Сны красного колдуна

      Я помню свет.       Не тот свет, которым потом будет слепить меня Император, являясь в видениях, и не багровое зарево над Тизкой в ночь, когда я впервые осознал себя. Свет, который я помню, был светом лаборатории. Моей колыбели.       Я помню, как надо мной склонялись фигуры в белых халатах, лица которых скрывали маски, но я чувствовал их переполненные восторгом мысли. Они создавали меня. Они не понимали, что я уже слышу их, что я уже знаю: они всего лишь инструменты в чьей-то большей игре. А потом пришла Та, чьё лицо я не мог разглядеть и сказала: «Пора». И меня засунули в капсулу и запустили. И я летел сквозь пустоту, и во тьме кто-то шептал мне на языках, которых я ещё не знал, но уже понимал.       Это были мои первые воспоминания. Я не знаю, настоящие ли они. Позже Амон предположит, что примархи не могут помнить своего создания — это закрыто для них, как для смертных закрыт путь в утробу матери. Но я помню. Я помню всё. Или мне кажется, что помню? В этом мире трудно отличить истину от её отражения, особенно когда ты сам — всего лишь отражение кого-то, кого уже нет.       Меня зовут Магнус Красный. Или, по крайней мере, так меня назвали те, кто нашёл меня в кратере, когда капсула врезалась в площадь главного города. Я лежал среди расколотых камней, смотрел в чужое небо и чувствовал, как скрипит песок на моей коже. Ко мне бежали люди в длинных мантиях и я знал: они не ждали меня. Они не знали, что в младенца вселилась женщина с древней Терры, которая за месяц до своего… перемещения… спорила в интернете о том, предавал ли Магнус или нет.       Я лежал в кратере, смотрел в небо, и думал: «Ну вот и докатилась».       И паника пришла. Чуть позже, конечно, когда я понял, что мои глаза видят не только то, что передо мной, но и то, что скрыто: мысли Амона, который уже решает, какую программу обучения мне предложить; страх горожан, которые не знают, чего ждать от существа, упавшего с неба; и, глубже, в пульсации варпа, чей-то смех.       Моё детство на Просперо прошло стремительно. Я рос не по дням, а по часам. Амон вёл записи, и его почерк от удивления становился всё более неровным. К концу первой недели я говорил на всех диалектах Просперо. К концу месяца — перечитал всё, что хранилось в городских архивах. К концу года — превзошёл своих учителей в псайкерстве.       Я быстро понял, что моё главное оружие — не сила, способная испепелять атомы, и не глаза, видящий сквозь ткань реальности. Моё главное оружие — знание. Знание о том, что должно случиться. О том, как одиннадцать братьев предадут отца. О том, как Леман Русс, которого я ещё не встретил, будучи обманутым, сожжёт мою планету. О том, как я, ослеплённый гордостью, пробью барьер на Терру и обреку себя на вечное падение. Я знал всё. И это знание жгло изнутри.       Я мог бы рассказать Амону. Я мог бы сказать Императору, которого ещё не видел, и предупредить. Но я знал, что мне не поверят. Или поверят, и тогда всё изменится — но изменится ли к лучшему? В галактике, где будущее написано кровью миллиардов, одно неверное слово может уничтожить больше, чем целая ересь.       Поэтому я молчал. И учился. И ждал.       Амон находил моё поведение странным. Но не потому, что я не успевал учить — я успевал всё. Схватывал знания с пугающей быстротой, проглатывал свитки один за другим, запоминал страницы целиком, а наутро мог цитировать их учителям, поправляя их же ошибки. Они приходили в замешательство, когда их собственные трактаты по контролю над варпом возвращались к ним с моими пометками на полях. Я делал это без злого умысла. Мне просто нравилось учить. Нравилось видеть, как меняются лица наставников, когда их ученик, которому от роду несколько месяцев, объясняет им их же ремесло.       А ещё я любил хулиганить.       Это было моим маленьким секретом, моей тайной игрой, в которой я проверял границы этого мира и его обитателей. Я подменял свитки в библиотеке, подкладывая вместо скучных теоретических трудов фривольные стихи поэтов, и с наслаждением наблюдал, как Амон, раскрыв такой свиток на публичной лекции, краснеет и путается в словах, не понимая, откуда в его рукописи взялись строки о любви жрицы к простому кузнецу. Я прятал инструменты в мастерских, а потом, когда начинались поиски, обнаруживал их в самых неподходящих местах: в шкафу с ритуальными облачениями, в чане с водой для омовений, в клетке с учебным фамильяром, который принимал находку за дар богов и отказывался её отдавать.       Я знал, что они не сердятся. Вернее, сердились, но быстро отходили, потому что я умел располагать к себе. Я мог наговорить Амону комплиментов, и учитель таял. Мог помочь ученикам старших курсов разобраться с заклинанием, которое они не могли освоить уже полгода, и те смотрели на меня с благоговением и обидой одновременно — как смотрят на гения, который решает их задачи играючи, даже не задумываясь. Мог, заметив, что один из учеников расстроен ссорой с возлюбленной, незаметно подсунуть ему трактат о природе человеческих отношений, написанный древним философом, и тот, прочитав, находил слова для примирения.       