, выкладывая карту и забирая ход. — Поверю на этот раз. — На этот раз? — Ландо выпрямился, возвращая себе ту самую позу, которая говорила о готовности спорить до последнего. — То есть ты думаешь, что будет еще случай, когда я буду что-то скрывать? — Я думаю, — Оскар сделал паузу, выбирая карту и чувствуя, как взгляд Ландо буквально сверлит его руки, — что ты сейчас проиграешь, и я придумаю желание, которое заставит тебя признаться во всех TimTam, которые ты съел без меня за последние три года. — Ты не сможешь доказать, — Ландо выложил карту вызывающим движением, — что я их вообще ел. — Ты только что сказал, что проверял их на влажность, — Оскар выложил предпоследнюю карту, оставляя в руке одну, и посмотрел на Ландо, чувствуя, как сердце начинает биться чаще, потому что сейчас, в следующую секунду, все решится. — Это признание. Ландо посмотрел на карту Оскара, потом на свои, потом снова на Оскара. — У тебя осталась одна карта, — сказал Ландо ровным голосом. Пальцы, перебирающие веер, двигались слишком быстро, слишком нервно. — И ты не сказал «Уно»! Бери две карты. Вообще, у тебя не могла быть одна карта. Ты жульничаешь. — Я не жульничаю, — Оскар положил руку на последнюю карту, прикрывая ее ладонью, и почувствовал, как Ландо дернулся с победной улыбкой. Пришлось взять дополнительные карты, скрипя зубами. — Я просто умею играть. — Но забываешь сказать «Уно». — Ландо выложил карту, потом другую, пытаясь, видимо, сбросить все, что можно, но Оскар уже видел: у него на руках оставалось слишком много карт, чтобы перекрыть тот разрыв, который создался за последние несколько ходов. — Ты специально тянул время, чтобы я… — Чтобы ты что? — спросил Оскар, наблюдая, как Ландо выкладывает третью карту подряд, уже не глядя на цвета, просто пытаясь избавиться от всего, что можно сбросить. — Чтобы я отвлекся, — Ландо поднял взгляд, — чтобы я перестал следить за игрой. Чтобы я… Он не договорил, потому что Оскар перевернул последнюю карту и положил ее на стол. — Уно, — сказал Оскар, и слово повисло в воздухе между ними, тяжелое, как глоток виски, который он только что сделал, и легкое, как выдох, который вырвался у Ландо в ту же секунду. Ландо смотрел на карту, потом на свои руки, все еще полные карт, потом на Оскара. В его глазах смешивались разочарование проигравшего и нечто похожее на предвкушение. — Ты выиграл, — сказал Ландо с улыбкой в голосе, с непозволительной проигравшему радостью. — Загадывай желание. Он откинулся назад на локти и выгнул спину на несколько секунд. Оскар почувствовал, как ком подходит к горлу. Оскар смотрел на Ландо — на влажные волосы, начинающие подсыхать и завиваться на концах, на раскрасневшиеся скулы, на губы, которые Ландо облизал, когда ждал ответа, и чувствовал, как все слова, которые он заготовил заранее, все колкие замечания и язвительные комментарии растворяются в этом тепле, оставляя после себя желание, которое он пока что не решался сформулировать даже самому себе. — Налей еще виски, — сказал он наконец, протягивая пустой стакан, и увидел, как в глазах Ландо мелькнуло удивление, смешанное с чем-то, что можно было принять за разочарование, если бы Оскар не знал Ландо так хорошо. — И съешь последнюю TimTam. Одну. Пока я смотрю. Ландо моргнул, потом моргнул еще раз, и на его лице начало проступать то выражение, которое Оскар любил больше всего — когда Ландо не понимал, шутят с ним или нет. — Серьезно, это желание? — спросил Ландо со звонким недоверием, смешанным с облегчением, которое он, кажется, пытался скрыть. — Я проиграл партию, а ты хочешь, чтобы я налил тебе виски и съел печенье? — Это желание, — подтвердил Оскар, чувствуя, как напряжение в плечах начинает отпускать. — Если, конечно, ты не хочешь, чтобы я придумал что-то более изощренное. Например, признание во всех TimTam, съеденных без меня. Ландо фыркнул с облегчением. Он потянулся к бутылке, наливая виски в оба стакана, потом к пачке TimTam, вытаскивая последнюю и поднося ее ко рту с таким видом, будто собирался совершить что-то эпохальное. — А вы, мистер Пиастри, извращенец оказывается, — сказал он со знакомыми насмешливыми нотками, когда он откусил половину печенья и замер, демонстративно медленно пережевывая, глядя на Оскара с вызовом, который был таким привычным, таким безопасным, таким… Ландо. — И много у тебя подобных фетишей? Оскар сделал глоток виски, чувствуя, как напиток обжигает горло, смешиваясь со сдерживаемым смехом. — Очень, — сказал он саркастичным тоном. Ландо доел печенье, облизал пальцы — Оскар старательно игнорировал это движение, но глаза, как назло, фиксировали каждую деталь с той же болезненной четкостью, что и в начале вечера, — и потянулся за стаканом. — Хорошее желание, — сказал он, делая глоток и откидываясь на подушки, которые сбились в кучу за его спиной. — Мягкое. Я думал, ты придумаешь что-нибудь… не знаю… более жесткое. — Более жесткое? — Оскар повернул голову, встречаясь с ним взглядом, и почувствовал, как где-то в груди что-то сжимается. — Ты хочешь жестких желаний? Договоришься же сейчас. Ландо замер, и стакан в его руке замер вместе с ним, застыв на полпути между тумбочкой и ртом. — Я хочу, — сказал он медленно, — чтобы следующий раунд был честным. Без твоего… скрытого преимущества. — Какого скрытого преимущества? — Оскар почувствовал, как уголки губ дергаются вверх, и не стал сдерживать улыбку, потому что сейчас, после виски, после игры, после того, как Ландо съел последнюю TimTam, глядя ему в глаза, сдерживаться казалось глупым. — Того, что ты сидишь и смотришь на меня так, — Ландо махнул рукой в сторону Оскара, и виски плеснулся в стакане, едва не выплескиваясь на покрывало, — будто я… будто я… Он не договорил, и Оскар, наблюдая за тем, как Ландо снова краснеет — с шеи, с ключиц, с тех мест, которые футболка так и не прикрыла, — понял, что, возможно, он не единственный, кто сегодня вечером играет в опасную игру. — Ты... что? — спросил Оскар, чувствуя, как его собственный голос становится ниже, тяжелее, пропитываясь виски и тем самым, что росло между ними с каждым ходом, с каждым взглядом, с каждым «случайным» прикосновением. — Ничего, — сказал Ландо, отводя взгляд и начиная собирать карты с такой поспешностью, что несколько штук упало на пол, скользнув по