cats don't cry

Хенджин сидел на диване, поджав под себя ногу, и чувствовал себя так, будто его зашвырнули в чужую жизнь через черный ход, оставив разбираться с последствиями собственной слабости. Он обвел взглядом гостиную, отмечая аскетичный интерьер в приглушенных мягких цветах и вспоминал, что раньше вся стена была украшена рамками с фотографиями, оклеена билетами из кино и концертов, а теперь она была пуста. Хван провел пальцами по подлокотнику нового мягкого дивана, купленного без него. Он не знал, кто сидел на этом месте последние четыре года, пил кофе за журнальным столиком из темного дуба и оставлял кольца от кружек на полированной поверхности, которую теперь прикрывала стопка архитектурных журналов с загнутыми уголками. Он вообще ничего не знал о том, как Минхо жил без него. И это незнание царапало где-то под ребрами, когда альфа разглядывал пространство, впустившее его только на одну ночь и только при условии, что он не будет путаться под ногами. В квартире пахло так, как пахло всегда, и это было хуже всего. Запах лесных ягод с молочной нотой сливок въелся в стены и теперь обволакивал Хвана, забирался под кожу, напоминая о том, как он сам когда-то пах так же. Ли терся о него собственническим жестом, прямо железой о плечо, когда ласкался ушком к щеке, и даже не скрывал своих намерений. Потому что раньше альфа просыпался в спальне за закрытой дверью, а его вещи лежали на полках, пока он не собрал их в чемодан за два дня до вылета в Америку. Хван чувствовал эти феромоны слишком сладко и остро, будто не прошло четырех лет, и он не отвыкал от этого запаха в стерильной чистоте американских лабораторий, где воздух пах только спиртом, реактивами и пластиком одноразовых пробирок. Хенджин провел ладонью по лицу и заставил себя отогнать воспоминания. Он оказался здесь лишь потому, что Чан, чертов волк с его железной выдержкой и способностью пить так, будто завтра не наступит, влил в него виски, текилу и еще что-то, от чего Хван потерял координацию и способность принимать разумные решения. Его омега, приехавший за своим альфой, смотрел на Хенджина с таким сочувствием, что тому стало физически дурно от этого взгляда, в котором читалось: «Бедный, куда же ты опять вляпался». Он не помнил, как назвал адрес, набирал номер, который не стирал из памяти четыре года, что говорил в трубку. Но прекрасно помнил, как проснулся сегодня утром от резкого толчка в голень и услышал голос, который снился ему на протяжении всех этих лет, однако в реальности звучал жестче, холоднее и злее. «Проваливай». Хван распахнул глаза и увидел Минхо, склонившегося над ним. У него были мягкие, чуть отросшие каштановые волосы, которые падали на лицо, черные ушки, прижатые к голове в раздражении, и все такой же пушистый хвост, который хлестал по воздуху, выдавая истинное отношение к незваному гостю. Ли стоял в домашних штанах и свободной футболке, босиком, с чашкой кофе в руке, и смотрел на него так, будто перед ним лежало что-то неприятное, что нужно вынести на помойку до того, как начнет портиться. Хенджин сел на диване, чувствуя, как голова раскалывается на части, а язык, раздвоенный, чувствительный к малейшим изменениям температуры и влажности, пересох так, что казалось, вот-вот треснет. Он хотел что-то сказать, но Ли уже развернулся и пошел вглубь квартиры. — Ванная направо. Кофе сделаешь сам. И не шуми. И скрылся в спальне, захлопнув за собой дверь. Сейчас, спустя несколько часов, Хенджин сидел на том же диване. Он уже привел себя в порядок, собрав длинные черные волосы в хвост, и выпил две чашки кофе из автоматической кофеварки, которую Минхо купил уже после его отъезда. Их старая была рожковой, и Хван всегда возился с ней по утрам, пока Ли досыпал, свернувшись клубком и накрывшись хвостом. Новая кофеварка была умной, блестящей, с