Ванная для старост 2

В подземельях Хогвартса всегда было холодно, но сегодня сырость казалась особенно липкой, пробираясь под мантию и оседая на коже. Гермиона шла из библиотеки, устало потирая шею, и услышала их раньше, чем увидела — смех, шарканье шагов, голоса, от которых в груди привычно сжималось. Она подняла голову и заметила троих: Панси Паркинсон, Миллисенту Булстроуд и Трейси Дэвис вышли из бокового прохода, перегораживая коридор. Они были без мантий — в одних рубашках и форменных юбках, разгорячённые, раскрасневшиеся. От них пахло потом и дешёвыми духами, и Гермиона с удивлением подумала, что они, кажется, только что с тренировки по квиддичу, хотя, кажется, никто из них даже не играла в школьной команде. — Грейнджер, — протянула Панси, оглядывая её с ленивым интересом. — Ты что, заблудилась? Подземелья не место для грязнокровок. — Просто пропустите, — сухо ответила Гермиона, делая шаг в сторону. Панси шагнула следом, и Миллисента с Трейси синхронно сместились, перекрывая проход. — А куда ты так спешишь? — спросила Трейси с притворным сочувствием. — Так поздно, одна. Не страшно? — Отойдите, — голос Гермионы стал резче, чем она планировала. — Сейчас же. — Ой, какая сердитая, — усмехнулась Панси. — А что ты сделаешь, Грейнджер? Заклинание какое-нибудь применишь? Мы же без палочек, ты видишь. Гермиона потянулась рукой под мантию, нащупывая палочку во внутреннем кармане. Она почти достала её, когда сзади чьи-то пальцы перехватили её запястье — холодные, цепкие. — Попалась, — раздался голос Дафны Гринграсс у самого уха. Гермиона дёрнулась, но Дафна уже вытянула палочку из кармана и теперь крутила её в пальцах, глядя с ледяной усмешкой. Остальные трое сомкнулись плотнее. — Отдайте, — потребовала Гермиона, пытаясь вырвать руку, но Дафна держала крепко. — Это моя палочка, отдайте немедленно! — Отдадим, — лениво сказала Панси, перехватывая её вторую руку. — Когда придёшь к нам за ней. Во второй раз. Смысл этих слов повис в воздухе, тяжёлый и недвусмысленный. Гермиона похолодела. — Что вы… Но договорить ей не дали. Миллисента схватила её за плечи и развернула спиной к себе, заламывая руки за спину. Трейси подхватила под локоть, и прежде чем Гермиона успела закричать, Панси зажала ей рот ладонью — горячей, влажной, пахнущей кожей и духами. — Тсс, — прошептала она, прижимаясь грудью к спине Гермионы. — Не порти вечер. Мы просто прогуляемся. Может, ты этого и хотела, раз бродишь здесь одна в такое время. Гермиона замычала, пытаясь вырваться, но четыре пары рук держали надёжно. Её потащили по коридору — не быстро, почти небрежно, будто она была их вещью, которую они имели полное право перемещать. Руки скользили под мантию. Чьи-то пальцы сжали её ягодицу через тонкую ткань юбки, щипнули, прошлись выше, к талии. Гермиона дёрнулась, замычав громче, и кто-то — кажется, Трейси — довольно хмыкнул. — Какая нежная, — заметила Миллисента, и её ладонь скользнула под рубашку, касаясь голой кожи живота. — Нежная и горячая. Грейнджер, а ты что, рада нас видеть? Гермиона попыталась ударить ногой, но её только прижали плотнее. Она чувствовала, как пальцы блуждают по её телу — небрежно, уверенно, будто изучая собственность. Панси по-прежнему зажимала ей рот, и её дыхание было горячим и частым у самого уха. Ванная для старост Слизерина оказалась просторной, выложенной тёмно-зелёной плиткой, которая в свете десятков свечей отливала нефритом. Пар поднимался от огромного бассейна в центре, вода в котором казалась молочной, почти непрозрачной. По углам журчали змеиные головы кранов, и их медные языки поблёскивали в полумраке. Воздух