покрывалу и исчезнув в полумраке за кроватью. — Давай следующий раунд. Я буду играть внимательнее. Он наклонился, чтобы поднять карты, и Оскар, глядя на то, как футболка задирается на спине, открывая полосу кожи над шортами, почувствовал, что желание, которое он только что загадал, было самым безопасным из всех, что могли прийти ему в голову. Он мысленно похвалил себя за сдержанность и поклялся хранить ее до конца этого вечера. Второй раунд начался с того, что Ландо пересел. Он сделал это так естественно, будто просто устраивался поудобнее, но Оскар заметил, как он подвинулся ближе — теперь их разделяло не больше половины кровати, и когда Ландо наклонялся, чтобы положить карту в центр, его плечо почти касалось плеча Оскара. — Ты специально сел так, чтобы мне было видно твои карты? — спросил Оскар, раздавая карты и чувствуя, как тепло от тела Ландо пробивается сквозь ткань его рубашки. — Я сел так, чтобы мне было видно твои, — Ландо принял свои карты без тени смущения — только вызов, который после двух глотков виски и одной съеденной TimTam стал мягче и теплее, чем раньше. — Честная игра, Пиастри. Никакого скрытого преимущества. — Ты называешь честной игрой попытку подсмотреть мои карты? — Я называю честной игрой равные условия, — Ландо выложил карту и повернул голову так, что их взгляды встретились, и Оскар увидел, как расширены его зрачки в полумраке номера, как блестят глаза, когда он улыбается. — Если ты не хочешь, чтобы я смотрел, может, тебе стоит сесть подальше? Оскар, очевидно, не сел подальше. Он остался на месте, чувствуя, как плечо Ландо касается его плеча, когда тот тянется за картой из колоды, и думал о том, что это, наверное, и есть то самое «скрытое преимущество», о котором говорил Ландо, — только сейчас оно было не у него, а у Ландо, который сидел слишком близко, улыбался слишком часто и смотрел на карты Оскара с таким видом, будто они были единственным, что его интересовало в этом номере. Раунд шел медленно, прерывисто, потому что Ландо несколько раз пропускал ход, разглядывая свои карты с видом человека, который делает это впервые в жизни, а Оскар никак не мог сосредоточиться, потому что каждый раз, когда он протягивал руку к колоде, Ландо вздрагивал, но не отодвигался. — Твой ход, — сказал Ландо, когда Оскар задумался над очередной картой. Голос прозвучал так близко, что Оскар почувствовал тепло дыхания на своей щеке. Он выложил карту, возможно, не ту, которую нужно было выкладывать, но в этот момент ему было сложно думать о чем-то, кроме того, как Ландо сидит рядом, положив руку на покрывало так близко, что Оскар мог бы накрыть ее своей, если бы захотел. — Я выигрываю, — сказал Ландо через несколько ходов, выкладывая предпоследнюю карту и поворачиваясь к Оскару всем телом, так что теперь их колени почти соприкасались. — Если я выиграю, я загадаю желание. — Ты еще не выиграл, — возразил Оскар, но в голосе не было уверенности, потому что он только что понял, что у него на руках осталось четыре карты, а у Ландо... — Выиграю, — Ландо выложил последнюю карту и посмотрел на Оскара с выражением, которое было одновременно торжествующим и каким-то… мягким. — Уно! Я выиграл. Оскар посмотрел на карту, потом на свои руки, потом на Ландо, который сжимал в пальцах пустой стакан и нагло ухмылялся. — Загадывай, — сказал он, откладывая карты в сторону и чувствуя, как где-то в груди что-то сжимается в предвкушении, потому что взгляд Ландо изменился — в нем больше не было игривости, которая была в начале раунда, появилось нечто более серьезное. Один Бог знает, что за ним прячется. Ландо отставил стакан и повернулся к Оскару, поджимая под себя ногу так, что теперь они сидели лицом друг к другу, и расстояние между ними сократилось до размеров, которые Оскар мысленно называл «опасными». — Я хочу, — сказал Ландо неожиданно притихшим голосом, — чтобы ты снял эту рубашку. Оскар замер. — Какую? — спросил он, хотя естественно знал, какую. В номере было только две рубашки: его шелковая, расстегнутая на верхние пуговицы, и та, что валялась на полу рядом с осколками вазы. — Ту, которую ты надел, чтобы произвести впечатление, — Ландо произнес это так спокойно, будто просил передать карту, но пальцы, сжимающие край покрывала, выдали его с головой. — Ну, Оск, не у одного тебя извращенная фантазия. Оскар посмотрел на свои руки, потом на пуговицы, которые он застегивал перед выходом из номера с таким трепетом, что чуть не опоздал, потом на Ландо, который смотрел на него в упор, не отводя взгляда, и чувствовал, как где-то в груди разливается что-то горячее, тяжелое, невыносимое. — Это желание? — спросил он, хотя ответ знал. — Удивительно, но да, это желание, — подтвердил Ландо с ожиданием в голосе, звучавшим как-то нервно. Оскар поднял руку к вороту, расстегивая первую пуговицу, услышал, как Ландо перестал дышать. Вторая пуговица поддалась легче, третья — еще легче, и когда рубашка распахнулась, открывая грудь, ключицы, все то, что было скрыто под шелком весь вечер, Оскар почувствовал на себе взгляд, который был тяжелее любого прикосновения. Он просто распахнул рубашку, позволив ей соскользнуть с плеч и застыть на сгибах локтей, и поднял взгляд на торжествующего Ландо. — Доволен? — спросил Оскар, чувствуя, как голос становится неуверенней. Ландо кивнул, но не отвел взгляда. Он смотрел на ключицы, на плечи, на то, как шелк скользит по коже, и Оскар видел, как его дыхание участилось, как зрачки расширились, как пальцы впились в покрывало с такой силой, что костяшки побелели. — Теперь, — сказал Ландо слегка хриплым голосом, — теперь мы можем сыграть еще один раунд. Оскар не стал запахивать рубашку. Третий раунд проходил в тишине. Все потому, что слова уже не особо были нужны: все, что нужно сказать, передавалось взглядами, движениями, тем, как пальцы задерживаются на карте дольше, чем нужно. Оскар сидел с распахнутой рубашкой, сползшей с плеч, и чувствовал, как взгляд Ландо скользит по его груди каждый раз, когда он тянется за картой. Оскар сидел, раздавая карты, и думал о том, что Ландо, кажется, забыл о том, что должен следить за игрой, потому что его взгляд то и дело возвращался к ключицам, к плечам, к тому месту, где рубашка застыла на сгибе локтя, открывая больше, чем скрывая. — Твой ход, — сказал