Странный город.

Оранжерея дышала. Это было первое, что узнал Эмиль Моро задолго до того, как научился говорить. Это был не ветер — именно дыхание. Тысячи листьев, раскрывающихся ночью бутонов и влажной, почти живой земли создавали ритм, который не улавливали приборы, но который чувствовала кожа. В этом ритме не было места крику. Эмиль сидел на старом деревянном стуле в самом дальнем углу, поджав под себя ноги. Колени служили подставкой для раскрытой книги по дендрологии, а поверх книги, как сторожевой пёс, сидел Монсеньор. У плюшевого мишки были выцветшие серые лапы и крест-накрест пришитые пуговицы вместо глаз. Когда-то давно, лет десять назад, Эмиль сам вышил эти кресты черной ниткой, потому что ему показалось, что так игрушка видит больше. За стеклянной стеной оранжереи начинался рассвет. Серый, промозглый, типичный для этого города. Свет пробивался сквозь матовые панели, превращая тени от листьев в кружево на полу. Эмиль любил это время. Никто не приходит в оранжерею на рассвете. Город спит, и даже птицы ещё не решились нарушить тишину. Он перевернул страницу, и кончик пальца коснулся иллюстрации — Mirabilis jalapa. Сорт, выведенный его прапрадедом. Цветок, распускающийся ровно в полночь и осыпающийся за час до рассвета. Эмиль никогда не видел его живым. Последний куст засох еще до его рождения, оставив после себя лишь гербарий в семейном архиве. — Ты знаешь, Монсеньор, — прошептал Эмиль, не поднимая глаз от книги, — я думаю, мы могли бы их восстановить. Метод клонирования тканей сейчас доступен. Нужно только… Он замолчал, потому что за дверью оранжереи кто-то вздохнул. Эмиль замер. Это не был скрип старых петель. Это был именно вздох. Глубокий, грудной, полный такого отчаяния, что Моро поплохело. Монсеньор чуть накренился, и Эмиль инстинктивно прижал игрушку к груди. Он ждал. Тишина вернулась, но она стала другой. И он был готов покляться: в ней что-то пряталось. Эмиль осторожно спустил ноги со стула. Пол был холодным, и сквозь тонкие носки он чувствовал каждую неровность дощатого настила. Он сделал шаг, второй. Серьги-кресты чуть качнулись, звякнув о цепочку на шее — слишком громко в этой неестественной тишине. Он толкнул дверь, ведущую в маленький предбанник, где когда-то его отец хранил инструменты. Никого. Только его собственное отражение в грязном зеркале, висящем на стене. Растрепанные пепельные волосы, фарфоровая бледность, румянец на скулах, похожий на лихорадочный. Тени под глазами, которые делали его похожим на персонажа старых фотографий. — Привиделось, — сказал он своему отражению. Голос прозвучал глухо, и Эмиль поморщился. Он не любил звук собственного голоса. Слишком тихий, слишком… невесомый. Он вернулся на место, но книга уже не читалась. Внутри поселилось странное ощущение — как будто кто-то смотрит из-за спины. Эмиль обернулся. За ним были только ряды горшков с полузасохшими папоротниками и старый пыльный шланг, свернувшийся кольцами. Он обнял Монсеньора крепче и решил, что пора завтракать. В доме было еще тише, чем в оранжерее. Дом семьи Моро — трехэтажное здание из темного кирпича, вросшее в землю так основательно, будто пыталось стать её частью. Внутри пахло старым деревом, воском и лепестками, которые Эмиль развешивал для просушки на чердаке. Никакого телевизора. Никакого радио. Его отец считал, что лишние звуки мешают растениям «слышать» садовника. Эмиль поставил чайник на плиту. Пока вода грелась, он налил в миску хлопья и залил их молоком. Монсеньор сидел рядом, прислоненный к солонке. И тут звук повторился. Теперь он был ближе. Это не был вздох. Это был голос. Чужой, низкий, идущий откуда-то из недр дома — из подвала, где уже лет двадцать никто не хранил ничего, кроме старой мебели и пыльных бутылей из-под удобрений. — Ты меня слышишь? Эмиль выронил ложку. Фарфор ударился о кафель, и звук показался ему взрывом. Он зажал уши ладонями, прижимая их так сильно, что в голове зашумело. Сердце заколотилось где-то в горле, и мир на мгновение стал слишком ярким, слишком громким, слишком реальным. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет… Он схватил Монсеньора и, не оглядываясь, выбежал из кухни. Вверх по лестнице, минуя вторую площадку, в свою комнату. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Эмиль задвинул щеколду — старомодную, железную, которую он установил сам несколько лет назад, когда начал просыпаться от того, что ему слышались шаги в коридоре. Он сел на кровать, прижав мишку к лицу. Ткань пахла сушеными розами и пыльцой. Эмиль старался дышать ровно, как учил себя с детства: вдох на четыре счета, задержка на два, выдох на шесть. Это помогало унять дрожь. Боязнь громких звуков была не капризом. Врожденная гиперакузия — так это называлось в медицинской карте, которую отец хранил в сейфе. Звуки определенной частоты причиняли физическую боль. Крик, звон разбитого стекла, резкий смех — всё это превращалось для Эмиля в удары по оголенным нервам. Именно поэтому он выбрал тишину. Парень не сказать, что был мизантропом. Просто мир был слишком громким, и ему приходилось выживать. — Это просто старый дом, — сказал он Монсеньору. — У него свой голос. Ты же знаешь. Мишка молчал. Его крестообразные глаза смотрели куда-то в стену, и Эмилю показалось, что даже игрушка сейчас выглядит испуганной. Он просидел так до полудня, пока солнечный свет не начал пробиваться сквозь тяжелые шторы. Эмиль решил, что это было галлюцинацией. Он мало спал последние дни — эксперименты с субстратом для Мирабилиса отнимали время. Организму просто нужен отдых. Он задремал сидя, прислонившись к изголовью, и ему приснилось, что он стоит посреди оранжереи, а все цветы вокруг раскрылись не ночью, а днем, и из каждого бутона течет черная вода. А в центре, там, где всегда стоял пустой стол, кто-то сидит. Эмиль не видел лица, но знал, что это тот, кто дышит у него за спиной. — Ты ведь знаешь, чего боишься — сказал голос во сне. — Но ты никогда не произносишь это вслух. Боишься, что оно станет реальностью? Эмиль проснулся в холодном поту. Комната тонула в сумерках. Он проспал весь день. А голос теперь был не во сне. Он шел из-под кровати.

***

Эмиль не мог пошевелиться. Тело будто налилось свинцом, а разум отказывался верить очевидному. Голос был прямо здесь, в его комнате, в его убежище, куда он всегда прятался от мира. — Посмотри под кровать, Эмиль. Он зажмурился. Сильнее сжал Монсеньора. Внутри всё кричало, что нужно бежать, но ноги не слушались. Гиперакузия обострилась — он слышал, как где-то на первом этаже оседает пыль, как в стенах перебирают лапками жуки-древоточцы, как… Как под кроватью скребутся длинные пальцы. — Уходи, — выдохнул Эмиль. Голос сорвался на шепот, и он ненавидел себя за эту слабость. — Тебя здесь нет. Тебя не… — Это ты меня позвал. Скрип половиц. Что-то тяжелое, вязкое, двинулось из-под кровати, и Эмиль почувствовал, как воздух в комнате стал холодным. Холод который бывает в склепах и на старых кладбищах. Холод, пахнущий сырой землей и чем-то сладковато-гнилостным. Он открыл глаза. Существо, стоящее у его кровати, было ростом с человека, но не имело четких очертаний. Оно напоминало сгусток тьмы, в котором время от времени проступали очертания лица — слишком много лиц, сменяющих друг друга, как кадры старой пленки. Эмиль узнавал их. Это были лица с фотографий, которые висели в коридоре. Его дед. Прадед. Прапрадед, который вывел Mirabilis jalapa. — Мы всегда были здесь, — сказало существо. В его голосе звучало сразу несколько тонов — мужских, женских, детских. — В стенах, в земле, в корнях твоих цветов. Мы ждали, пока ты созреешь. Эмиль попятился к изголовью, вжимаясь в спинку кровати. Монсеньор выскользнул из рук и упал на пол, закатившись под комод. Эмиль протянул руку, чтобы достать его, но существо двинулось ближе, и он отдёрнул пальцы, будто прикоснулся к огню. — Чего вы хотите? — спросил он. Голос дрожал, и Эмиль ненавидел эту дрожь. — Ты знаешь. Существо наклонилось, и в его «лице» на миг проступили черты самого Эмиля — уставшие глаза, бледная кожа, румянец. Но этот двойник улыбался. Улыбался так, как сам Эмиль никогда себе не позволял: широко, обнажая слишком много зубов. — Твой страх ведь, не громкие звуки? Это твоя болезнь, а