был тяжёлым, влажным, обжигающим лёгкие, и в нём смешивались запахи хвои, серы и разгорячённых тел. Гермиона не успела рассмотреть ничего больше — её втолкнули внутрь, и дверь за спиной захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Рука Панси соскользнула с её рта, и Гермиона судорожно вздохнула, сразу же начиная говорить: — Это уже слишком. Вы меня напугали, хорошо, шутка удалась, теперь отпустите. — Шутка? — переспросила Панси, и её брови поползли вверх. В её голосе не было ни капли веселья. — Грейнджер, ты серьёзно думаешь, что мы ради шутки тащили тебя через ползамка? — Вы не можете… это незаконно… — Гермиона рванулась, но Миллисента только крепче скрутила её руки за спиной. — Не можем? — Дафна шагнула ближе, заглядывая ей в лицо. Её холодные глаза изучали Гермиону с откровенным любопытством. — Кто нам запретит? Ты — грязнокровка. Никто за тебя не вступится. Никто даже не узнает, что ты здесь была. Пальцы Трейси уже расстёгивали мантию Гермионы, стягивая её с плеч. Тяжёлая ткань упала на плиточный пол, и Гермиона осталась в тонкой белой рубашке и форменной юбке до колена. — Нет, — выдохнула она, пытаясь вывернуться, но Панси сжала её подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Да, — спокойно сказала Панси и расстегнула первую пуговицу на рубашке. Одна за другой пуговицы поддавались её пальцам, обнажая кружевной край лифчика, ложбинку между грудей, живот. Рубашка сползла с плеч, и кто-то — кажется, Трейси — подхватила её, отбрасывая в сторону. — Снимите с неё это, — бросила Дафна, кивая на юбку, и Миллисента, не отпуская запястий Гермионы, ловким движением расстегнула молнию. Юбка упала к ногам, и Гермиона осталась в одном белье — тонком, хлопковом, совершенно неуместном здесь, среди этих хищных, уверенных в себе девушек. Она попыталась прикрыться, но руки были скручены за спиной, и всё, что ей оставалось — сжать бёдра и опустить голову. — Посмотрите на неё, — сказала Панси, отступая на шаг, чтобы оценить. — Худенькая, конечно, но формы есть. — Грудь хорошая, — заметила Трейси, и её пальцы легли на грудь Гермионы поверх лифчика, сжали, оценивая вес. Гермиона дёрнулась, закусив губу, чтобы не вскрикнуть. — Упругая. Наверное, от бега по библиотекам. — А волосы, — Миллисента запустила руку в пышную гриву Гермионы, наматывая прядь на кулак, и потянула, запрокидывая её голову. — Сколько возни с ними, наверное. Но красиво. Грязнокровка, а волосы почти как у чистокровной. — Бёдра, — Панси провела ладонью по бедру, спускаясь к ягодице, и сжала. Гермиона всхлипнула, чувствуя, как кровь приливает к лицу, и где-то глубоко внизу живота разливается предательское тепло. — Для такой тощей — неплохо. — Лифчик снимите, — скомандовала Дафна, стоя в стороне и наблюдая. Пальцы Трейси скользнули под лямки, стягивая их с плеч, и Гермиона почувковала, как кружево сползает по груди. Она зажмурилась, когда ткань упала, оставляя её обнажённой. — О, — выдохнула Панси с одобрительной ноткой. — Сосочки уже встали. Холодно? Или нравится? — Отпустите, — прошептала Гермиона, и голос дрогнул. — Не отпустим, — ответила Дафна, и в её голосе не было жестокости — только спокойная, холодная уверенность. — Мы только начали. Пальцы Панси легли на грудь — медленно, изучающе, сжали сосок, и Гермиона не сдержала стона, короткого, сдавленного. В тот же миг Дафна шагнула ближе, и её губы впились в рот Гермионы — жёстко, без спроса, язык вторгся внутрь, и это было так неожиданно и так нагло, что Гермиона забыла дышать. Миллисента держала её за волосы, не давая отстраниться, а руки Трейси и Панси продолжали изучать