Оскар, когда Ландо в третий раз подряд пропустил ход, уставившись на его руки, сжимающие веер. Ландо моргнул, будто просыпаясь, и посмотрел на свои карты. — Ты играешь грязно, — сказал он, выкладывая карту. Голос прозвучал искренне обвиняюще, но в глазах плясали какие-то чертики, которые говорили, что он не против этой грязи. — Я играю, — Оскар выложил ответную карту, чувствуя, как край рубашки скользит по предплечью, открывая еще больше, — ровно так же, как и в прошлый раз. — В прошлый раз ты не сидел… — Ландо запнулся, махнул рукой в сторону Оскара, и виски плеснулся в стакане, — …так. — Напомнить, кто меня раздел? — Справедливо, — Ландо сделал глубокий вдох. Оскар увидел, как его грудь поднимается и опускается, как он пытается взять себя в руки. — Ты так хочешь выиграть. — Я всегда хочу, чтобы ты проиграл, — Оскар выложил карту, и она легла на покрывало с глухим звуком. — В этом весь смысл игры. Ландо посмотрел на карту, потом на Оскара. — Если я выиграю, — сказал Ландо тихим голосом, — я загадаю желание. И ты не сможешь отказать. — Да ну, правда, что ли? — Оскар хмыкнул, удивляясь, что Ландо проговаривает смысл их игры снова и снова. — Я и так не отказывал, — заметил Оскар, чувствуя, как внутри поднимается волна адреналина, смешанного с тем, что он очень не хотел называть волнением. — Не отказывал, — согласился Ландо, выкладывая карту и вдруг наклоняясь ближе, так близко, что Оскар почувствовал запах виски и того самого фруктового геля, который преследовал его весь вечер, — но в этот раз я загадаю что-то, что ты не захочешь выполнять. — Откуда ты знаешь, что я не захочу? Ландо замер. В его глазах мелькнуло и тут же погасло то, что Оскар не успел разобрать, потому что в следующую секунду Ландо выложил карту, потом еще одну, и Оскар понял, что проиграл. Он смотрел на свои руки, все еще полные карт, на Ландо, который снова откинулся на локти, и на его лице было выражение, которое Оскар видел только на подиуме. — Загадывай, — сказал Оскар, откладывая карты в сторону и чувствуя, как сердце начинает биться чаще, потому что взгляд Ландо стал серьезным, тяжелым, таким, от которого хотелось одновременно отодвинуться и, наоборот, подвинуться ближе. Он ощущался липким. Ландо не спешил. Он смотрел на Оскара, на распахнутую рубашку, на плечи, на ключицы, на все то, что открылось ему в прошлом раунде, и Оскар чувствовал, как под этим взглядом его кожа начинает покрываться мурашками. — Я хочу, — сказал Ландо наконец, каждое слово падало в тишину медленно, тяжело, — чтобы ты сказал мне, почему ты согласился на эту игру. Оскар нахмурился. — Я согласился, потому что… — Нет, — Ландо перебил его. В голосе прозвучало нечто похожее на мольбу, если бы Ландо вообще умел молить, — не ту причину, которую ты сказал бы вслух и так далее. Ну, настоящую. Ту, о который ты думал, когда покупал Уно в прилавке рядом с отелем. Оскар замолчал. Он смотрел на Ландо, на его влажные волосы, на раскрасневшиеся скулы, на губы, и чувствовал, как в груди сжимается, потому что он знал эту причину. — Я согласился, — тихо начал Оскар и продолжил только после небольшой паузы: — потому что ты сказал «вдвоем». Ландо замер. — Что? — Ты сказал, — Оскар чувствовал, как слова, которые он держал в себе неизвестно сколько времени, выходят наружу, — «расслабиться вдвоем в отеле Судзуки». И я подумал, что.. Он замолчал, потому что не знал, как закончить фразу, не переходя ту грань, которую они оба так долго охраняли. — Что? — спросил Ландо. — Что ты подумал? Оскар посмотрел на Ландо, на его руки, сжимающие край покрывала, на его глаза, которые смотрели на него с такой надеждой, что у Оскара перехватило дыхание. — А это уже, — выдавил он, сглатывая победную улыбку, — узнаешь, если выиграешь еще раз и загадаешь желание. Раскладываю? Тишина, которая наступила после этих слов, была такой плотной, что, казалось, ее можно было резать ножом. Ландо сидел, не двигаясь, и Оскар видел, как его дыхание сбилось, как зрачки расширились, как пальцы разжались и сжались снова, будто он не знал, что с ними делать. — Ты, — сказал Ландо, но отвернулся, проводя по подбородку рукой, — ай, ладно, все равно следующий раунд тоже мой. — Ага, утешай себя, — Оскар покачал головой. — Тогда, — Ландо подвинулся ближе. Теперь расстояние между ними стало таким маленьким, что Оскар мог видеть, как бьется жилка на его шее, — тогда следующий раунд. Оскар почувствовал, как уголки губ дергаются вверх, и не стал сдерживать улыбку. — Ты уверен, что хочешь продолжать? — спросил он изменившимся, почти неузнаваемым голосом. — Я могу выиграть. — Посмотрим, — Ландо начал собирать карты. Его пальцы дрожали, когда он складывал колоду. — Посмотрим, кто выиграет. Ландо больше не пытался подсматривать в карты, не отвлекался на виски, не комментировал каждый ход Оскара. Он сидел, поджав под себя ноги, склонив голову так, что влажные пряди падали на лоб, и смотрел на свои карты с максимальной сосредоточенностью. Оскар, в свою очередь, не пытался отодвинуться. Он сидел рядом, плечом к плечу, в распахнутой рубашке, которая давно перестала выполнять свою функцию, и чувствовал, как напряжение между ними растет с каждым ходом, с каждым взглядом, с каждым «случайным» прикосновением, когда их руки встречались над колодой. Оскар выложил ответную карту, чувствуя, как количество карт в его руке уменьшается, и начиная понимать, что Ландо просчитывает эту партию лучше, чем предыдущие. — У тебя осталось две карты, — заметил Ландо, когда Оскар выложил предпоследнюю. — А у тебя? Уно. — Оскар оглядел веер Ландо, который тот держал так, чтобы Оскар не видел. — У меня, — Ландо выложил карту, потом другую. Оскар понял, что он сбрасывает все, что может, пытаясь догнать. Перед ним лежало примерно шесть карт «+2» и три «+4», — достаточно, чтобы выиграть. Они доигрывали в полной тишине, нарушаемой только шелестом карт и дыханием, которое становилось все тяжелее с каждым ходом. Оскар чувствовал, как азарт пульсирует где-то в висках, смешиваясь с виски. Поэтому когда у них осталось по одной карте в руке, его сердце пропустило удар. — Уно. — Уно, — повторил Ландо. Оскар посмотрел на свою единственную карту, потом на Ландо, который сжимал в пальцах свою, и понял, что сейчас решится все. На стопке