Странный город.

Кофейня «Чёрный квадрат» работала круглосуточно, но настоящая жизнь начиналась в ней только после полуночи. Днём сюда забегали офисные работники за латте с овсяным молоком, студенты с ноутбуками, занимавшие столики на три часа с одним заказом американо, и редкие мамочки с колясками, которым нужно было переждать дождь. Всё это было шумно, суетливо и одинаково. Ночью же, приходили другие. Элоиза любила ночную смену. В три часа утра город затихал, светофоры начинали мигать жёлтым, и в стеклянные двери кофейни заглядывали те, кому не спится. У них были лица, которые днём прячутся под масками бодрости и благополучия, а ночью выползают наружу — уставшие, испуганные, иногда красивые своей изломанной красотой. Ло рисовала их — быстрыми набросками на салфетках, когда кофемашина гудела, а в зале никого не было. Она запоминала изгиб бровей, тени под глазами. А потом, в своей крошечной студии, превращала эти наброски в портреты. Они получались странными. Неправильными. Люди на её рисунках смотрели не в глаза зрителю, а куда-то вбок, как будто видели что-то, чего не видит никто другой. Ло не знала, почему так получалось. Просто рисовала. — Ты их пугаешь, — сказал ей однажды Сэм, её коллега по ночной смене. Он стоял за спиной и смотрел, как она набрасывает углём портрет ночного посетителя — мужчины в помятом костюме, который уже час пил четвёртый эспрессо и смотрел в одну точку. — Он заметит. — Не заметит, — ответила Ло, не поднимая головы. — Он смотрит не сюда. — А куда? — Внутрь себя. У него там что-то сломалось. Он пытается понять, можно ли это починить. Сэм помолчал, потом хмыкнул и отошёл мыть стаканы. Он привык к её странностям. Все, кто работал в «Чёрном квадрате», привыкли. Ло была той самой девушкой с платиновыми волосами, которая не улыбается посетителям, не заводит светских разговоров и всегда носит серебряный крестик поверх чёрной футболки с черепом. Её боялись, и уважали. И иногда приносили рисунки, которые она оставляла на столах — забирали домой, хотя Ло об этом не знала. В ту ночь, когда всё изменилось, за окном лил дождь. Ло стояла за кофемашиной, слушала, как вода барабанит по козырьку, и думала о том, что сегодня никто не придёт. В такую погоду даже бессонница уступает желанию остаться дома, закутаться в одеяло и притворяться, что мира не существует. Но кто-то всё-таки пришёл. Дверь открылась, и вместе с посетителем в кофейню ворвался ветер, сырой и холодный. Ло подняла глаза. Мужчина был высоким. Очень высоким, с неестественной вытянутостью. Он был похож на старый готический собор — стремящийся вверх, к небу, но при этом пугающий своей темнотой. Он был одет в чёрную сутану, и Ло, привыкшая к самым разным ночным гостям — от трансвеститов в перьях до байкеров в коже — на секунду растерялась. Священник. В три часа ночи. В её кофейне. Он подошёл к стойке. Движения его были плавными, почти текучими, и в них не было суеты, которую Ло привыкла ассоциировать с церковнослужителями. — Доброй ночи, — сказал он. Голос был мягким. Тёплым. Он обволакивал, как шерстяной плед, и Ло поймала себя на том, что её плечи, напряжённые в начале смены, расслабляются сами собой. — Что вам? — спросила она. — Чай. Мятный, если есть. И, если позволите, немного тишины. Он улыбнулся. Ло не видела его лица — густая тень падала на верхнюю половину, оставляя видимыми только очертания подбородка и уголки губ. Но улыбка чувствовалась. Она была в голосе. В том, как он произнёс слово «тишина» — почти с благоговением. — Мятный есть, — сказала Ло, разворачиваясь к чайной полке. — Тишину не продаём. Но в три часа ночи она часто идёт бесплатно. Она услышала, как он тихо рассмеялся — звук был похож на шелест страниц старой книги. — Остроумно. — Я стараюсь. Ло заварила чай, поставила чашку на стойку. Мужчина взял её, и Ло заметила его руки — длинные пальцы, бледная кожа, никаких колец. Только тонкая серебряная нить, обвивающая запястье и уходящая под рукав сутаны. — Вы здесь работаете по ночам? — спросил он, делая