её тело — бока, живот, бёдра. Поцелуй оборвался так же внезапно, как начался. Дафна отстранилась, облизала губы, и на её лице появилось что-то похожее на удовольствие. — Вкусная, — констатировала она. — Неожиданно. Гермиона стояла, прижатая к тёплым, влажным телам, обнажённая, с руками, вывернутыми за спину, и чувствовала, как по коже бегут мурашки. Она пыталась сохранить лицо, пыталась думать о побеге, о заклинаниях, о чём угодно, кроме этих рук, этих губ, этого тянущего, пульсирующего ощущения между ног. — А теперь, — сказала Панси, поглаживая её по щеке, — трусики. Или ты сама снимешь? Гермиона молчала, сжав зубы, и Панси усмехнулась. — Ну и ладно. Мы сами. Пальцы скользнули под резинку трусов, и Гермиона поняла, что надежды нет. Она здесь. С ними. И они сделают с ней всё, что захотят. Впереди показалась дверь в ванную для старост Слизерина — массивная, бронзовая, с гравировкой змеи. Дафна, шедшая впереди, толкнула её, и тяжёлая створка подалась. — Заходите, — сказала она, пропуская их внутрь. Гермиона забилась в последний раз, осознавая с ледяным ужасом, что если её затащат туда, если дверь закроется — они смогут сделать с ней всё, что захотят. Никто не придёт. Никто не услышит. Здесь свои порядки. Её втолкнули в клубы пара и влажного тепла, и дверь за спиной захлопнулась с глухим стуком. Вода в бассейне была тёплой, почти горячей, и пар поднимался к потолку густыми клубами, размывая свет свечей. Гермиона стояла по пояс в воде, прижатая к бортику спиной, и чувствовала, как её удерживают со всех сторон — чужие тела, чужие руки, чужое дыхание, слишком близкое, слишком влажное. Слизеринки раздевались неспешно, будто это был ритуал, к которому они привыкли. Первой скинула одежду Панси — рывком расстегнула рубашку, но снимать не стала, оставив её распахнутой на груди, а юбку и бельё стянула одним движением, бросив на бортик. Она уже сидела на краю бассейна, свесив ноги в воду, широко разведя бёдра, и в её позе была такая уверенная, ленивая нагота, что у Гермионы перехватило дыхание. Трейси и Миллисента раздевались, не отходя от Гермионы. Рубашки полетели на плитку, юбки — следом. Миллисента, мощная, с широкими плечами и тяжёлой грудью, двигалась неторопливо, будто не замечая собственной наготы. Трейси была меньше, стройнее, с острой линией бёдер и маленькой грудью, и её движения были быстрыми, почти нервными. Дафна сняла с себя всё за бортиком, и когда она шагнула в воду, её худое, угловатое тело с выступающими ключицами и плоским животом блестело в свете свечей, как мраморная статуя. Гермиона не успела рассмотреть больше — её волосы снова намотались на кулак Панси, и голова дёрнулась назад, запрокидываясь. — Смотри на меня, — приказала Панси, и Гермиона увидела её лицо сверху — тёмные глаза, влажные губы, распахнутую рубашку, обнажающую грудь, и разведённые бёдра, между которыми виднелась тёмная, небритая плоть. — Нет, — выдохнула Гермиона, пытаясь отвернуться, но пальцы в волосах держали крепко, почти до слёз. — Не хочешь смотреть — не смотри, — лениво бросила Миллисента, стоящая сбоку. — Тогда и дышать не будешь. Она поднесла руки к лицу Гермионы — широкие, тяжёлые ладони, с короткими пальцами и грубой кожей. И медленно, почти нежно, накрыла ими рот и нос. Воздух исчез. Гермиона дёрнулась, замычав, попыталась мотнуть головой, но ладони Миллисенты были огромными — они закрывали пол-лица, и вырваться из них было невозможно. Пальцы вдавились в щёки, в ноздри, в губы, и сколько Гермиона ни билась, сколько ни пыталась скинуть эти руки — они держали мёртвой хваткой. Одновременно с этим пальцы Трейси вцепились