дисплеем, и она напоминала о том, что здесь все изменилось. Все, кроме запаха. Он набрал номер Джисона, когда омега выскочил из спальни в очередной раз и принялся носиться по гостиной, собирая разбросанные папки с чертежами, распечатками интерьеров и образцами тканей. Хан был одним из тех людей, которые умели слушать, не перебивая, и смеяться так громко, что это слышали соседи через три этажа. Они познакомились в Америке, когда тот приехал по обмену на семестр, и Хенджин, сам не заметив, впустил этого солнечного парня в свою жизнь, где до этого четыре года царил только серый цвет лабораторных халатов и бесконечные ночи за микроскопом. Джисон знал о Минхо все, потому что Хван рассказывал. Сначала с болью, потом с тоской, потом с таким спокойствием, которое пугало больше, чем слезы. — Ты где? — спросил Джисон, не здороваясь, потому что они давно уже обходились без этих формальностей. — Чан сказал, ты вчера так нажрался, что чуть не сжег бар. — Я не сжег бар, — хрипло ответил Хенджин, прикрывая глаза и прислоняясь затылком к спинке дивана. — Я просто… потерял ориентиры. — Ты назвал его адрес, — в голосе парня было едва сдерживаемое веселье. — Чан сказал, ты выкрикивал его в такси, пока Феликс пытался впихнуть тебя в машину. Соседи, наверное, думали, что ты вызываешь демона. — Я вызвал, — пробормотал альфа, открывая глаза и переводя взгляд на фигуру, которая металась по комнате. — Он здесь. И он меня ненавидит. Джисон засмеялся так звонко и заразительно, что Хван невольно дернул уголком губ, чувствуя, как напряжение в плечах отпускает хотя бы на долю секунды. — Он тебя не ненавидит, — сказал друг, когда отсмеялся. — Если бы ненавидел, вышвырнул бы еще ночью. Или не открыл бы дверь. Ты же знаешь кошек, они не терпят тех, кого не хотят терпеть. Хенджин промолчал, потому что Джисон был прав. Минхо не терпел лишних людей. Если Ли не хотел кого-то видеть, этот кто-то исчезал из его жизни так чисто, будто его там никогда и не было. А Хван сейчас сидел в чужой гостиной, ему разрешили принять душ, и это было… больше, чем он ожидал, когда открыл глаза и увидел бывшего. В этот момент Минхо пронесся мимо него в третий раз с огромной папкой в руках, из которой вываливались листы с дизайн-проектами: какие-то пентхаусы из стекла и бетона, спальни в скандинавском стиле, ванные с зелеными растениями, свисающими с потолка. Ли шипел что-то себе под нос, хвост хлестал по воздуху, ушки двигались, ловя каждый звук, и Хенджин поймал себя на том, что смотрит на него, не отрываясь, на каждый изгиб тела, которое за четыре года стало еще более привлекательным. Минхо всегда был красивым, но сейчас, в этом хаосе утренних сборов, с растрепанными волосами, идеальной линией скул и приоткрытыми губами, которые шептали проклятия в адрес потерявшихся чертежей, он выглядел так, что у Хенджина перехватывало дыхание. Ушки у Ли тоже были пушистыми, с розоватой кожей внутри, и сейчас они двигались независимо друг от друга, поворачиваясь то к окну, то к двери, то к Хвану, хотя парень делал вид, что не замечает его присутствия. — Ты там еще? — спросил Джисон, и альфа вернулся в реальность. — Да, — выдохнул он. — Минхо куда-то собирается. Говорит, срочный вызов на объект. — Судя по бормотанию, дизайнер? — Джисон присвистнул. — А он у нас, оказывается, творческая личность. А ты говорил только хвостом вилял и на диване валялся. — Он много чего еще умел, — тихо сказал Хенджин, прозвучав так, что это заставило Джисона на секунду замолчать. — Ладно, — сказал друг мягче. — Ты как вообще? Не хочешь свалить? Я могу скинуть адрес нормальной гостиницы, у тебя же есть деньги. — Есть, — Хван поморщился, потому что деньги здесь были ни при чем. — Я пока не знаю что делать. — Поешь в кафе и дуй в гостиницу, — осторожно сказал Хан. — Зачем тебе эти страдания? Ты же сам