глоток. — Одна? — Сменами, — ответила Ло, возвращаясь к кофемашине. — Сегодня я. Завтра коллега. — Не боитесь? — Чего? — Темноты. Одиночества. — Он поставил чашку на стойку и слегка наклонил голову, и на секунду Ло показалось, что из-под тени на неё смотрят глаза — тёмные, глубокие, изучающие. — Незнакомцев в три часа ночи. — Я сама по себе незнакомец, — сказала Ло, и уголок её губ дрогнул в подобии улыбки. — Так что мы квиты. Он снова рассмеялся, и в этот раз Ло показалось, что смех слишком долго. Или это просто эхо отражалось от высокого потолка кофейни? — Вы интересная, — сказал мужчина. — Элоиза. Она замерла. — Я не называла своего имени. — Я спросил у вашего коллеги. Неделю назад. Он сказал, что вы работаете только по ночам. И что вы лучший бариста в городе. Ло посмотрела на Сэма. Тот мыл стаканы, делая вид, что ничего не слышит, но спина его была напряжена. — Неделю назад меня здесь не было, — сказала Ло. — Значит, ошибся. — Мужчина поднял чашку, делая ещё один глоток. — Мне показалось, я видел вас. Но, возможно, это была просто тень. Он допил чай, поставил чашку на стойку, достал из кармана сутаны купюру — старую, помятую, с каким-то тёмным пятном на уголке — и положил рядом. — Оставьте сдачу себе, — сказал он, разворачиваясь. — За компанию. — Постойте, — сказала Ло, сама не зная зачем. Мужчина остановился, обернулся. Тень на его лице сгустилась, и Ло не могла разобрать черт, только чувствовала взгляд — тяжёлый, давящий, как перед грозой. — Как вас зовут? Он помолчал. — Меня называют по-разному. — Голос его стал тише, и в нём появилась новая нота — что-то вязкое, тягучее. — Но вы можете звать меня отцом. — У меня уже был отец, — ответила Ло, и в голосе её прозвучала сухая насмешка, которая обычно отпугивала людей. — Я не ищу замену. Мужчина замер. Тишина длилась несколько секунд — и вдруг он рассмеялся. Громко, искренне, откидывая голову назад, и в этом смехе не было ничего жуткого, только тепло, только человеческое, почти мальчишеское веселье. — Вы мне нравитесь, Элоиза, — сказал он, когда смех стих. — Обычно люди меня боятся, вы другая. — Я польщена, — сказала Ло, — Но я тоже боюсь. И это было правдой. Ей стало страшно в тот момент, когда он назвал её имя. Но страх был другим — не парализующим, который она иногда чувствовала в детстве, когда в мастерской отца гас свет и тени от незаконченных реставраций начинали жить своей жизнью. Это был страх перед неизвестным. А неизвестное Ло умела превращать в рисунки. — Просто я не показываю. — Мудро, — сказал он. — И печально. Вам не кажется, что мир стал слишком холодным для тех, кто прячет свои чувства? — Мир всегда был холодным, — ответила Ло. — Просто раньше у нас было меньше способов это заметить. Он посмотрел на неё долгим взглядом — Ло чувствовала его даже сквозь тень, скрывающую его лицо. Потом кивнул, словно принимая какое-то решение. — Я приду снова, — сказал он. — Если позволите. — Кофейня открыта двадцать четыре часа, — пожала плечами Ло. — Я здесь не хозяин. — Не в этом дело. — Он сделал шаг назад, к выходу, и Ло заметила, что он не оставляет следов на мокром полу. Или ей показалось? — Вы здесь не работаете. Вы.. будто здесь живёте. Я чувствую, что вы ищете что-то. Может быть, я смогу помочь. Он вышел, и дверь за ним закрылась без звука. Ло стояла у стойки, сжимая в руке грязную кружку, и смотрела в тёмное окно, за которым дождь размывал жёлтый свет фонарей. Сэм подошёл к ней, забрал кружку, поставил в раковину. — Ты как? — спросил он. — Нормально, — ответила Ло. — Почему ты сказал ему моё имя? — Я не говорил, — ответил Сэм, и в голосе его прозвучало что-то, чего Ло раньше не слышала. Страх. Настоящий, животный страх. — Я его раньше никогда не видел. Ло повернулась к нему. — Ты не отрицал, когда он говорил, что приходил неделю назад. — Так и есть. — Сэм провёл рукой по лицу, и Ло увидела, что пальцы у него дрожат. — Ло, я не знаю, кто это был. Но когда он вошёл, я… я не мог пошевелиться. Я стоял за стойкой и не мог пошевелиться. А он смотрел на