страх.. — прошептало существо. — Твой страх — это одиночество. Не быть услышанным. Раствориться в тишине, которую ты сам создал. И мы здесь, чтобы исполнить его. Мы заберем твой голос, твои мысли, твои цветы. И ты останешься один в полной, идеальной тишине. Навсегда. Эмиль закричал. Это был не крик — сдавленный, горловой хрип, потому что даже в панике его тело отказывалось от громких звуков. Но этого хватило. Существо вздрогнуло, его очертания на миг расплылись, и Эмиль рванул к двери. Щеколда не поддавалась. Пальцы скользили по холодному металлу, и он не мог понять, почему замок не открывается — то ли он сам забыл, как это делается, то ли существо каким-то образом заблокировало дверь. — Не убегай, — голос был уже не под кроватью. Он был везде: в стенах,.в полу, в голове. — Это неизбежно. Твоя семья всегда заканчивала так. Тишина пожирает тех, кто слишком любит её. Эмиль обернулся. Существо стояло посреди комнаты, и теперь его форма стала более определенной. Оно приняло очертания высокой, сутулой фигуры в длинном пальто. Лицо оставалось размытым, но Эмиль знал, кто это. Его отец, который ушел три года назад, просто закрыв за собой дверь оранжереи и больше не вернувшись. Он оставил Эмилю дом, долги и записку: «Это твой дар». — Папа? — прошептал Эмиль. Фигура не ответила. Она шагнула вперед, и вместе с шагом в комнате раздался звук — низкий, нарастающий гул, как если бы кто-то включил огромный вентилятор. Гул рос, заполняя пространство, и Эмиль чувствовал, как его барабанные перепонки начинают пульсировать от боли. Он упал на колени, зажимая уши руками. Но звук был внутри. Он проникал в кости, в зубы, в каждую клетку, и мир превращался в сплошную, невыносимую вибрацию. — Хватит… — выдавил он. — Пожалуйста… И в этот момент он услышал стук. Реальный. Кто-то стучал в дверь внизу. Стучал настойчиво, ритмично. Гул на миг ослаб. Существо повернуло свою аморфную голову в сторону двери, и Эмиль почувствовал в этом движении… замешательство? — Кто-то пришел, — произнесло оно с удивлением. — К тебе приходят? Кто приходит к тому, кто сам выбрал одиночество? Эмиль не знал. К нему никто не приходил. Никогда. Он был тем странным парнем с окраины, который носит жабо и ходит с плюшевым мишкой. У него не было друзей. Не было знакомых, которые захотели бы стучать в его дверь в сумерках. Стук повторился. Теперь громче. И следом — голос. Живой, человеческий, слегка хриплый: — Эмиль? Я знаю, что ты там. Я вижу свет на втором этаже. Открой, пожалуйста. Я… я принес твой заказ. Ты заказывал субстрат для ночных роз. Я подумал, что тебе может понадобиться помощь с доставкой. Эмиль узнал голос. Это был парень из цветочного магазина в центре города который всегда сам собирал ему заказы, потому что остальные продавцы кривили носы, когда Эмиль просил «самые увядшие букеты, какие есть». Как его звали? Эмиль никогда не спрашивал. Они обменивались парой фраз, всегда тихих, всегда вежливых. И всё. Но сейчас этот голос был якорем. Единственной реальной вещью в комнате, где реальность плавилась. Существо сделало шаг назад. Его форма начала терять четкость. — Ты не один, — произнесло оно, и в голосе прозвучало нечто, похожее на обиду. — Когда это случилось? Эмиль не ответил. Он, пошатываясь, поднялся на ноги и, игнорируя боль в ушах, подошел к окну. Распахнул шторы. Внизу, у крыльца, стоял высокий парень в потертой кожаной куртке. В руках он держал два объемных пакета. Свет уличного фонаря падал на его лицо — обычное, с резкими скулами и внимательными глазами. Парень поднял голову и увидел Эмиля в окне. На мгновение его лицо стало обеспокоенным — наверное, Эмиль выглядел так же плохо, как и чувствовал себя. — Эй, — крикнул парень, и в его голосе было беспокойство. — С тобой всё в порядке? Ты бледный. Эмиль обернулся. Существо исчезло. Комната была пуста, если не считать упавшего под комод Монсеньора. Но холод остался. И чувство, что тишина в комнате теперь не живая, а выжидающая. — Я сейчас, — крикнул Эмиль в ответ. Голос сел, но это было неважно. Он нашарил под комодом мишку, прижал к груди и, глубоко вздохнув, пошел открывать дверь.