говорил, что закрыл эту тему. Закрыл тему. Хенджин усмехнулся, и усмешка вышла горькой, с налетом иронии, которую он так хорошо маскировал в разговорах с друзьями. Он говорил, что закрыл. Убеждал себя, что четыре года это достаточный срок, чтобы забыть, как пахнет чья-то кожа, звучит чей-то смех, сворачивается хвост во сне и обвивается вокруг запястья. Он почти поверил в это. Так удачно выстроил свою жизнь в Америке, что казалось, старый след затянулся, превратился в рубец, который не болит, даже если нажать. А потом он напился с Чаном, назвал адрес, и рубец лопнул. — Смотри, — сказал Джисон, — он сейчас уйдет и тогда уже решишь, а то ты явно поплыл от одного только его вида. Не принимай решений с похмелья. У тебя же послезавтра конференция, тебе нужно быть в форме, а не в разобранном состоянии. Хенджин хотел ответить, но в этот момент Минхо, наконец найдя нужную папку, выпрямился, прижал ее к груди и обвел комнату взглядом, проверяя, ничего ли не забыл. Хван посмотрел на него, на этого человека, который четыре года назад стоял в аэропорту с таким лицом, будто его шкуру сдирали живьем, и который сейчас делал вид, что присутствие бывшего в гостиной лишь досадная мелочь, не заслуживающая внимания. И что-то щелкнуло у Хенджина внутри, то самое, что заставляло его в Америке, в три часа ночи, глядя в потолок, прокручивать в голове сценарии, где он возвращается и говорит все, что не сказал тогда. — Детка, — позвал он, поворачивая телефон фронтальной камерой в сторону Ли, — поздоровайся с Джисоном. Слово вырвалось прежде, чем он успел его остановить. Оно вылетело изо рта так же естественно, как четыре года назад, когда он окликал Минхо, свернувшегося на диване, или просил передать ему пульт, или шептал на ухо в темноте, когда они уже отключили свет, но еще не отпустили друг друга. Омега замер, его хвост, который до этого подергивался в такт мыслям, застыл в воздухе, ушки прижались к голове так плотно, что почти исчезли в волосах. Ли медленно повернул голову, посмотрел в объектив камеры, которую Хван держал перед собой, и Хенджин увидел на экране телефона, как Джисон замер в ожидании, приоткрыв рот. А потом Минхо поднял руку и показал в камеру средний палец, не отводя взгляда. — Приятно познакомиться, — любезно сказал Ли и отвернулся, продолжая собирать разбросанные по столику чертежи. Джисон на том конце провода издал звук, похожий на помесь кашля и смеха, и Хенджин не сдержал собственной усмешки. — Он великолепен, — выдохнул Хан, когда пришел в себя. — Ты мне его не так описывал. — Я его никак не описывал, — сказал альфа, поворачивая телефон обратно и возвращаясь к прежнему положению. Он лежал на диване, наблюдая за Ли, который закончил сборы и теперь стоял у зеркала в прихожей, поправляя воротник пальто. — Вот и зря, — заметил Джисон. — Ладно, змей, я оставлю тебя. Но помни, если что, звони. Я приеду и вытащу тебя оттуда, даже если придется ломать дверь. В конце концов, у тебя скоро день рождения и я планирую на нем надраться! — Спасибо, — тихо сказал Хенджин и сбросил вызов. Тепло от разговора с другом медленно уходило, оставляя после себя только холодную пустоту гостиной и присутствие Минхо, которое заполняло собой все пространство, даже когда тот находился в другом конце квартиры. Он не ждал, что Ли отреагирует иначе. Знал, что «детка» это запрещенный прием, ядерная кнопка, которую не стоило нажимать. Но он нажал, потому что хотел увидеть реакцию. Потому что молчание Минхо, его холодность и равнодушие выводили из себя больше, чем крик или скандал. Хван предпочел бы, чтобы Ли на него накричал, высказал все, что накопилось за четыре года, швырнул в него чем-нибудь, выпустил когти… что угодно, только не эту ледяную вежливость, под которой ничего не разобрать. Минхо взял с тумбы ключи и папку, а после повернулся