меня, и я чувствовал, что он читает меня. Всё. От начала до конца. А потом он спросил про тебя. Когда ты работаешь. Как выглядишь. И я… я рассказал. Просто не мог не рассказать. Ло смотрела на него. Сэм был здоровым парнем, бывшим студентом-медиком, который бросил учёбу и теперь мыл стаканы в ночной смене, потому что не выносил вида крови. Он не был трусом. Он вообще не был тем, кого можно напугать обычным взглядом. — Всё в порядке, — сказала Ло, и её голос был спокойнее, чем она чувствовала себя. — Это просто странный тип. Мало ли. — Ло, — Сэм поднял на неё глаза. — Когда он уходил, я видел его лицо. Тень сошла на секунду. И там… — Что? — Там была улыбка. — Сэм сглотнул. — Слишком много зубов. Это… это не человек, Ло. Она не спала в ту ночь. Вернулась в студию, села за стол, взяла уголь и начала рисовать. Рука двигалась сама, без контроля, выводя линии, которые она не планировала. Получился портрет мужчины в сутане — но не тот элегантный силуэт, который стоял у стойки. Получилось что-то другое. Что-то, что не имело формы, но имело намерение. Клубящаяся тьма, из которой смотрели глаза — слишком много глаз, и все они были пустыми, как выбитые окна в заброшенном доме. Ло отложила уголь, посмотрела на рисунок. Потом перевернула его, положила лицом вниз и пошла спать. Ей снилась церковь. Высокая, готическая, с витражами, которые она помогала реставрировать в детстве. Вместо святых на витражах были лица — десятки лиц, и все они смотрели на неё, и у всех был один и тот же рот: слишком широкий, слишком полный зубов. А в алтаре стоял он. Без тени на лице. И у него не было лица вообще — только гладкая бледная кожа, на которой проступали черты, как на фотографии в проявителе: нос, брови, губы — но всё время разные, текучие, неспособные остановиться на одном варианте. — Ты видишь, — сказал он, и голос его шёл не из рта — из всего пространства. — Ты всегда видела больше других, разве ты не замечала этого? Это дар. И проклятие. — Я не хочу даров, — ответила Ло во сне. — Не важно, хочешь ли ты. Важно, что ты их принимаешь. Он протянул руку, и Ло увидела серебряную нить на запястье — но нить была не украшением. Она входила в кожу, уходила под неё, пульсировала, как жила, и по ней, от пальцев к локтю, текла тьма. — Иди ко мне, — сказал он. — Я дам тебе покой. Ты устала, я знаю. Ло сделала шаг вперёд. Потом второй. Витражи вокруг неё зазвенели, и по ним пошли трещины, и из трещин потёк сладковатый запах, который она помнила из мастерской отца — запах старого стекла, времени, распада. Третий шаг. Она почти коснулась его руки, когда увидела крестик. Свой крестик, серебряный, который всегда носила на шее. Он лежал на полу у её ног, и цепочка была порвана, а на серебре — царапины, глубокие, как будто кто-то пытался его стереть. Ло остановилась. — Что это? — спросила она. — Это не важно, — ответил он. — Иди ко мне. — Что это? — повторила она, и в голосе её прозвучала насмешка, которая была её защитой. — Ты сломал его. Не смог даже снять, просто сломал. Святость тебе не по зубам, да? Фигура в алтаре дёрнулась. Впервые в её движениях появилась резкость, нетерпение. — Иди ко мне, — повторил он, и голос его стал ниже, жёстче. — Не заставляй меня просить дважды. — А что будет, если заставлю? — спросила Ло. Она проснулась в тот момент, когда фигура бросилась на неё, и в прыжке её лицо наконец обрело постоянство — но это лицо не было человеческим. Это была пасть. Разверстая, полная рядов зубов, и пасть эта тянулась к ней, чтобы проглотить, стереть, сделать частью себя. Ло села на кровати, хватая ртом воздух. Крестик был на месте. Комната была обычной — маленькой, заваленной рисунками, с запахом угля и кофе. За окном светало, дождь кончился, и первые лучи солнца пробивались сквозь грязные стёкла. Она подошла к столу, перевернула рисунок, который положила лицом вниз. На нём была та же самая пасть. Те же глаза. Та же тьма. Ло взяла уголь и написала в углу: «Малфас». Имя пришло из ниоткуда, как будто кто-то прошептал его ей на