разыгранных карт лежала оранжевая восьмерка. — У нас ушли все оранжевые, зелёные и все восьмерки. У тебя синий. — Константировал Оскар, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Серьёзно? — Ландо смотрел на него в упор, ухмыляясь. Оскар выложил карту: оранжевая единица. — Уно, чемпион, — победная улыбка расползлась по довольному лицу Оскара. Ландо посмотрел на нее, потом на свою, потом снова на Оскара. — Ну как так, — притворно жалобно простонал Ландо без толики искреннего разочарования в голосе. Ландо смотрел на карты, разбросанные по покрывалу, потом на Оскара. — Ты выиграл, — сказал Ландо. — Загадывай желание. — Я хочу, — сказал Оскар специально тихим голосом, чтобы Ландо пришлось наклониться ближе, чтобы услышать, — чтобы следующий раунд был последним. Ландо моргнул. — Последним? — переспросил он с удивлением, смешанное с чем-то, что можно было принять за разочарование, если бы Оскар не знал Ландо так хорошо. — Последним, — подтвердил Оскар, чувствуя, как уголки губ дергаются вверх, и не стал сдерживать улыбку. — И чтобы тот, кто выиграет, загадал желание, которое мы оба знаем, но не решаемся произнести вслух. Ландо замер, и Оскар увидел, как его зрачки расширились, как дыхание перехватило, как пальцы, лежащие на покрывале, сжались в кулаки. — Ты… — начал Ландо немного дрожащим голосом, хотя он, кажется, пытался этого не показывать, — ты знаешь, какое желание? — Знаю, — Оскар кивнул, чувствуя, как в груди сжимается в предвкушении, потому что взгляд Ландо изменился — в нем больше не сквозила игривость, не было насмешки, не было того привычного вызова, который они бросали друг другу весь вечер. А Оскар бы душу променял, чтобы снова услышать и ощутить все перечисленное. — И ты тоже знаешь. Ландо смотрел на него несколько секунд, которые растянулись в вечность, а потом кивнул — медленно, будто принимая решение, которое меняло все. — Тогда, — протянул Ландо, — давай играть. Он начал собирать карты. Его пальцы дрожали, когда он складывал колоду, перемешивал, раздавал. Оскар смотрел на его руки, на то, как они двигаются, и чувствовал, как напряжение растет с каждым движением, с каждым шелестом карт, с каждым вздохом, который они делали в унисон, даже не замечая этого. — Твой ход, — сказал Ландо, когда карты были розданы. Оскар посмотрел на свои карты, потом на Ландо, который сидел напротив, сжав свой веер так, что костяшки побелели. Боже, от этого раунда зависит его жизнь. Оскар выложил карту. И Ландо, глядя на него из полумрака номера, из-за влажных прядей, падающих на лоб, из-за всего того, что они оба прятали так долго, выложил свою. Оскар пытался не думать о том, что Ландо сидит слишком близко, что от него все еще пахнет тем самым фруктовым гелем, смешанным с виски, и что после двух глотков дорогого алкоголя мир стал чуть более размытым по краям, а мысли — чуть менее контролируемыми. — Твой ход, — сказал Ландо со сосредоточенностью, которая делала его одновременно чужим и пугающе притягательным. Оскар выложил карту, наблюдая, как Ландо просчитывает варианты, как его пальцы перебирают веер, останавливаясь на одной карте, переходя к другой, возвращаясь к первой. — Ты думаешь слишком долго, — заметил Оскар, делая глоток виски и чувствуя, как алкоголь растекается по телу, добавляя к тому внутреннему жару, который никак не хотел униматься, еще один слой. — Это просто Уно. — Мы это обсуждали, это не просто Уно. — Ландо поднял взгляд. Он выложил карту — резко, с каким-то вызовом, будто сам акт бросания карты на покрывало изменит ход всего. Оскар, глядя на то, как азарт зажигает в глазах Ландо огонь. — Хорошо, — сказал Оскар, подбирая карту из колоды, потому что у него не оказалось подходящей, и чувствуя, как Ландо сдерживает улыбку, видя его неудачу. — Посмотрим. Раунд тянулся ну неприлично долго. Они ходили медленно, осторожно, играя в какую-то сложную стратегическую игру, где каждый ход мог стать последним. Ландо несколько раз пропускал ход, накапливая карты, и Оскар сначала не понимал, зачем он это делает, пока не заметил, что Ландо не просто копит — он ждет. Ждет, когда Оскар сбросит все карты определенного цвета, когда в колоде останется нужная комбинация, когда можно будет одним ходом перекрыть все, что Оскар строил последние пять минут. — Ты специально тянешь, — сказал Оскар, когда Ландо в третий раз подряд взял карту из колоды вместо того, чтобы выложить ту, которая у него явно была, потому что Оскар видел, как его пальцы сжимали веер чуть сильнее, когда подходила его очередь. — Ты хочешь, чтобы я думал, что у тебя нет хода. — Я понятия не имею, о чем ты, — Ландо выложил карту — наконец-то, — и улыбнулся той самой улыбкой, которая у Оскара всегда вызывала желание проверить, не спрятал ли он что-то в рукаве. — Может, у меня правда нет хода. — У тебя всегда был ход, — Оскар выложил ответную карту, чувствуя, как количество карт в его руке уменьшается, и начиная понимать, что Ландо, возможно, просчитал эту партию намного дальше, чем он думал. — Ты просто делаешь вид, что проигрываешь. — Зачем мне делать вид, что я проигрываю? — Ландо взял карту из колоды, и Оскар заметил, как мелькнуло удовлетворение на его лице, когда он добавил ее к своему вееру. — Чтобы потом выиграть? — Чтобы потом выиграть с большим отрывом, — Оскар выложил предпоследнюю карту и вдруг понял, что Ландо смотрит на его руки с той самой интенсивностью, которая была у него в начале вечера, когда он пытался подсмотреть карты. — Чтобы я думал, что у меня есть шанс. — А у тебя есть шанс? — спросил Ландо с невинейшим выражением лица. Оскар посмотрел на свой кончающийся веер карт, потом на Ландо, который, кажется, забыл о своем веере, потому что смотрел не на карты, а прямо на него. — Покажи, — сказал он, кивая на карты Ландо, и Ландо, не отводя взгляда, перевернул веер. Даже с открытыми картами он вышел бы победителем. Боже, у него в руке была половина колоды, которую он держал все это время, делая вид, что у него нет хода, накапливая карты, тянув время, чтобы Оскар сбросил все, что мог, и остался с последней, которую Ландо мог перекрыть в любой момент, но почему-то не перекрывал. — Ты… — начал Оскар, чувствуя, как внутри поднимается волна чего-то, что было одновременно разочарованием и восхищением, потому