к гостиной. Его взгляд скользнул по Хенджину и задержался на секунду. — Ты можешь отоспаться. В холодильнике есть еда, съешь что-нибудь, если голоден. А потом проваливай. В этих словах не было ни капли тепла, ни намека на что-то, кроме терпимости к временному неудобству. Хенджин кивнул, не доверяя голосу, и омега, не дожидаясь ответа, вышел в коридор. Дверь закрылась за ним с сухим щелчком, и тишина, которая воцарилась в квартире, была такой, что Хван слышал собственное сердцебиение. Он посидел так еще несколько минут, глядя на закрытую дверь, на пустую прихожую, где минуту назад стоял Ли, пока внутри поднималось что-то тяжелое и вязкое. Альфа думал, что четыре года — это достаточный срок, чтобы все улеглось. Он ошибался. Хенджин закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон, который навалился на него сразу, как только альфа перестал бороться с усталостью. Похмелье, перелет, смена часовых поясов, вчерашний алкоголь, сегодняшнее напряжение смешалось в один клубок, и он заснул так быстро, будто кто-то выключил свет. Сон был тяжелым, без сновидений, не принося никакого облегчения. Он вынырнул из него через несколько часов с ощущением, что его скрутили и бросили сушиться на солнце. Голова больше не болела, но во рту все еще чувствовалась горечь, и тело было ватным. Парень сел и посмотрел на экран телефона, обнаруживая, что прошло три часа. Он проспал дольше, чем планировал, и это было к лучшему: организм требовал восстановления, и Хван не собирался ему мешать. Он поднялся и пошел в ванную, на этот раз не торопясь и позволяя себе разглядывать пространство, которое когда-то делил с другим. Ванная изменилась: вместо их старого душевого уголка с потекшей заслонкой стояла новая кабинка с гидромассажем, а на полках лежали дорогие средства по уходу за шерстью. Хенджин помнил, что Ли тратил на это целые состояния, и теперь, судя по количеству баночек, тратил еще больше. Запах шампуня был тем же, ваниль и сандал, и Хван замер, вдохнув этот запах, позволив ему заполнить легкие, даже если внутри все сжималось от новой волны воспоминаний. Парень разделся, встал под горячую воду, закрыл глаза и подставил лицо под струи, позволяя теплу растопить напряжение, сковавшее плечи и шею. Вода стекала по чешуе на руках, делая ее блестящей, переливающейся, и Хенджин смотрел на свои пальцы, на раздвоенный язык, который высунул рефлекторно, пробуя воздух на вкус: ванная пахла Минхо, и это был самый родной запах в мире, от которого он пытался отвыкнуть четыре года. Он не отвык. Выключив воду, Хван вытерся полотенцем, которое висело на крючке, и надел чистые вещи, предусмотрительно прихваченные из маленького чемодана. Длинные черные пряди касались груди, и Хенджин зачесал их назад, собирая в низкий хвост и перетягивая резинкой, которую нашел в кармане джинс. Альфа зашел на кухню, открыл холодильник и долго разглядывал содержимое. Аккуратные одноразовые контейнеры с готовой едой, подписанные маркером: «рис», «курица», «овощи», «суп». Йогурты, соки, бутылка холодного зеленого чая. Минхо всегда был организованным, знал, что где лежит, и терпеть не мог беспорядка в еде. Он достал контейнер с рисом и курицей, разогрел в микроволновке и съел, стоя у окна, глядя на улицу, где по мокрому асфальту скользили машины, а редкие прохожие кутались в воротники, спасаясь от ветра, который дул с реки. Март в Сеуле был непредсказуемым: то солнце, то дождь, то снег, который таял, не долетев до земли. Небо затягивало серой пеленой, и свет, проникающий в окна, был каким-то болезненным, выцветшим, лишенным объема. Поев, Хван выбросил контейнер в мусорное ведро, вымыл за собой посуду, поставил чашку на сушилку и вернулся в гостиную, где оставил ноутбук на столике. Он достал его из рюкзака еще утром, когда Минхо носился по квартире, но так и не