поле

Мягкое и ленивое спокойствие окутало меня, когда я поняла, что нахожусь посреди бескрайнего зелёного поля. Светлый, как молоко, подол платья легко окутал мои длинные и худощавые ноги, а лицо защищала от палящего солнца надетая наспех панама из соломы. Босые пальцы ног невесомо щекотала трава, и от этого покалывающего ощущения они невольно сжимались. Небо, такое огромное и голубое, замерло. Ни облачка, ни облегчающего жару ветерка. Это был огромный купол, который мне не хотелось снимать. Пусть он выглядел так ярко, как будто кто-то размазал гуашь по небу, — не важно, важно то, что здесь так тихо... Ах, цветущий весенний день... Ах, щадящая безответственность... Хочу, чтобы этот момент, это самое мгновение длилось вечно и ни одна живая душа не смогла потревожить мой покой. Мой отныне вечный покой... Я помню те жалкие дни и годы, что были до этого, помню ту несчастную жизнь под крылом святой матушки, что день и ночь читала молитвы и молчала, когда отец поднимал руку. Но уже ничего не важно. Пусть моё настоящее, бренное и ужасно тесное для моего свободного разума тело сейчас окутал холод плитки на полу кухни, а из шеи небрежно торчит зазубренный нож, дрожа под ритм моего сердца, — я чувствую странное умиротворение. Жар крови из артерии растекается по всей моей шее и голове, словно долгожданное, тяжёлое и уютное одеяло, которое я ждала всю жизнь. Пока сладкая грёза перед моими глазами ещё не растворилась, я тяну свою трясущуюся руку к небу... Нет. К жалкому серому потолку. Стремясь поймать уходящий сон, но как только я вытягиваю руку, всё пропадает. Я бы хотела что-то возразить, но из моего перерезанного горла выходит лишь хрип и свист. Ах, последний момент, который я запомню, — это то, как мои глаза застилает пелена, а сознание медленно угасает. Этот момент можно счесть за самый лучший в моей короткой жизни. Мне не важно, будут ли плакать по мне матушка — она всегда плакала, — и будет ли молчать отец, который не знал других слов, кроме приказов. Я уже давно не возлагаю надежды на Бога, который смотрел на меня с каждого угла в доме, и верю, что меня не ждут в вечном пламени, которым меня пугали с раннего детства, за попытку спастись от бессмысленного бытия. За мгновение до того, как я обрету свой вечный покой, я слышу высокий, испуганный женский крик — бедная горничная, она всегда боялась вида крови, — но он приглушён, словно под водой, это уже не имеет значения. Моя онемевшая рука падает и ударяется о кафельную плитку, а силуэт ангела-хранителя — его икона всегда скорбно висела над моей кроватью — стоит перед моим затуманенным взглядом. А потом исчезает. В долгожданной тьме...