что Ландо играл с ним весь раунд, давая ему надежду, чтобы потом забрать все одним ходом. И вот началась сцена унижения. Оскар брал и брал, брал и брал, а когда всё-таки удавалось покрыть, встречался с ответом в виде «+4» или «+2» или пропуском хода. — Уно, — сказал Ландо, выкладывая последнюю карту поверх. — Я выиграл. Оскар смотрел на карту, потом на свои руки, все еще полные карт, которые он не успел сбросить, потом на Ландо, и чувствовал, как в горле застревает истерический смех. — Ты специально дал мне выложить почти все, — сказал он, откладывая карты в сторону и чувствуя, как напряжение, которое держало его последние десять минут, начинает отпускать, оставляя после себя странную пустоту, которую нужно было чем-то заполнить. — Ты ждал, когда у меня останется последняя. — Я ждал и дождался, — Ландо положил руки на колени и посмотрел на Оскара с выражением, которое было слишком серьезным для человека, который только что выиграл партию в Уно. — А что, по-твоему, от этого зависит? — спросил Оскар, чувствуя, как голос становится ниже, тяжелее. Ландо не ответил. Он просто сидел, смотрел на Оскара. — Загадывай желание, — сказал Оскар, прерывая тишину, которая стала слишком тяжелой, слишком наполненной тем, что они оба отказывались называть вслух. Ландо моргнул. Его взгляд сфокусировался на лице Оскара с той же интенсивностью, с которой он смотрел на карты в решающий момент. — Желание, — повторил он немного сиплым голосом. — Я должен загадать желание. — Желательно, но если не хочешь... — Оскар протянул, отводя взгляд и поправляя полы скинутой рубашки. Сердце начало биться чаще.— Загадывай. Ландо опустил взгляд на свои руки, сжимающие пустой стакан, потом на карты, разбросанные по покрывалу, потом снова поднял на Оскара. Удивительно, но взгляд был совершенно неуверенным. — Я могу загадать что угодно? — спросил Ландо. — В пределах разумного, Ландо. Ничего не поменялось, — ответил Оскар с нетерпением. Ему изрядно действовала на нервы эта тягучесть момента, ощущаемая бессмысленной подводкой к чему-то. Ландо кивнул, отставляя стакан в сторону, поворачиваясь к Оскару всем телом, сокращая расстояние между ними так, что теперь их разделяло не больше вытянутой руки. — Тогда, — сказал Ландо практически шепотом, — я хочу, чтобы ты сказал мне правду. Оскар замер. Он думал, что Ландо загадает действие. Будет правильнее сказать, что Оскар жаждал этого. — Какую еще правду? — спросил он, чувствуя, как где-то в груди что-то сжимается. — Ту, которую ты не говоришь, — Ландо растягивал каждое слово, — с тех пор как я открыл дверь. — Конкретизируй. — Ту, — Ландо наклонился ближе, и теперь расстояние между ними стало таким маленьким, что Оскар мог видеть, как бьется жилка на его шее, как расширяются зрачки, как дрожат ресницы, — которую ты думаешь, когда смотришь на меня. Оскар почувствовал, как где-то внутри все обрывается, потому что он знал эту правду. Знал с того момента, как Ландо открыл дверь в мокром полотенце. Знал, когда покупал Уно в прилавке рядом с отелем. Знал, когда выбирал шелковую рубашку, надеясь, что Ландо заметит. Знал, наверное, с того самого дня, когда понял, что доверять Ландо Норрису нельзя — потому что Ландо Норрис забирает себе все, не спрашивая разрешения, включая мысли, включая взгляды, включая то, что Оскар так старательно прятал за язвительными комментариями и притворным спокойствием. Оскар был уверен, что и желание притянуть к себе этого ебучего Ландо Норриса тоже являлось заимственным у него. Навязанным. — Правду, — выдавил Оскар, — о том, что я смотрел на твою шею весь вечер? О том, что я считал капли воды, которые стекали с твоих волос, когда ты открыл дверь? О том, что я придумал эту игру, потому что не знал, как еще оказаться с тобой в одной комнате, не придумывая причин? Нет, он, конечно, утрировал. Замечал он больше, но признаться в этом именно сейчас будет стратегической ошибкой. Его словесную трубу и так прорвало, что он слишком резко вывалил столько информации. Оскар выдохнул. — Или, — Оскар сделал паузу, чувствуя, как слова, которые он держал в себе неизвестно сколько времени, рвутся наружу, — ту, о том, что когда ты сел слишком близко, я забыл, какой у меня был ход? Или ту, о том, что я загадал съесть TimTam, потому что если бы я загадал что-то другое, я бы не смог остановиться? Ландо не двигался. Он сидел, глядя на Оскара. В мимике лица и взгляде читалось — или это Оскар уже с горя додумывал — открытое, удивленное и незащищенное смущение. — Это, — прошелестел Ландо, — это все правда? Оскар кивнул, чувствуя, как где-то в груди прорастает сожаление, которое будет его преследовать все будущее время: ну и зачем ляпнул столько неоднозначных подробностей? — Все, — сказал он тихо, почти неслышно, но Ландо, судя по тому, как его глаза блеснули в полумраке, услышал. Он выдохнул шумно, с каким-то звуком, который был похож на смех и на всхлип одновременно, и откинулся назад, снова на прямые локти, выгибая спину, не отводя взгляда от Оскара. — Я думал, — пустым голосом хмыкнул Ландо, — я боялся, что ты пришел просто… поиграть. — Я пришел поиграть, — Оскар чувствовал, как уголки губ дергаются вверх, и не стал сдерживать улыбку. — Я пришел поиграть в Уно на желания. Потому что не знал, как еще попросить тебя раздеться. Мысли и центр разума сходил с ума, в воображении вылезали красные слова: «ахуеть», «ебаный рот» и подобные восклицания. Что он, блять, выдал? Ландо фыркнул громко, неожиданно, и напряжение, которое висело в воздухе последние несколько минут, начало потихоньку растворяться, превращаясь во что-то более легкое, более теплое, более… — Я был в полотенце, — сказал Ландо со знакомыми насмешливыми нотками, по которым Оскар, оказывается, так сильно скучал в последние несколько минут. — Я был в полотенце, и ты смотрел на меня так, будто я… — Будто ты что? — спросил Оскар, чувствуя, как внутри поднимается волна тепла, не имеющая никакого отношения к виски. — Будто я съел последнюю TimTam, — Ландо улыбнулся. Оскар забыл, как дышать. — Будто я сделал что-то ужасное, и ты не знал, как меня наказать. — Я знал, но не был уверен, что ты хочешь того же. — Я хочу, — сглотнув, проговорил Ландо, — я хочу того же. Ну, смотря что предложишь. Нет, ну это уже начинает походить на