открыл. Сейчас он сел, положив его на колени, открыл файл с диссертацией и попытался вчитаться в текст, который знал почти наизусть. «Синтез новых производных бензодиазепина для воздействия на рецепторы у гибридных форм…». Но смысл ускользал, потому что мысли Хвана были не здесь. Они были в спальне за закрытой дверью, в той комнате, куда ему нельзя было заходить, где, возможно, все осталось по-старому, или изменилось до неузнаваемости. Он перечитывал текст снова и снова, правил запятые, которые уже правил сто раз, и время тянулось медленно, вязко, как смола, застывающая на жаре. Экран ноутбука светился ровным белым светом, буквы плыли перед глазами, и Хенджин поймал себя на том, что уже в десятый раз перечитывает одно и то же предложение, не понимая ни слова. Телефон завибрировал на журнальном столике, и Хван потянулся к нему, вздрагивая от подписи на экране. Он так и не переименовал его. «Котенок» Альфа принял вызов, прижал телефон к уху, и голос Ли, усталый, отстраненный, но все еще тот самый, от которого у Хвана перехватывало дыхание, спросил без приветствия. — Ты еще в квартире? — Да, — ответил Хенджин, чувствуя, как язык прилипает к небу. — Я здесь. — Я задерживаюсь, — коротко сказал Минхо. — Курьер должен подъехать в течение часа. Примешь посылку. Хван кивнул, хотя омега не видел его. — Хорошо. — Оставишь ее под дверью, — добавил парень с жесткой ноткой, которая заставила напрячься. — Просто поставь у двери снаружи. Не заноси в квартиру. — Под дверью? — переспросил Хван, нахмурившись. — Почему не заносить, если я все равно ее забираю? — Потому что я так сказал, — отрезал Ли. — Под дверью. И, Хван. Хенджин замер. Минхо все это время не обращался к нему по имени, и сейчас это прозвучало как предостережение. — В спальню не заходи, — сказал Ли, и в этом коротком предложении было столько напряжения, что Хван почувствовал, как по позвоночнику пробегает холод. — Даже если дверь будет открыта. Не заходи. — Я понял, — ответил Хенджин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не зайду. Минхо сбросил вызов, не попрощавшись, и Хван остался сидеть на диване с телефоном в руке и нарастающим беспокойством, которое он не мог объяснить. Запрет входить в спальню был понятен. Это была их бывшая комната, и омега, вероятно, не хотел, чтобы он туда заходил, потому что это было бы слишком личным и болезненным. Но повторять это дважды, с таким нажимом и предупреждением в голосе… Альфа тряхнул головой, отгоняя тревожные мысли, и вернулся к диссертации, заставляя себя сосредоточиться на молекулярных структурах и спектральных характеристиках, на тех вещах, которые имели смысл, подчинялись законам логики и не требовали от него расшифровки чужих эмоций. Он читал, делал пометки, правил формулировки, и постепенно работоспособность вернулась к нему. Это было его пространство, где все было понятно и предсказуемо, подчинено законам химии и физики. Там, в Америке, он был молодым перспективным исследователем, автором трех статей в рецензируемых журналах, человеком, который строил карьеру и не оглядывался назад. Здесь, в этой квартире, он был просто Хенджином, который когда-то любил Минхо и который четыре года назад улетел в Америку, потому что родители сказали, что это шанс. Учеба за границей открывает двери и такое нельзя упускать, жертвовать будущим ради кошки, которая свернулась бы клубком на его коленях и мурлыкала, уткнувшись носом в шею, если бы он попросил остаться. Но он не попросил. Они оба сделали вид, что это временно, они справятся, и расстояние не повод расставаться. А потом расстояние стало поводом не звонить, не писать, не приезжать, и однажды Хенджин понял, что уже три месяца не открывал чат с Минхо. И это молчание стало ответом на вопрос, который они оба боялись задать. Звонок домофона вырвал его из воспоминаний, и