в её грудь — резко, грубо, сжимая и пощипывая, оставляя красные следы. Гермиона замычала громче, пытаясь оттолкнуть её, но Дафна уже скользнула рукой между ног, и её холодные, уверенные пальцы нашли клитор, начали тереть — сухо, настойчиво, без ласки. Всё происходило одновременно. Гермиона чувствовала жар воды вокруг бёдер, тяжесть ладоней Миллисенты на лице, боль от пальцев Трейси на груди, грубые движения Дафны между ног — и воздух, которого не было. Она билась в их руках, мотала головой, пытаясь скинуть эти ладони, но Миллисента только прижала их сильнее, и Гермиона поняла, что не может вдохнуть. Лёгкие горели, в висках стучала кровь, а руки продолжали делать своё дело — сжимали грудь, терли клитор, не давая ни секунды покоя. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с водой, стекающей с рук Миллисенты. Гермиона смотрела на Панси, которая сидела над ней, раздвинув бёдра, и улыбалась — ждала. — Хочешь дышать? — спросила Панси, наклоняясь ближе. — Делай, что я сказала. Гермиона замычала, и это был звук полного отчаяния. Она попыталась кивнуть, но голова была зафиксирована, и получилось только дёрнуться. — Кивай, если согласна, — сказала Панси. Гермиона кивнула. Резко, отчаянно, готовая на всё. Панси посмотрела на Миллисенту, и та чуть ослабила хватку — ровно настолько, чтобы Гермиона могла судорожно глотнуть воздух носом. Один вдох, короткий, жадный. — Тогда работай, — сказала Панси и снова потянула её за волосы, прижимая лицом к своим разведённым бёдрам. Ладони Миллисенты упали, и Гермиона вдохнула полной грудью, кашляя, задыхаясь, но в тот же миг её лицо оказалось прижато к горячей, влажной коже между ног Панси. Запах ударил в ноздри — резкий, солёный, мускусный, чужой. Она попыталась отстраниться, но пальцы в волосах держали железно. — Не заставляй меня звать Милли обратно, — предупредила Панси. Гермиона зажмурилась, чувствуя, как слёзы текут по щекам, и прижалась губами к её промежности. Язык скользнул по складочке, и внутри всё перевернулось — от отвращения, от страха, от того, что где-то глубоко, на самом дне, тело начинало откликаться. Панси выдохнула, откидывая голову назад, и её бёдра чуть сжались по бокам головы Гермионы. — Да, — прошептала она. — Вот так. Умная девочка. И в тот же миг пальцы Дафны вернулись между ног Гермионы — теперь влажные, скользкие, вошли внутрь без предупреждения, и Гермиона застонала, не отрывая рта от Панси. Трейси продолжала сжимать её грудь, щипать соски, и каждое прикосновение отдавалось вспышкой между ног, где пальцы Дафны нащупали ритм — быстрый, жёсткий, безжалостный. Гермиона чувствовала, как её тело начинает откликаться. Ноги дрожали, живот сводило, и между ног нарастало то самое, знакомое, неконтролируемое — то, что она пыталась подавить, но не могла. Панси под ней задвигалась быстрее, прижимая её лицо к себе, и Гермиона потеряла счёт времени. Язык двигался сам, без её воли, пальцы внутри делали своё дело, и когда оргазм накрыл её — насильственный, выкручивающий, — она закричала в промежность Панси, сотрясаясь, хватаясь за край бортика, чтобы не упасть. Панси держала её за волосы, не отпуская, и когда судороги стихли, сказала сверху: — А теперь делай так, пока я не скажу «хватит». И Гермиона, мокрая от слёз, воды и чужого вкуса, опустила лицо снова, чувствуя, как внутри закипает новый, ещё более жгучий жар. Панси кончила с тихим, сдавленным стоном, и её бёдра сжались по бокам головы Гермионы, а пальцы в волосах натянулись, прижимая лицо ещё плотнее. Гермиона чувствовала, как тело Панси вздрагивает, как мышцы сокращаются под её языком, и где-то