ухо. Она не пошла на работу в следующую ночь. Сказалась больной, попросила Сэма подменить, и тот согласился — , пусть, он тоже не хотел возвращаться в кофейню. Ло сидела в студии, пила кофе, смотрела на рисунок и ждала. Она не знала, чего именно — может быть, объяснения, может быть, знака, что всё это было просто кошмаром, порождённым недосыпом и мятным чаем. Знак пришёл на третий день. Она вышла в магазин за хлебом и, возвращаясь, увидела его у дверей своей студии. Он стоял под козырьком, в той же чёрной сутане, с книгой в руках, и тень на его лице теперь казалась не игрой света, а частью его самого. — Здравствуйте, Элоиза, — сказал он. — Я надеялся застать вас. — Как вы нашли мой адрес? — спросила Ло, и голос её прозвучал резче, чем она хотела. — Я спросил в кофейне. Ваш коллега — очень любезный молодой человек. Ло стиснула пакет с хлебом. — Сэм не должен был. — Он и не хотел. — Мужчина слегка наклонил голову, и в этом жесте Ло почудилась насмешка. — Но я умею убеждать. — Убеждать — это интересное слово для того, что вы делаете. — А что, по-вашему, я делаю? — Вы влезаете в чужую голову. Вы заставляете людей делать то, что они не хотят. Вы приходите, называете имена, которые вам не называли, и стоите под дверью, когда вас не ждут. Ло говорила быстро, и слова сыпались одно за другим, как горох. Она чувствовала, как страх, который она так долго прятала, начинает прорываться наружу, превращаясь в злость — злость всегда была для неё более удобной формой, чем ужас. Мужчина слушал её, не перебивая. Когда она замолчала, он сделал шаг вперёд, и Ло инстинктивно отступила — но не от страха. От чего-то другого. От ощущения, что если он подойдёт слишком близко, она перестанет сопротивляться. Её тело вдруг захотело подчиниться. Усталость, накопленная за годы бессонных ночей, одиночества, постоянного чувства, что она не там и не с теми, навалилась разом, и ей захотелось просто лечь и закрыть глаза, и пусть кто-то другой решает, что будет дальше. — Вы устали, — сказал он, и голос его был мягким, как шёлк, как вода, как всё, что может обволакивать и уносить. — Вы устали быть сильной. Вы устали быть одна. — Не говорите так, будто вы меня знаете, — выдавила Ло. — Я знаю, — сказал он. — Я знаю всё. Я знаю, что в семь лет вы разбили витраж, и осколок порезал вам лицо, и вы смотрели в зеркало и думали, что теперь вы уродливы, и никто вас не полюбит. Я знаю, что в четырнадцать вы перестали молиться, потому что Бог не ответил ни на одну вашу молитву. Я знаю, что в семнадцать вы бросили академию, потому что не могли больше притворяться, что вас волнует перспектива и светотень, когда всё, что вы хотели — это нарисовать правду. А правда — она страшная, Элоиза. Она не помещается в правильные натюрморты. Ло молчала. Пакет с хлебом выпал из рук и упал на асфальт. Она не заметила. — Я могу дать вам покой, — сказал он, и голос его стал тише, интимнее, как признание, как секрет, который делят только двое. — Я могу забрать эту тяжесть. Вы даже не заметите, как она уйдёт. Вы просто заснёте — и проснётесь лёгкой. Свободной. И вам больше не нужно будет рисовать чужие лица, потому что вы наконец сможете увидеть своё. — А цена? — спросила Ло, и голос её был чужим, слабым, почти умоляющим. — Что вы возьмёте за это? Он улыбнулся. Ло не видела его лица, но чувствовала улыбку — она расползалась по его тени, как трещина по стеклу. — Ничего, что вы не готовы отдать, — сказал он. — Пустяк. Просто разрешите мне войти. — Войти? — В ваш дом. В вашу жизнь. В вашу… — Он сделал паузу, и Ло почувствовала, как воздух вокруг неё сгущается, становится плотным, почти осязаемым. — В вашу голову. Я не причиню вам боли. Я просто буду там. И вам станет легче. Ло стояла на пороге своей студии, и рука её лежала на дверной ручке. Ключ был уже в замке. Один поворот — и дверь откроется. Один поворот — и она впустит его внутрь. — Я понимаю что вы боитесь, — сказал он. — Это нормально. Все боятся перед тем, как стать свободными. — Вы говорите как сектант, — сказала Ло, и