Хван вздрогнул, выныривая из текста, который так и не смог осилить. — Доставка, — сказал голос из динамика. Хенджин спустился вниз, открыл дверь подъезда, и принял от курьера коробку, на которой не было никаких опознавательных знаков, только адрес, напечатанный на наклейке, и имя получателя. Ни названия магазина, ни логотипа, ни даже штрих-кода, который можно было бы пробить. Хенджин перевернул коробку в руках, но ничего не нашел. — Спасибо, — сказал он курьеру, который уже разворачивался к улице. — Всего доброго, — бросил тот и скрылся. Хван поднялся обратно в квартиру и поставил коробку перед дверью, как и просил Минхо. Он уже зашел внутрь, как вдруг заметил, что дверь приоткрыта. Хенджин замер, глядя на эту щель, чувствуя, как по спине пробегает холод. Альфа помнил, что дверь была заперта. Когда Минхо уходил, он проверил, потому что взгляд все время возвращался к ней, к запретной территории, куда ему вход был заказан. Может быть, сквозняк? Хенджин смотрел на щель, которая начинала казаться все больше и шире. Он не собирался заходить. Он пойдет в гостиную, дочитает главу о спектральном анализе, и когда Минхо вернется, альфа уже будет собран и готов уйти, не нарушив ни одного условия. Но дверь была приоткрыта, и Хван подумал: если он просто занесет коробку внутрь, поставит на стол, который, возможно, все еще стоит у окна, где они пили кофе по утрам, глядя на город, и сразу выйдет, это не будет нарушением. Он же не будет там ничего трогать, просто поставит коробку и уйдет. Хенджин взял коробку и шагнул к двери, сам не понимая, зачем это делает. Парень легко толкнул ее кончиками пальцев и замер на пороге, держа коробку перед собой как щит, и смотрел в спальню, которая когда-то была его. Свет в комнате не горел, но шторы были раздвинуты, и серый мартовский свет, проникающий сквозь окно, заливал пространство бледным сиянием, в котором все выглядело одновременно знакомым и чужим. Кровать осталась та же, с высоким изголовьем из темного дерева, но постельное белье было другим, темно-серым, из дорогой ткани, и на одеяле лежал черный пушистый плед, который Минхо всегда накидывал на себя, когда замерзал. Стол правда стоял у окна, Хван помнил, как они ставили на него ноутбук и смотрели фильмы, прижавшись друг к другу. И на кровати, на покрывале, лежал тюбик. Хенджин перевел на него взгляд, и первая мысль, пришедшая в голову, была обычной, омега всегда оставлял беспорядок, когда куда-то спешил. Утром он носился по квартире, собирая папки, и, видимо, забыл убрать крем для рук, который использовал перед выходом. Это было так по-домашнему, что Хван почувствовал физическое облегчение: вот оно, доказательство того, что здесь все по-прежнему, что Ли все такой же, не убирает вещи на место, когда опаздывает. Он перешагнул порог, чувствуя, как воздух в комнате становится плотнее, пропитанный запахом омеги настолько, что закружилась голова. Хван подошел к столу, поставил на него коробку, и только тогда позволил себе выдохнуть. Все. Он сделал, что хотел. Теперь можно уходить. Но взгляд снова упал на тюбик, и что-то в его сознании щелкнуло, заставив присмотреться внимательнее. Тот был не таким, как обычные кремы для рук. Формат более узкий, с длинным носиком, и этикетка на нем была незнакомая, без привычных надписей о питании и увлажнении. Хенджин нахмурился с легким беспокойством, и, сам не понимая зачем, протянул руку, взяв тюбик и поднеся к глазам. На этикетке, напечатанной мелким шрифтом, значилось: смазка на водной основе с ароматом персика. Хенджин смотрел на тюбик, и время для него остановилось, размазывая секунды в тягучую патоку, в которой не было ничего, кроме этой маленькой пластиковой упаковки и одного слова, выбитого на ней. Персик. Они всегда пользовались персиковой смазкой. Это была их традиция, маленький