на дне унижения вспыхнуло странное, извращённое чувство — что-то вроде гордости. Панси так хорошо, и это она, Гермиона, сделала это. Когда хватка ослабла, Гермиона подняла голову, жадно глотая воздух. Панси откинулась назад, прикрыв глаза, её грудь тяжело вздымалась, а на губах застыла блаженная, расслабленная улыбка. — Ну вот, — выдохнула Трейси, отступая на шаг, но не отпуская плеча Гермионы. — А мы-то собирались здесь помыться. — Точно, — Миллисента усмехнулась, и её широкие ладони сжались на талии Гермионы. — А то грязнокровка вся в мыле нуждается. Гермиона не успела опомниться — её схватили со всех сторон. Панси спрыгнула с бортика и тут же оказалась рядом, её мокрое тело прижалось к спине Гермионы, руки обхватили за талию. Четыре пары рук сомкнулись вокруг неё плотно, не оставляя зазора. Пальцы скользили по коже, по рёбрам, по бёдрам, и каждая могла дотянуться куда хотела. — Держите её крепче, — бросила Панси, и в голосе её звучало предвкушение. Её руки скользнули вверх, сжимая грудь Гермионы. Пальцы заскользили по телу — тёплые, скользкие, с ароматной пеной. Пахучие гели и мыло размазывались по коже, покрывая её густой белой пеной, пахнущей лавандой, сандалом, чем-то сладким и тяжёлым. Гермиона дёрнулась, но её держали со всех сторон, восемь рук держали крепко, и вырваться не было никакой возможности. — Отмоем тебя, — приговаривала Трейси, втирая пену в живот, спускаясь ниже. — До чистокровной отмоем. — Чтобы ни следа от грязнокровки не осталось, — добавила Миллисента, и её огромные ладони скользнули по бокам, забираясь под мышки. Гермиона взвизгнула, когда пальцы впились в подмышки. Щекотка ударила внезапно, остро, и она забилась, пытаясь прижать руки, но её держали за локти, за плечи, за бёдра, не давая пошевелиться. — Что такое? — Панси наклонилась к самому уху, её дыхание было горячим, а пальцы продолжали мять грудь, щипать соски. — Не нравится? А говорила, что будешь хорошей девочкой. — П-перестаньте! — выкрикнула Гермиона, но слова утонули в смехе, который рвался из горла помимо её воли. Пальцы находили каждое чувствительное место — рёбра, внутреннюю сторону бёдер, подколенные ямки. Кто-то царапал ногтями по животу, кто-то щипал за бока, и Гермиона извивалась в их руках, сотрясаясь от беззвучного, истерического хохота. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с пеной. — Пожалуйста! — умоляла она, задыхаясь. — Пожалуйста, прекратите! Я сделала, что вы сказали! Я сделаю ещё! Всё, что скажете, только… — Сделала, — согласилась Панси, покусывая мочку уха, но пальцы не останавливались — они водили по рёбрам, щекотали, дразнили. — Но мы же моемся, Грейнджер. Грязнокровки не привыкли к такой заботе, надо приучать. Каждая уважающая себя ведьма моется. — Это… это не… я не могу… — Гермиона захлёбывалась смехом, её тело выгибалось, не находя опоры в плотном кольце рук. — Можешь, — спокойно сказала Миллисента, и её пальцы снова впились в подмышки, заставляя Гермиону взвыть. — Терпи. Воспитываем. Пальцы скользнули по внутренней стороне бёдер, и Гермиона дёрнулась, пытаясь свести ноги, но Дафна держала колени, не давая сомкнуть. — Здесь особенно грязно, — заметила Дафна с ленивой усмешкой, и её пальцы заплясали по чувствительной коже. — Надо оттереть как следует. Гермиона кричала от смеха, до хрипа, до спазмов в горле. Ей казалось, что лёгкие сейчас разорвутся, но пальцы не останавливались — скользили, царапали, щипали, находили новые и новые места. Восемь рук работали синхронно, и ни одна не давала передышки. — Ноги поднимите, — скомандовала Трейси, и Миллисента с Дафной схватили Гермиону