***

Парня звали Марк. Эмиль узнал это, когда они устроились на кухне — Марк отказался уходить, увидев состояние Эмиля, и тот не нашел в себе сил спорить. Они пили чай. Тот, который Эмиль так и не доготовил утром. — Ты дрожишь, — заметил Марк, ставя чашку на стол. Эмиль сидел, обхватив ладонями горячий фарфор. Монсеньор сидел у него на коленях. Эмиль знал, что выглядит нелепо — взрослый парень с плюшевым мишкой, но ему было всё равно. Мишка давал ощущение, что он не один. — Просто… дом старый, — сказал Эмиль. — Сквозняки. Марк посмотрел на него с мягким скептицизмом. В его взгляде не было жалости, но было что-то другое — внимательное, осторожное. Как будто он видел больше, чем Эмиль хотел бы показывать. — Я заметил, что ты всегда заказываешь увядшие цветы, — сказал Марк, меняя тему. — Это для… экспериментов? Эмиль кивнул. Ему было легче говорить о цветах. — Я пытаюсь восстановить один старый сорт. Mirabilis jalapa. Она цветет только ночью, и лепестки у нее почти черные. Мой прапрадед… у него была технология, но записи неполные. Я думаю, что секрет в субстрате, ну, в составе почвы. — Поэтому ты заказываешь упаковками перегной и специальный песок? — Марк улыбнулся. Улыбка у него была неровная, чуть кривоватая, но от этого искренняя. Эмиль невольно улыбнулся в ответ. Редкое, непривычное движение для его лица. — Поэтому. — А я думал, ты просто странный чувак, который любит мертвые цветы. — Я и есть странный чувак, который любит мертвые цветы, — тихо подтвердил Эмиль. — Но это не единственная причина. Они замолчали. Тишина на кухне была нормальной — не как в спальне, давящей. И Эмиль вдруг понял, что ему не страшно молчать с этим парнем. Марк не пытался заполнить паузу пустыми словами. Он просто пил чай и смотрел в окно на темнеющее небо. — Тебе пора, — сказал Эмиль, когда стрелка часов приблизилась к десяти. — Здесь нет нормальной дороги, в темноте трудно… — Я останусь, — перебил Марк. Спокойно, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. Эмиль замер. — Что? — Я останусь, если можно — повторил Марк. Он поставил чашку и повернулся к Эмилю. В его глазах не было намека на то, что он ждет чего-то взамен. Просто решение. — Ты выглядишь так, будто не спал несколько дней. И дрожишь не от сквозняков, у тебя все окна закрыты. Я не знаю, что здесь происходит, и не буду лезть с расспросами, если не хочешь. Но оставаться одному в таком состоянии — плохая идея. Эмиль открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. В его мире никто не предлагал остаться. В его мире люди уходили — отец, мать, которой он почти не помнил, редкие знакомые, которых отпугивала его тишина. И вот сейчас этот почти незнакомый человек говорил ему то, чего Эмиль никогда не слышал. Он почувствовал, как к глазам подступают слезы. Отвратительные, слабые, нелепые слезы. Эмиль отвернулся, делая вид, что поправляет Монсеньора. — Можешь спать на диване в гостиной, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я принесу одеяло. Он встал из-за стола и направился к лестнице. На полпути остановился. — Марк? — М? — Спасибо. Что пришел. Не только сейчас, а… вообще. Что приносишь заказы сам. Марк усмехнулся. — Не за что. Ты, кстати, единственный, кто не пытается торговаться за каждый лепесток. С тобой приятно иметь дело. Эмиль кивнул и пошел наверх. В спальне он замер у порога. Существо могло вернуться. Эмиль не знал, была ли это галлюцинация, вызванная недосыпом, или что-то настоящее, но страх всё ещё сидел под ложечкой холодным комком. Но теперь внизу был Марк. Живой, реальный человек, который говорил нормальным голосом, не повышая его, и который остался, потому что заметил, что Эмилю страшно. Эмиль взял с кровати запасное одеяло — шерстяное, тяжелое, пахнущее лавандой. Когда он спустился, Марк уже устроился на диване, стащив с себя куртку. Под ней оказалась простая футболка, и Эмиль впервые заметил, что у Марка широкая спина и сильные руки. — Держи, — сказал Эмиль, протягивая одеяло. Их пальцы на миг соприкоснулись. Рука Марка была теплой. Эмиль отдёрнул свою, словно обжегся, и тут же почувствовал, как кровь приливает к щекам. Румянец, который обычно был лишь декоративной деталью его бледности, стал настоящим. — Спокойной ночи, — быстро сказал он и почти выбежал из гостиной. В спальне он запер дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. Сердце колотилось где-то в горле, но это был не страх. Впервые не он. Монсеньор молчал. Его крестообразные глаза смотрели на Эмиля с привычным, вечным спокойствием. — У нас гость, — прошептал Эмиль игрушке. — Это… нормально? Он не получил ответа. Но впервые за долгое время тишина вокруг не казалась ему угрожающей.