какое-то откровенное блядство. — Это желание? — спросил он, глядя в глаза Ландо, которые смотрели на него из полумрака номера, из-за влажных прядей, падающих на лоб, из-за всего того, что они оба прятали так долго. — Нет, — Ландо покачал головой, и прядь волос упала на глаза, но он не убрал ее, только смотрел, смотрел, смотрел. — Желание я уже загадал. Ты его выполнил, если помнишь. — Тогда что это? — спросил Оскар, чувствуя, как его рука поднимается сама собой, отодвигая прядь с лица Ландо, касаясь влажных волос, теплой кожи, всего того, что он так долго не позволял себе трогать. Странно, что его так вштырило от чуть больше чем стакана виски. — Это, — Ландо закрыл глаза, когда пальцы Оскара коснулись его виска, и выдохнул так, будто ждал этого прикосновения весь вечер, — это то, о чем я думал, когда открыл дверь и увидел тебя в этой рубашке. Оскар провел пальцами по влажным волосам, по скуле, по шее, туда, где билась жилка, и почувствовал, как Ландо вздрагивает от прикосновения, как его дыхание сбивается, как руки, лежащие на покрывале, сжимаются в кулаки. — И что же ты думал? — спросил он, понизив голос на тон ниже. Ландо открыл глаза. — Я? Я думал, — сказал Ландо, — что если ты вошел и увидел меня в полотенце, и при этом не ушел, не отвернулся, не сделал вид, что ничего не происходит… то, может быть, я не единственный, кто хочет, чтобы этот вечер закончился не так, как мы планировали. Оскар смотрел на Ландо, на его влажные волосы, на раскрасневшиеся скулы, на губы, которые он облизал, когда ждал ответа, и чувствовал, как где-то внутри все то, что он держал под контролем весь вечер, начинает рассыпаться. — А как мы планировали? — спросил он, казалось, вибрирующим голосом. Ландо улыбнулся и наклонился ближе, так близко, что Оскар чувствовал тепло его дыхания на своих губах. — Я планировал, — сказал Ландо не без капли усмешки — что мы поиграем в Уно, съедим ту забытую пиццу, выпьем виски, и ты уйдешь в свой номер, а я буду лежать и думать о том, почему не сказал тебе ничего. — А теперь? — спросил Оскар, чувствуя, как его рука скользит с шеи Ландо на затылок, запутываясь во влажных волосах, притягивая ближе, еще ближе. — А теперь, — Ландо коснулся губами уголка его губ, легко, почти неощутимо, — я думаю, что игра в Уно стала отличным предлогом. Но, может быть, мы можем перейти к желаниям, которые не требуют карт. Внутри Оскара панически метались мысли. Все внутри кричало что-то вроде «что блять тут происходит», но затуманенный разум успешно игнорировал это, подсовывая нечто более интересное — требование большего. Он потянул Ландо на себя, закрывая расстояние между ними одним движением. Ландо поддался легко и безвольно. Он словно ждал весь вечер, будто все предыдущие раунды, все карты, все желания были просто долгой дорогой к этому моменту. Их губы встретились, и Оскар почувствовал, как Ландо шумно выдыхает в этот поцелуй и уже первый наседает на губы. Ландо пах виски и тем самым фруктовым гелем, который преследовал Оскара весь вечер, и еще чем-то — своим, тем, что Оскар узнал бы с закрытыми глазами, даже если бы они никогда не сидели так близко, даже если бы их плечи не соприкасались в самолетах, даже если бы они не дышали одним воздухом в боксах. Руки Ландо вцепились в его локти — там, где все еще держалась рубашка, сползшая и державшаяся на честном слове. Оскар почувствовал, как пальцы впиваются в ткань, сжимают ее, тянут вниз, освобождая руки и спину. Бесполезная ткань отправилась куда-то на кровать. — Ты слишком долго, — выдохнул Ландо в его губы, тут же возвращая их с двойной силой. — Ты слишком долго делал вид, что ничего не происходит. — Я не делал вид, — Оскар провел ладонью по спине Ландо, чувствуя, как футболка натягивается под пальцами, как мышцы напрягаются, расслабляются, напрягаются снова, — я ждал, когда ты перестанешь выебываться. Ландо коротко хмыкнул с вызовом, который никуда не делся даже сейчас, когда они сидели в полумраке номера, и карты Уно были разбросаны по покрывалу. — Я всегда выебываюсь, — прохрипел Ландо с явной улыбкой в голосе. Оскар чувствовал ее губами, потому что они все еще были слишком близко, слишком близко для разговоров. Он толкнул Оскара в плечи и навис над ним, вновь прикладываясь губами. Оскар почувствовал, как воздух номера касается его плеч, груди, живота, и это было почти слишком — после тепла рубашки, после тепла Ландо, который сидел так близко, что его дыхание обжигало шею. — Твоя очередь, — сказал Оскар, проводя пальцами по краю футболки Ландо, там, где ткань задиралась на бедре, открывая полосу кожи. — Я снял рубашку. Теперь ты. — Это желание? — Ландо прищурился и смазанно чмокнул несколько раз в линию скулы. — Это справедливость, Лан, — Оскар потянул футболку вверх. Ландо чуть выпрямился, поднял руки, помогая и позволяя. Как только футболка оказалась где-то на полу рядом с разбитой вазой, он снова навалился всем телом на Оскара и стал зацеловывать шею. — П-подожди, Лан... — имя пришлось простонать — Ландо впился зубами в шею и тут же зализал ранку. Теперь он с крайне недовольным видом оторвался и выпрямился, смотря на Оскара сверху вниз. Оскар увидел его плечи, ключицы, грудь, все то, что было скрыто под тканью весь вечер, и понял, что воображение, которое рисовало ему эти картины в самолетах, в отелях, в те редкие моменты, когда он позволял себе думать о том, что будет, если, — воображение было жалкой пародией на реальность. Ландо был горячим даже не в переносном смысле, а физически, будто температура его тела была на пару градусов выше, чем нужно, и, когда Оскар лишился этого тепла, тело заныло. — Что такое? — Ландо облизнул губы, явно недовольный. Возможно даже напуганный. — Ты.. не хочешь? Оскар прижался к нему, притягивая за талию обратно, оставляя смазанный поцелуй в уголке чужих губ. Ландо ответил, но снова оторвался. Он навис над Оскаром на прямых руках и посмотрел ему в глаза, ожидая ответа. — Мы не будем жалеть? — тихим голосом, почти шепотом, пролепетал Оскар, прикрепляя слова поцелуем в линию подбородка. — Будем, однозначно будем. Но давай подумаем позже, хорошо? Оскар почувствовал, как жар чужого тела проникает сквозь кожу, растекается по мышцам, концентрируется где-то внизу живота, превращаясь в тяжесть, которую