за лодыжки, поднимая ноги вверх. Гермиона потеряла опору полностью, повиснув на руках, и чьи-то пальцы впились в стопы. Это было невыносимо. Она зашлась в визге, сотрясаясь в конвульсиях, и из её горла вырывался уже не смех — какой-то звериный, надрывный крик. — Трахните меня! — выкрикнула она, не понимая, что говорит. — Пожалуйста, сделайте что угодно, только прекратите щекотку! Трахните меня, пожалуйста! На секунду наступила тишина. Пальцы замерли. — О, — протянула Панси, и её голос прозвучал прямо у уха. — Какие слова. Вот это я понимаю — воспитание помогло. — Сразу видно чистокровную замашку, — подхватила Трейси, и девушки рассмеялись — весело, довольно, всё так же плотно окружая её со всех сторон. Пальцы ослабили хватку, щекотка прекратилась, и Гермиона обмякла в их руках, сотрясаясь от всхлипов. Она не могла говорить, не могла думать — только дышать, глубоко, жадно, чувствуя, как пенное тело холодеет на воздухе. Панси, всё ещё прижимавшаяся к её спине, протянула руку и мягко, почти ласково, провела ладонью по мокрому лицу Гермионы — по щекам, по глазам, по губам, стирая слёзы и пену. Гермиона вздрогнула, ожидая, что сейчас снова зажмут рот и нос, но Панси просто убирала с её лица следы унижения, и это движение было таким неожиданно интимным, почти нежным, что Гермиона замерла, не зная, как реагировать. — Ну вот, — сказала Панси, убирая руку и оглядывая свою работу. — Теперь ты почти чистая. Почти как мы. Она улыбнулась, и в её улыбке не было жестокости — только власть, спокойная, уверенная, не требующая доказательств. Остальные девушки тоже улыбались, и их руки всё ещё лежали на теле Гермионы — на плечах, на бёдрах, на талии, — но теперь это были не щекотка и не пытка. Это было обладание. Чистое, безоговорочное, празднующее победу. Гермиона лежала на влажной плитке у края бассейна, и спина её прилипала к шершавому камню, прохладному после горячей воды. Руки были раскинуты в стороны, и пальцы её — уже наученные, уже послушные — работали внутри Миллисенты и Трейси, которые устроились по бокам, прижавшись бёдрами к её ладоням. Миллисента тяжело дышала, её мощные бёдра наезжали на руку Гермионы, а Трейси, более сдержанная, лишь тихо постанывала, подаваясь вперёд. На лице Гермионы сидела Дафна. Её стройные бёдра сжимали голову, и Гермиона чувствовала вес этого хрупкого, угловатого тела, влажную кожу, запах мыла и чего-то острого, личного. Язык её двигался ритмично, находя нужное место, и Дафна лениво перебирала её волосы — то натягивала до боли, заставляя выгибать шею, то отпускала, поглаживая, как награду. — Неплохо, — бросила Дафна, не глядя вниз. — Для той, кто учится по книгам. — У неё явно талант к практическим занятиям, — отозвалась Панси, устроившаяся у бёдер Гермионы. Её язык только что начал медленное, мучительное путешествие по внутренней стороне бедра, подбираясь к самому чувствительному месту. — Грейнджер, не останавливайся, ты отвлекаешься. Гермиона замычала, не имея возможности ответить, и усилила движения пальцами. Миллисента выдохнула громче, её рука легла на запястье Гермионы, направляя, задавая темп. — Как там профессор Слизнорт говорил про амортенцию? — спросила Трейси, чуть покачивая бёдрами навстречу пальцам Гермионы. — Самый сильный запах — того, кто тебя привлекает. Интересно, чем пахнет Грейнджер для нас? — Потом и страхом, — лениво сказала Дафна. — И ещё чем-то… книжным. — А сейчас? — Панси провела языком по клитору, и Гермиона дёрнулась, издав сдавленный звук. — Сейчас она пахнет нами. Пальцы Панси раздвинули складки, язык нашёл точку и начал работать — медленно, ровно, как