***

Существо вернулось в ту же ночь. Эмиль проснулся от того, что в комнате стало невозможно холодно. Дыхание вырывалось изо рта белым паром, а на стеклах выступил иней. Луна светила сквозь незадернутые шторы, и в её свете он увидел силуэт у кровати. Теперь существо было четче. Оно приняло форму, и эта форма была… им самим. Точной копией Эмиля, но лишённой всей его хрупкой нежности. Кожа такая же бледная, волосы такие же пепельные, но глаза — пустые, черные, как две бездны. И улыбка. — Ты думал, что присутствие другого человека защитит тебя? — спросила копия. Её голос был голосом Эмиля, но измененным — в нем звучали громкие, резкие ноты, которых он всегда избегал. — Твой страх — это не только одиночество, Эмиль. Твой страх — это быть замеченным. Увиденным настоящим. Ты спрятался в тишине, потому что боялся, что если кто-то увидит тебя — твою слабость, твою странность, твоего дурацкого мишку, — то отвернется. И сейчас внизу спит тот, кто может это сделать. Ты привел судью в свой дом. — Замолчи, — прошептал Эмиль. — Он уйдет утром, — продолжала копия, наклоняясь ближе. — Как и все. Как отец. Как те, кто смотрел на тебя в городе. Ты останешься один., всегда один. Это не я делаю. Это ты сам выбираешь. Эмиль сжал Монсеньора. Игрушка была холодной в его руках, но он держался за неё как за спасательный круг. — Ты не я, — сказал он, и голос его прозвучал громче, чем он ожидал. — Ты — то, что я боюсь. Но это не всё, что я есть. Копия замерла. Внизу, на первом этаже, послышался шорох. А потом шаги. Тяжелые, уверенные. Марк проснулся. — Эмиль? — раздался снизу его голос. — Ты говоришь с кем-то? Копия повернулась к двери, и в её пустых глазах впервые мелькнуло что-то, похожее на неуверенность. — Он не поймет, — быстро сказала она. — Он увидит, что ты разговариваешь с пустотой, и подумает, что ты сумасшедший. — Может быть, — согласился Эмиль. — Но он остался. Он сам захотел остаться. Даже не зная меня. Шаги на лестнице. Марк поднимался. Эмиль услышал, как его рука коснулась дверной ручки. — Эмиль, открой. Пожалуйста. Копия дернулась, её форма начала расплываться. — Я вернусь, — прошептала она. — Страх не исчезает от того, что рядом кто-то есть. Страх — это часть тебя. — Знаю, — ответил Эмиль. — Но, может быть, я перестану бояться в одиночку. Он встал с кровати, подошел к двери и, не глядя на существо, которое уже таяло в углу, отодвинул щеколду. Марк стоял на пороге. В руке он держал старый медный подсвечник — видимо, на случай, если бы пришлось защищаться. Увидев Эмиля, он перевел взгляд за его спину, в пустую комнату, и нахмурился. — Здесь… кто-то был? Я слышал голоса. Эмиль посмотрел на угол. Там никого не было. Только иней на полу начинал таять, оставляя мокрые разводы. — Никого, — сказал Эмиль. А потом добавил то, во что сам не до конца верил: — Теперь никого. Он стоял в дверях, в своей ночной рубашке с кружевным воротником, с плюшевым мишкой под мышкой, и чувствовал себя абсолютно нелепым. Марк смотрел на него — и в его взгляде не было осуждения. Только усталое, немного грустное понимание. — У тебя бывает такое? — спросил Марк тихо. — Когда кажется, что кто-то здесь? Эмиль хотел солгать. Но сил не было. — Да. Сегодня… впервые так явно. Марк кивнул, будто услышал то, что ожидал. — У моей сестры было что-то похожее, — сказал он. — Когда она оставалась одна надолго. Ей казалось, что в комнате кто-то стоит