в голосе её на секунду прорезалась насмешка, но она тут же утонула в усталости. Он сделал ещё шаг, и теперь расстояние между ними было меньше метра. Ло чувствовала холод, исходящий от него. — Позвольте мне помочь вам, Элоиза. Вы так долго были одна. Позвольте мне войти. Она поднесла ключ к замку. Медленно. Почти безвольно. И в этот момент её пальцы коснулись крестика. Он был холодным. Серебро всегда было холодным, но сейчас Ло почувствовала, как холод этот распространяется по руке, поднимается к плечу, к шее, к лицу. И вместе с холодом пришла ясность. Она посмотрела на мужчину, стоящего перед ней, и вдруг увидела то, что скрывала тень. Она увидела намерение. Голод. Тысячелетнюю пустоту, которая искала чем наполниться — и выбрала её. — Нет, — сказала Ло. Голос её был твёрдым. Она не узнала его — в нём не было усталости, не было страха, не было той надломленности, которую он вызвал в ней. Мужчина замер. — Что? — переспросил он, и в голосе его впервые прозвучало что-то, похожее на удивление. — Я сказала — нет. — Ло убрала ключ от замка. — Вы не войдёте. Ни в мой дом. Ни в мою голову. Ни в мою жизнь. — Элоиза, — сказал он, и голос его стал мягче, почти умоляющим. — Вы не понимаете. Я хочу помочь вам. — Вы хотите съесть меня, — сказала Ло, и в этот момент насмешка, настоящая, сухая, саркастичная, вернулась в её голос. — Или занять моё тело. Или сделать что-то в этом роде. Я не знаю точно, но знаю, что вы голодны. Я чувствую это. Вы голодны очень долго, а я пахну для вас как свежий хлеб. Но вы не получите меня. Тень на его лице дрогнула. На секунду Ло показалось, что она рассеивается, и под ней — ничего. Пустота. И в этой пустоте — пасть, которую она видела во сне. — Ты не понимаешь, — сказал он, и голос его потерял мягкость. Он стал ниже, грубее, в нём появились обертоны, которых не должно быть в человеческом голосе. — Ты уже моя. С того момента, как я увидел тебя. С того момента, как ты нарисовала меня. Ты открыла дверь, Элоиза. Ты открыла её, когда взяла в руки уголь. — Я рисую всех, — ответила Ло. — Это не значит, что я принадлежу им. — Ты не понимаешь, — повторил он, и теперь в голосе его звучала ярость, которая не знала отказа. — Я не уйду. Я буду приходить снова и снова. Я буду ждать. Я буду шептать тебе по ночам, пока ты не сломаешься. Ты устала, Элоиза. Ты устанешь ещё больше. И однажды — может быть, завтра, может быть, через год — ты откроешь эту дверь. И я войду. Он шагнул к ней, и Ло увидела, как его форма начала искажаться. Сутана стала темнее, плотнее, она текла, как смола, и из-под воротника полезла тьма, клубящаяся, живая, с глазами, которые открывались и закрывались, как рты, как раны. — Иди ко мне, — сказал он, и голос его теперь был не человеческим — скрежетом, воем, зовом, который невозможно было игнорировать. — Иди ко мне, маленькая, уставшая, одинокая. Я дам тебе покой. Я дам тебе вечный покой. Ты просто заснёшь, и я буду жить вместо тебя. Я буду дышать твоими лёгкими, смотреть твоими глазами, и ты, наконец, отдохнёшь. Разве ты не хочешь отдохнуть? Ло чувствовала, как её тело начинает подчиняться. Мышцы расслаблялись, веки тяжелели, руки опускались. Она сделала шаг вперёд — её ноги двигались сами. И в этот момент она вспомнила. Вспомнила запах, который чувствовала во сне, в мастерской отца, среди старых витражей. И она поняла. — Ты не святой, — сказала она, и голос её был слабым, но ясным. — Ты даже не призрак. Ты — пустота. И ты не можешь войти, если тебя не пригласят. Правда? Фигура замерла. — Ты можешь шептать, можешь пугать, можешь заставлять меня хотеть открыть дверь. Но ты не можешь открыть её сам. Никогда. Потому что это моё тело. Моя голова. Моя жизнь. И я не отдам её тебе. — Глупая девочка, — прошипела фигура, и в этом шипении не осталось ничего человеческого. — Ты думаешь, твоей воли хватит? Ты думаешь, ты сильнее меня? Я старше этого города, мира, времени. Я был здесь до того, как первый человек зажёг первый огонь. И я буду здесь после того, как последний человек погаснет. А