Я был для них загадкой. Ребёнок-старец, младенец-мудрец, существо, которое учило их, когда должно было учиться само. Они не знали, что мне не нужны были их знания — мне нужно было их доверие. Их расположение. Их готовность смотреть на меня не как на бога, упавшего с неба, а как на… своего. Странного, порой невыносимого, но своего.       Однажды я устроил самую грандиозную аферу. Я дождался, когда Амон после трудного дня уснёт в своём кресле, и переписал его лекцию на следующий день. Не изменил ни одного факта, ни одной формулы. Я просто заменил все примеры. Там, где он собирался рассказывать о стабилизации энергетических потоков на примере падения метеорита, я вписал пример с котёнком, который учится приземляться на лапы. Там, где он хотел говорить о древних колдунах, я вписал истории о том, как эти колдуны прятали свои силы, чтобы не пугать людей.       Амон, прочитав свои заметки утром, долго смотрел на них, потом поднял глаза на меня, сидевшего на подоконнике с самым невинным видом.       — Магнус, ты опять?       — Я всего лишь немного подправить недочеты, — ответил я.       Амон вздохнул. Я спрыгнул с подоконника, подошёл к нему, положил руку на плечо — моя рука была уже почти такой же большой, как его, хотя я был ребёнком.       — Ты хороший учитель, Амон, — сказал я. — Но иногда ты забываешь, что учишь людей. Не всем людям нужны знания, которые они не понимают. Большая сила — большая ответственность. Так мне говорил мой дядюшка Бэн.        — Ты такая дылда уже, а несешь иногда такую чушь. Поскорей бы ты вырос, — он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах я видел усталость.       — Зато со мной не соскучишься, — ответил я. — И ты же не хочешь, чтобы я был как все?       Он не ответил. А вечером Амон зашёл в мою комнату, чтобы пожелать спокойной ночи, и увидел, что я рисую на стене очередную картину — на этот раз Амона в шляпе, похожей на голову дракона, с указкой в руке и с котёнком на плече. Он покачал головой и вышел, притворившись, что ничего не заметил.       Я любил Амона. Я любил их всех — этих людей, которые приняли меня, когда я упал с неба, и не требовали от меня ничего, кроме того, чтобы я был собой. Они не знали, что мои странности — это способ остаться собой, не раствориться в величии, которое мне навязывали. Они не знали почти ничего.       А для начала этого было достаточно.       Ночью, когда город засыпал и даже Амон позволял себе отдых, я сидел у окна своей башни и смотрел на звёзды, думая о будущем и почему я стал однажды косплеером Моисея.       Как-то ночью, когда я медитировал в пустыне (Амон настаивал, что это необходимо для «очищения разума), я почувствовал его. Того, кто смеялся в варпе, когда я упал на эту планету. Он пришёл не как чудовище из легенд и не как бог из древних книг. Он пришёл как разноцветное мерцание в разбитой скульптуре, как голос, который звучал у меня в голове уже много лет, но впервые заговорил вслух.       — Ты не тот, кого я ждал, — сказал он.              Пустыня вокруг меня оставалась пустыней, но её песок переливался оттенками, которых не бывает в природе, и тени тянулись не туда, куда должен был падать свет.       — А ты ждал кого-то другого? — ответил я. — Варп, знаешь ли, непредсказуем. Сам об этом должен знать. Свою судьбу за силу меня не стану, демон.       — А что же хочешь?       — Люблю я играть, но никогда — пешкой.       Он замолчал. Видел моё знание будущего или новый виток будущего? И это что-то, непонятное мне, заставило его разноцветное мерцание на миг стать ровнее.       — Ты понял, кто я, — сказал он. — Ты знаешь, что я не могу отказаться от… планов. От игр, которые длятся дольше, чем существуют цивилизации.       — Я тебя не принуждаю к сделке, которая патовая для тебя, — ответил я. — Я прошу тебя немного изменить правила. Вместо того чтобы ломать меня, посмотри, что я могу. Вместо того чтобы толкать меня в пропасть, дай мне время. И если однажды я приду к тебе сам — это будет мой выбор. Слуга будет верен, когда согласен служить.       Он молчал так долго, что я уже думал, что он исчез. Песок переливался, тени тянулись в разные стороны, и тишина была тяжёлой, как вода перед штормом.       — Тогда буду наблюдать, — сказал он наконец. — Я буду рядом. Я помогу тебе, если твоя игра покажется мне… интересной. Но помни: я — бог перемен. Моя помощь никогда не бывает бесплатной.       — Я услышал, — сказал я. — И я помню, что у каждой сделки есть цена.       Он исчез. Пустыня снова стала пустыней. Мне оставалось лишь тогда вернуться к учителю.       Я отложил карандаш, закрыл глаз и позволил себе впервые за долгое время улыбнуться.       «Добро пожаловать в тридцатое тысячелетие, девочка, — сказал я себе. — Ты всегда хотела жить в интересные времена».       За окном вставало солнце. Тизка сияла золотом и медью. Где-то в варпе бог перемен смеялся, предвкушая игру. А я — Магнус Красный, примарх-попаданец, женщина в теле полубога, я просто сидел у окна и ждал.       Ждал своего Отца. Ждал встречи с братьями. Ждал момента, когда всё изменится.       Я ждал, и время шло. И в этом ожидании уже было начало всего.