и говорит ей гадости. Врачи сказали — это от стресса и изоляции. — Я не… — начал Эмиль. — Я не говорю, что у тебя то же самое, — перебил Марк. — Я говорю, что ты не один такой. И это не делает тебя… ну, ненормальным. Он помолчал, а потом сделал то, от чего у Эмиля перехватило дыхание. Протянул руку и осторожно коснулся его щеки. Ладонь была теплой, Эмилю эта рука, показалась самым надежным якорем в мире. — Пойдем вниз, — сказал Марк. — Я сварю кофе. И если хочешь, расскажешь мне про свои розы. Те, которые цветут ночью. Эмиль посмотрел на него. На его простую футболку, на спутанные после сна волосы, на внимательные глаза, которые не отводили взгляда. — Они почти черные, — тихо сказал Эмиль. — И пахнут… очень странно. Не сладко, а горько. Как дым и земля. — Звучит красиво, — сказал Марк, убирая руку. Но не отстраняясь. Он просто стоял рядом, на расстоянии вытянутой руки, и ждал. Эмиль сделал шаг. Потом второй. Они пошли вниз по лестнице, и впервые за долгое время шаги в старом доме не казались Эмилю зловещими. Рядом с ним шёл человек, который не боялся его. На кухне Марк действительно сварил кофе — растворимый, который нашел в шкафу, потому что Эмиль не пользовался кофеваркой. Они сидели за столом, и Эмиль говорил. О Mirabilis jalapa, о прапрадеде, о том, как собирает увядшие цветы, потому что в их медленном умирании видит больше жизни, чем в свежих бутонах. Он говорил, и голос его становился всё увереннее. Марк слушал. Не перебивал. Не задавал лишних вопросов. Просто сидел, обхватив кружку руками, и смотрел на Эмиля так, будто каждое его слово имело значение. Когда Эмиль замолчал, за окном уже начинало светать. Серый, мутный рассвет разгонял тени по углам. — Мне, наверное, пора, — сказал Марк. Но не двинулся с места. — Да, — сказал Эмиль. И вдруг понял, что не хочет, чтобы он уходил. Страх всё ещё был здесь. Эмиль чувствовал его — где-то глубоко, в тех уголках сознания, куда не проникал свет. Существо могло вернуться. Оно обещало вернуться. И Эмиль знал, что оно не было просто галлюцинацией — или, по крайней мере, не только ей. Страх был реален. Он был частью его, частью его одиночества, его жизни. Но сейчас в этой тишине был ещё кто-то. Марк встал, надел куртку. У порога обернулся. — Я привезу твой заказ в пятницу, — сказал он. — Если хочешь, могу остаться на чай. Ну, знаешь… проверить, не нужно ли что поправить в оранжерее. Эмиль кивнул. Его пальцы сжимали лапу Монсеньора, но на этот раз не от страха, потому что на лице сверкала улыбка. — В пятницу, — повторил он. Марк улыбнулся своей неровной улыбкой и вышел. Дверь закрылась тихо — он даже не хлопнул ею. Эмиль остался стоять в прихожей, глядя на закрытую дверь. В доме было тихо. Но эта тишина была другой, на этот раз, умиротворённой. Он поднялся в спальню. Солнце уже пробивалось сквозь шторы, и иней на полу растаял без следа. Эмиль подошел к комоду, под которым ночью прятался Монсеньор, и поднял игрушку. — Он вернется в пятницу, — сказал Эмиль мишке. — А до пятницы… я, наверное, высплюсь. И проверю субстрат для роз. Он положил Монсеньора на подушку, лег рядом и прикрыл глаза. Где-то в глубине сознания, на самом дне, шевелился страх — тот, что принял его облик и обещал вернуться. Эмиль знал, что это не конец. Но теперь он знал и то, что страх не становится сильнее от того, что ты боишься его в одиночку. Он заснул под утро, и ему ничего не снилось.