невозможно игнорировать. — Оск, — выдохнул Ландо, проведя языком по шее с нажимом. Оскар провел рукой по спине Ландо, опускаясь ниже, к шортам, которые сидели на бедрах так низко, что, казалось, держались только на том, что Ландо не двигался. Ландо вздрогнул, когда пальцы Оскара коснулись резинки, и выгнулся, прижимаясь ближе, вжимаясь в ладонь, в бедро, в то, что между ними не осталось ничего, кроме тонкой ткани шорт и того самого воздуха, который, казалось, вот-вот закипит. — Ты представлял это? — спросил Ландо сбивчивым и прерывистым голосом. В нем все еще чувствовался призрачный вызов, который Оскар так хорошо знал. — Когда покупал Уно. Когда выбирал рубашку. Когда стучал в мою дверь. Ты представлял? Оскар почувствовал, как где-то в груди что-то обрывается, потому что он представлял. Он представлял это сотни раз, в разных вариациях, с разными сценариями, но ни одна из них не была такой, как сейчас, — Ландо, полуголый, с влажными волосами, с расширенными зрачками, с губами, припухшими от поцелуев, сидит, смотрит в глаза и ждет ответа, который они оба знают. — Представлял, — хрипло выдал Оскар, цепляясь за чужие руки, прогибаясь под влажными губами на шее. — И что ты представлял? — Ландо провел рукой по груди Оскара, опускаясь ниже, к животу, к ремню, к тому месту, где ткань брюк натянулась, выдавая все, что Оскар пытался скрыть весь вечер. — Представлял это? Он ловко и быстро расстегнул ремень. Пуговица поддалась с глухим щелчком, молния — со звуком, который в тишине номера прозвучал оглушительно, и Оскар почувствовал, как пальцы Ландо скользят внутрь, касаясь его через ткань боксеров, и это прикосновение было таким легким, таким невесомым, что он едва сдержал стон. — Ландо, — выдохнул он, хватая его за запястье, останавливая, чувствуя, как пульс бьется под пальцами. — Если ты продолжишь, я… — Что? — Ландо наклонился ближе. Его губы коснулись шеи Оскара, уголка челюсти, места за ухом, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. — Ты проиграешь? — Я не проигрываю, — Оскар почувствовал, как голос становится ниже, тяжелее, пропитываясь тем, что Ландо делает с ним, и тем, что он сам собирается сделать, потому что терпеть дольше не было никакой возможности. Он перехватил инициативу. Руки взяли Ландо за плечи и столкнули на подушки, которые сбились в кучу за его спиной, на разбросанные карты Уно, которые хрустнули под весом двух тел, потерявших последние сантиметры дистанции. Ландо оказался на спине, глядя на Оскара снизу вверх, с острым ожиданием в глазах. — Ты хотел жестких желаний? — спросил он, нависая над Ландо, чувствуя, как бедра Ландо раздвигаются, впуская его, как ноги обхватывают талию, притягивая ближе. — Ты получишь жесткие желания. Он потянул шорты Ландо вниз, тот помог — приподнял бедра, позволяя стянуть ткань, освобождаясь от нее, оставаясь полностью открытым, полностью уязвимым под взглядом Оскара, который не мог отвести глаз, потому что Ландо был прекрасен — расслабленный, ждущий, с припухшими губами и взглядом, в котором горело что-то, что заставляло забыть обо всем, кроме него. Оскар провел рукой по внутренней стороне бедра Ландо, чувствуя, как мышцы напрягаются под пальцами, как дыхание сбивается, как пальцы Ландо впиваются в покрывало, когда ладонь поднимается выше, касаясь того места, которое заставило Ландо выгнуться дугой. — Ты серьёзно все это время сидел тут без нижнего белья? — Оскар хмыкнул, наклоняясь к линиям пресса и невесомо целуя напряжённые мышцы. — Оск, — выдохнул Ландо, выгибаясь прям как Оскар минуту назад. Оскар поднялся выше, провел губами по шее Ландо, по ключице, по груди, опускаясь ниже, чувствуя, как под его губами бьется пульс, как напрягаются мышцы, как пальцы Ландо запутываются в его волосах, сжимаются, тянут, когда он достигает цели. Ландо громко, не сдерживаясь застонал, и этот звук ударил Оскара где-то под дых, заставив кровь быстрее бежать по венам, а мысли — свернуться в тугой узел, в котором было место только для того, чтобы чувствовать, чтобы делать, чтобы брать. Он не знал, что делает, не знал, что должен был сделать — в конце концов, это его первый опыт. Первый опыт с напарником, который весь вечер просидел без нижнего белья и сейчас прогибался под натиском чужих губ. Оскар чувствовал, как Ландо дрожит под ним, как его бедра поднимаются навстречу, как пальцы тянут волосы, то ослабляя хватку, то сжимая снова. Все желания читались в движениях, в выдохах, в том, как Ландо произносил его имя, когда уже не мог сдерживаться. Оскар не останавливался и продолжал целовать, кусать, вылизывать шею и ключицы Ландо. Он делал так с девушками, а Ландо, видимо, это тоже вполне устраивало. Сдерживаемые стоны были тому свидетельствами. — Хватит, — выдохнул Ландо сбитым голосом. — Хватит, Оскар, я... Смазка... в тумбочке. — Сейчас, сейчас, — пролепетал Оскар, проводя рукой по бедру Ландо, поднимая его, открывая, подготавливая. Ландо кивнул без капли сомнения. Взаимное желание стало таким же тяжелым, как воздух между ними, таким же плотным, как тишина, которая наступила, когда Оскар потянулся к тумбочке, к той самой, где стоял виски, где лежал пустой стакан, где нашлось то, что нужно, — маленький тюбик, который у Ландо, видимо, всегда был там. Когда его пальцы, слишком скользкие от геля, коснулись Ландо, тот выгнулся, вцепившись в плечи Оскара с такой силой, что, наверное, останутся следы. — Все будет хорошо, — сказал Оскар, входя в него медленно, так медленно, что каждый сантиметр был пыткой для них обоих, но он не мог быстрее, потому что хотел видеть каждую эмоцию на лице Ландо, каждое изменение выражения, каждый вздох, который вырывался из его груди. Ландо смотрел на Оскара. Оскар поднял голову, глядя на Ландо сверху вниз, чувствуя, как его собственное тело пульсирует в такт сердцебиению, которое, казалось, разрывало грудную клетку. Ландо был красным — с шеи до груди, с раскрасневшимися скулами, с влажными глазами. Непонятно как, непонятно почему, все было интуитивно понятно: что делать, куда давить, кто чего хочет. Оскар следовал интуиции: ввести сначала один палец медленно, задержать его на пару секунд и начать аккуратно двигаться под вздохами Ландо. Затем ввести второй, одновременно надавливая на колечко мышц большим пальцем. Потом