маятник. Гермиона застонала в промежность Дафны, и её руки задвигались быстрее, судорожнее. — Кажется, она торопится, — заметила Миллисента, наблюдая за ней сверху. — А мы никуда не спешим. Дафна натянула волосы, запрокидывая голову Гермионы ещё сильнее, и боль смешалась с тем жаром, который разливался снизу. — Не смей кончать раньше меня, Грейнджер, — спокойно сказала она, и это было не предупреждение — констатация. — Ты же умная девочка. Подожди. Гермиона всхлипнула, чувствуя, как тело натягивается струной, как каждое движение языка Панси приближает её к краю. Пальцы её скользили внутри Миллисенты и Трейси, и она чувствовала, как они тоже близко, как их дыхание сбивается. — Сейчас, — выдохнула Дафна, и её бёдра сжались, а пальцы в волосах дернули вверх, прижимая лицо. — Сейчас, Грейнджер. Оргазм Дафны был тихим, почти незримым — только дрожь в ногах и короткий, сдавленный выдох. И в тот же миг Панси ускорилась, и Миллисента с Трейси надавили на пальцы Гермионы, и весь этот синхронный, влажный ритм обрушился на неё лавиной. Гермиона кончила с криком, который утонул в бёдрах Дафны. Её тело выгнулось на плитке, судороги прошли по ногам, рукам, животу, и она билась под ними, беспомощная, пока последняя волна не стихла, оставив её дрожащей, мокрой от воды, пота и чужого возбуждения. — Хорошо, — сказала Панси, поднимая голову и облизывая губы. — Теперь в бассейн. А то остынет. Её подхватили под руки, втащили обратно в тёплую воду, и Гермиона, всё ещё не пришедшая в себя, оказалась в мягком кольце тел. Панси прижалась к спине, её руки скользнули по груди, сжимая, гладя, покусывая мочку уха. Трейси устроилась сбоку, её пальцы блуждали по животу, спускаясь к бёдрам, поднимаясь к рёбрам. Миллисента стояла напротив, и когда её лицо приблизилось, Гермиона потянулась сама — губы нашли губы, язык вплелся в язык, и этот поцелуй был уже не принуждением, а чем-то, что она делала по собственной воле, потому что тело просило, требовало. — Смотрите, она сама целуется, — заметила Трейси с усмешкой, но в голосе не было насмешки — только удовлетворение. Дафна, откинувшаяся на бортик, протянула ногу. Её стопа — узкая, гладкая, с аккуратными пальцами, пахнущая гелем и горячей водой — прижалась к губам Гермионы. — Поработай и здесь, — сказала Дафна, и Гермиона, не думая, открыла рот. Язык скользнул по подушечкам пальцев, по своду стопы, и стопа требовательно проникла глубже, заполняя рот. Гермиона лизала её послушно, чувствуя, как внизу живота снова закипает жар. Она потянулась рукой к своей промежности, но пальцы Трейси перехватили её запястье, деловито заводя руку за спину. — Не так быстро, — прошептала Трейси ей в ухо, и её зубы прикусили мочку. В тот же миг грубые пальцы Миллисенты скользнули между ног Гермионы, входя сразу двумя, и Гермиона застонала со стопой Дафны во рту. Её тело качнулось вперёд, ища опору, но Панси держала сзади, а Трейси завела вторую руку за спину, связывая запястья. Трейси прикрыла глаза Гермионы ладонью, и мир исчез, остались только ощущения — язык на стопе Дафны, пальцы Миллисенты внутри, горячие тела вокруг. — За палочкой можешь прийти перед занятиями, — прошептала Трейси ей в ухо, и голос её был почти ласковым. — Завтра утром. Но получишь её не сразу, ты же понимаешь. Гермиона застонала в ответ, не в силах сказать ни слова. Пальцы Миллисенты двигались ритмично, и мир сузился до этого ритма, до влажного тепла воды, до рук, которые держали, и до стопы, заполнявшей её рот. Она знала, что завтра придёт. Что будет стоять на коленях, вымаливать палочку, и они будут смеяться. Но она всё равно придёт.