***

Через три дня, в пятницу, Марк приехал с утра. В пакетах был не только заказ — свежие лепестки для субстрата и реагенты, но и небольшой горшок с живым цветком. Обычной белой герберой. — Это для компании, — сказал Марк, протягивая горшок. — Твои цветы, наверное, привыкли к общению. А ты, кажется, неплохо с ними разговариваешь. Эмиль взял горшок. Гербера была свежей, с крепким стеблем и яркими лепестками. Такие цветы он никогда не покупал. Но сейчас, глядя на неё, он не чувствовал привычного отторжения. — Спасибо, — сказал он. Они сидели в оранжерее. Днем здесь было не так уютно, как ночью, но Марк смотрел на ряды горшков с интересом, расспрашивал о каждом растении. Эмиль показывал, рассказывал, чувствуя, как слова текут легче, чем когда-либо прежде. В какой-то момент Марк спросил: — Тот… гость. В ту ночь. Он приходил ещё? Эмиль помолчал, глядя на свои руки. Монсеньор сидел на столе между ними, и его крестообразные глаза смотрели на Марка с той же невозмутимостью, что и на всё остальное. — Нет, — сказал Эмиль. И добавил: — Но я знаю, что он не исчез. Он… где-то здесь. Ждет. — Чего ждет? — Не знаю. Может быть, момента, когда я снова останусь один. Марк посмотрел на него долгим взглядом. Потом перевел взгляд на оранжерею — на полупустые стеллажи, на старые горшки, на пучки сухих цветов, развешанных под потолком. — Знаешь, — сказал он медленно, — я не очень хорошо разбираюсь в том, как работает… ну, всё это. Страхи, которые становятся реальными. Но я знаю одно: если он ждет момента, когда ты останешься один, может быть, нужно просто не оставаться одному? Эмиль поднял на него глаза. В них была лишь усталость, которая делала его похожим на существо из готического романа. Но сейчас в этой усталости появилось что-то новое. Надежда. — Ты предлагаешь переехать в оранжерею? — спросил он с лёгкой иронией. — Я предлагаю не пропадать на недели, — поправил Марк. Улыбнулся. — И заказывать цветы почаще. С доставкой на дом. Эмиль почувствовал, как к щекам приливает тепло. Он опустил взгляд, уткнувшись в Монсеньора, чтобы скрыть румянец. — Я… это было бы… — он запнулся, подбирая слова. — Мне бы понравилось. Марк не стал ничего добавлять. Он просто взял с полки ближайший горшок с засохшей лавандой и спросил: — А это можно спасти? И Эмиль начал рассказывать. О реанимации корневой системы, о правильном освещении, о том, что даже увядшие растения иногда дают новые побеги, если за ними правильно ухаживать. Он говорил, а в углу оранжереи, там, куда не доставал дневной свет, сгущалась тень. В ней угадывался силуэт — сутулый, знакомый. Существо наблюдало. Оно ждало своего часа, потому что страх не умирает от нескольких дней спокойствия. Но в этот раз Эмиль не обернулся. Он чувствовал присутствие — кожей, затылком, каждой нервной клеткой, но не поддавался. Вместо этого он положил руку на стол, рядом с лапой Монсеньора. Марк, заметив движение, тоже протянул руку. Не касаясь. Просто положил свою ладонь рядом — на расстоянии дыхания. Тень в углу дрогнула. Её очертания стали менее четкими. — Значит, так, — прошептало существо одними губами. — Ты выбрал. Эмиль, не поворачивая головы, ответил одними губами: — Я выбрал не бояться в одиночку. И в оранжерее, где всегда было место только теням и увяданию, впервые за много лет распустился маленький бутон Mirabilis jalapa. Всего один. Почти черный, пахнущий дымом и землей. Существо исчезло. Не навсегда — Эмиль знал, что оно вернется. Но сейчас, в этот момент, страх отступил, потому, что рядом с ним оказался кто-то, для кого он не был чем-то постыдным. Марк повернул голову, заметил цветок. — Это та самая? — спросил он. — Да, — ответил Эмиль. — Кажется, она решила, что пора. Они смотрели на черный бутон, который раскрывался медленно, лепесток за лепестком, в свете дня, вопреки всем правилам своего вида. Монсеньор молчал. Но его крестообразные глаза, казалось, смотрели на них с одобрением.