аккуратно согнуть пальцы, и... — Оск, ты.. — Ландо начал глотать ртом воздух, жмурясь. Оскар явно задел важную точку. — Все... хорошо? — Оскар остановил движения, боясь, что сделал что-то не так. Ландо кивнул, приоткрывая глаза и самолично на долю сантиметра толкаясь на встречу пальцам. Оскар продолжил: чередовал два движения с прямыми пальцами, одно движение с согнутыми. — Ты, — выдохнул Ландо, когда Оскар вошел полностью, и слова застряли у него в горле, превратившись в стон, который он не пытался сдерживать, — это ебаное блядство, Оск. — Тебе же нравится блядство, — Оскар добавил третий палец. Он стал двигаться более размеренно, все еще медленно, глубоко, чувствуя, как Ландо под ним раскрывается, принимает, подстраивается, как его ноги смыкаются на талии, притягивая ближе, как пальцы впиваются в спину, оставляя следы, которые будут гореть до утра. Ландо хмыкнул — коротко, прерывисто. Смех перешел в стон, когда Оскар изменил угол, снова нашел то самое место, которое заставило Ландо выгнуться дугой, вцепиться в него с такой силой, что, казалось, они стали одним целым. — Оскар, — выдохнул Ландо, сдерживая стон. — Оскар, пожалуйста. Оскар остановил движение, но не вытащил пальцев. Он зубами заново открыл тюбик и одной рукой смазал налившийся кровью член. Презервативов в тумбочке не было, значит Ландо не против их отсутствия. Два размеренных толчка, и он вытащил пальцы из Ландо, готовый заменить их чем-то более горячим. Ландо ахнул и подался вперёд, ища контакта. Оскар провел все еще смазанными пальцами по чужому бедру и поцеловал в пресс, в район пупка. — Ты скажешь, если будет нехорошо? — Оскар еле смог выдавить из себя эти простые слова. Вся ситуация была донельзя смущающей. Ландо, охающий под ним, казался нереальным. Затуманненое алкоголем и атмосферой сознание Оскара усердно игнорировало панические мысли «как мы до этого докатились» и «почему все началось так резко». Ландо кивнул и снова заерзал на кровати, снова потянулся к талии Оскара. Но тот был непреклонен, поэтому с поцелуем в губы произнес: — Скажи, что скажешь, если будет неприятно. Ландо хныкнул, но все равно пролепетал что-то вроде «хорошо». Оскар запечатал понимание крепким поцелуем, прижимаясь к влажному телу своим. Он направил член к кольцу мышц Ландо, следя за реакцией. Ландо кусал губы и закатывал глаза от ощущения подступающего удовольствия. Оскар вошел мягко, с тихим хлюпом, и почти сразу начиная двигаться — собственное возбуждение было на пределе. Он не сдержал глухой стон, вырвавшийся прямо из груди. — Оск, ты.. блять, ты большой. — Ландо захватывал ртом воздух, но сам двигался навстречу заполнившему теплу. — Извини. Оскар ускорился, чувствуя, как напряжение нарастает внизу живота, как мир сужается до точки, в которой есть только Ландо — его руки, его ноги, его губы, которые ищут губы Оскара, находят, прикусывают, царапают, его дыхание, которое смешивается с дыханием Оскара, его стоны, которые становятся громче с каждым ритмичным движением. — Оск, помоги... Мне надо б-больше, Оск... — Ландо взял руку Оскара в свою, переплел пальцы. Его тело выгибалось все сильнее и сильнее, двигаясь на кровати в быстром ритме. — Хорошо, понял. — Оскар сжал чужие пальцы в одной руке и другой обхватил чужое возбуждение ладонью. Его толчки стали резче, движения руки подстроились под них: вверх-вверх-вверх с дикой ритмикой. Множество коротких стонов Ландо слились в один прерывистый. — Я близко, Оск, близко.. Ландо сглатывал окончания, не успевая сглатывать слюну, которая стекла с уголка губ. Оскар наклонился в очень неудобной позе и захватил ее вместе с поцелуем. Их языки, движения руки и толчки слились в одном ритме. — Оск, больше, пожалуйста... Оскар чувствовал, как Ландо сжимается вокруг него, как мышцы напрягаются, как тело выгибается, как Ландо произносит его имя — громко, не сдерживаясь, и это становится последней каплей, которая переполняет чашу, заставляя Оскара провалиться в пустоту, которая оказывается наполненной Ландо, только Ландо, всегда Ландо. Он прижался лбом к плечу Ландо, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как дыхание возвращается медленно, тяжело, как пальцы Ландо гладят его спину, спутанные волосы, шею. — Ты, — прошелестел хриплым голосом Ландо, надавливая пальцами спину, — ты выиграл. Оскар поднял голову, глядя на Ландо, который лежал под ним, растрепанный, красный, с влажными глазами и счастливой улыбкой. — Я выиграл, — согласился Оскар, чувствуя, как уголки губ дергаются вверх, и не стал сдерживать улыбку. — И я загадываю желание. Ландо приподнял бровь, улыбаясь и зарываясь носом в чужую шею. — Какое? Оскар наклонился, целуя Ландо в уголок губ, в щеку, в висок, туда, где волосы все еще были влажными и пахли манго. — Останься, — сказал он почти неслышно, но Ландо точно услышал судя по тому, как сжались на шее его руки. — Разберемся с этим пиздецом... Он не договорил, потому что Ландо потянул его на себя, закрывая рот ленивым, неспешным поцелуем. — Это желание? — спросил Ландо, когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть. — Это желание, — подтвердил Оскар, чувствуя, как где-то в груди разливается теплое, тяжелое, невыносимо прекрасное чувство удовлетворения. Ландо улыбнулся и притянул его ближе, запутывая пальцы в волосах, прижимаясь всем телом, вжимаясь в него, будто хотел стать частью Оскара. — Разберемся с последствиями этого блядства завтра. — Хорошо. Они улеглись на кровати, переплетаясь конечностями и дыша друг другу в шею. Они полежали, периодически обмениваясь ленивыми поцелуями то в линию скулы, то в подбородок, то куда получится. — Ты, кстати, был неплох. Спи. — Подал голос Ландо, разворачиваясь спиной, но прижимаясь ею к телу Оскара. — Ты тоже ничего такой. — Спасибо, спасибо. Надеюсь, это вдохновит тебя на старт в гонке. — В голосе Ландо промелькнула нотка мягкого издевательства, заставившая Оскара улыбнуться. Он прикусил плечо напарника. — Пошел нахуй, — с нежностью в голосе прошелестел Оскар, закидывая руку ему на талию. — На твой я бы сходил ещё раз, — Ландо явно уже почти заснул и парировал с неохотой. Оскар еще подумает над этим всем откровенным блядством. Наверное, когда спадет опьянение этим виски, атмосферой и Ландо, уже мирно сопящего под его рукой.