ты — ты просто еда. Просто дверь, которую нужно открыть. — Тогда открой, — сказала Ло, и в голосе её прозвучал вызов. Она стояла на пороге, сжимая в руке ключ, и смотрела прямо в пасть существа, которое хотело её проглотить. И в этот момент она не чувствовала страха. Только холодную, ясную злость — на него, на себя, на годы усталости и одиночества, которые сделали её уязвимой. Фигура бросилась на неё. Ло не отступила. Она подняла руку с крестиком и выставила её вперёд, как щит, как оружие, как единственное, что у неё было. Крестик вспыхнул. Холодным, серебряным светом, который разорвал тьму, разметал её, как ветер разметает туман. Фигура зашипела, отшатнулась, и Ло увидела её истинное лицо — пустоту. Абсолютную, всепоглощающую пустоту, которая не могла вынести света, потому что свет был её отрицанием. — Ты пожалеешь, — прошипела пустота, отступая в тень. — Ты всё равно будешь одна. Ты всё равно устанешь. И однажды ты позовёшь меня. Сама. Добровольно. И я приду. — Приходи, — сказала Ло. — Я буду ждать. С крестиком. И с углём. И я нарисую тебя снова — таким, какой ты есть. Пустым. Голодным. Жалким. Тьма схлынула, как вода, уходящая в песок. Мужчина в сутане исчез, и на его месте остался только мокрый асфальт, пакет с хлебом, который Ло так и не подняла, и тишина — настоящая, живая, полная звуков далёких машин и птиц, которые начали просыпаться. Ло стояла на пороге своей студии, и руки у неё дрожали. Крестик был горячим — она чувствовала тепло даже через ткань футболки. Она посмотрела на него, ожидая увидеть следы, повреждения, что-то, что подтвердило бы, что только что произошло. Но крестик был чист. Серебро блестело в утреннем свете, и на нём не было ни царапины. Ло вошла в студию, закрыла дверь, заперла на два замка. Потом села за стол, взяла уголь и начала рисовать. Она рисовала долго — несколько часов, не отрываясь, не замечая, как сменяется свет за окном. Она рисовала не его. Она рисовала себя. Свой шрам на щеке, свои усталые глаза, свой крестик на шее. И на этом рисунке она смотрела прямо на зрителя. Когда рисунок был готов, Ло посмотрела на него, потом на своё отражение в тёмном окне. — Ты не одна, — сказала она себе. — У тебя есть ты. И этого достаточно. Она убрала рисунок в стол, легла и уснула — без снов, без кошмаров, без шепота из темноты.

***

Прошла неделя. Потом вторая. Ло вернулась в кофейню. Сэм обрадовался, но ничего не спрашивал — просто сжал её плечо и сказал: «Хорошо, что ты пришла». Она кивнула, надела фартук, встала за кофемашину. В три часа ночи дверь открылась. Ло подняла глаза. На пороге стоял высокий мужчина в чёрной сутане. Тень на его лице была густой, непроницаемой. Он подошёл к стойке. — Мятный чай, — сказал он. — Если можно. Ло посмотрела на него. Он выглядел так же, как в первый раз — элегантный, спокойный, почти святой. Но она уже знала, что скрывается под тенью. Она уже видела пустоту. — Чай кончился, — сказала она. Мужчина замер. — Что? — Мятный чай кончился, — повторила Ло, и в голосе её прозвучала знакомая сухая насмешка. — Есть чёрный. Зелёный. Фруктовый. Мятного нет. И не будет. Он смотрел на неё долго — секунд десять, может быть, двадцать. Ло не отводила взгляда. — Тогда ничего, — сказал мужчина. Он развернулся и вышел, и дверь за ним закрылась с тихим звоном. Сэм подошёл к Ло, когда мужчина скрылся из виду. — Это тот самый? — спросил он шёпотом. — Тот самый. — И что он хотел? — То же, что и в прошлый раз, — ответила Ло, отворачиваясь к кофемашине. — Но теперь он знает, что я не продаю. Она налила себе чашку чёрного кофе, села на табурет у окна и стала смотреть на улицу. Дождь кончился. Небо над городом очищалось, и где-то за облаками уже проглядывали первые звёзды. Ло достала из кармана фартука маленький блокнот, открыла на чистой странице и начала рисовать. На этот раз она рисовала ночное небо. Чистое, тёмное, с редкими звёздами. И одну звезду — самую яркую. Она не знала, получится ли у неё когда-нибудь нарисовать правду. Но она знала, что будет пытаться.