ритуал, начавшийся с того, что в первую ночь, когда они оказались в постели, у Минхо под рукой оказался только он, купленный по ошибке вместо нейтрального. Хван тогда усмехнулся, понюхав, сказал: «Пахнет летом», и Ли засмеялся, притянув его ближе. С тех пор они всегда покупали только персиковую, потому что этот запах стал их. И сейчас, через четыре года, в спальне, куда ему было запрещено входить, на кровати, где Минхо спал один, лежала именно эта смазка. Хенджин стоял, сжимая тюбик в пальцах, и внутри него что-то ломалось, трещало, разлеталось на осколки — та броня, которую он выстраивал четыре года, убеждая себя, что все прошло, что он справился, что Минхо забыл его так же, как он пытался забыть. Ли не забыл. Он лежал в кровати, пользовался этой смазкой, и, возможно, закрывая глаза, представлял, что рядом с ним кто-то есть. Кто-то, кто пахнет по-другому, кто двигается иначе, кто не Хван. Или представлял его. Эта мысль ударила под дых с такой силой, что Хенджин согнулся, опираясь свободной рукой о край стола, чувствуя, как к горлу подступает ком, который невозможно проглотить. Он перевел взгляд на коробку, которую только что поставил на стол, и в голове, как вспышка, сложилась картинка: посылка без опознавательных знаков, адресованная Минхо, запрет заносить ее в квартиру. Альфа медленно выпрямился, повернул голову, и все, что он видел до этого, отступило на второй план, потому что стена напротив была уставлена не предметами декора. Стеллаж, высокий, почти во всю стену, с открытыми полками, и на каждой были фаллоиммитаторы разных размеров, форм, цветов и материалов. Стеклянные, силиконовые, матовые, глянцевые, изогнутые, прямые, с присосками, с вибрацией. Хенджин видел все это, и его змеиное зрение, привыкшее различать мельчайшие детали в лабораторных образцах, сейчас фиксировало каждую мелочь. Четыре года Ли проводил ночи в этой комнате, с этими игрушками, и Хван, стоявший сейчас посреди спальни, чувствовал себя вором, который забрался в чужую душу и заглянул в самые темные ее уголки. Он перевел взгляд на коробку и, повинуясь импульсу, потянулся к ней, поддев пальцами край скотча. Лента поддалась с сухим треском, Хенджин открыл коробку, развернул внутреннюю упаковку, и замер. Внутри лежала упаковка с новым фаллоиммитатором, но он отличался от остальных. У него было два ствола, соединенных у основания, с едва заметным изгибом, который делал его идеальным повтором анатомии змеиных гибридов. Повтором анатомии Хенджина. Хван смотрел на эту игрушку, и в голове было пусто, как в лабораторной камере, из которой выкачали весь воздух. Он знал свои параметры и что игрушки, созданные на их модели, редки и дороги. И этот экземпляр, с его длиной, толщиной, изгибом, был сделан точно как у него. Альфа перевел взгляд на дно коробки и увидел еще одну деталь, от которой кровь отхлынула от лица, оставляя кожу холодной и липкой. В нижней части упаковки лежала инструкция, и на ней было изображение устройства, к которому крепилась эта игрушка. Секс-машина. Регулируемая, с несколькими режимами и пультом управления. Минхо заказал машину, в которую будет вставляться точная копия его члена, и эта машина будет двигаться так, как Ли захочет, с той скоростью, глубиной и интенсивностью, которая ему нужна, потому что настоящего Хенджина рядом нет и, возможно, уже никогда не будет. Хван стоял посреди спальни, сжимая в одной руке тюбик персиковой смазки, в другой инструкцию, и в голове, наконец, пробилась сквозь ватную пустоту одна мысль. Минхо не забыл. Омега строил свою жизнь вокруг отсутствия Хвана, заполняя пустоту вещами, которые могли бы его заменить. Хенджин медленно опустился на край кровати, не чувствуя под собой поверхности, и уставился на стеллаж, на ряды игрушек, каждая из которых была свидетелем четырех лет, прожитых Минхо без него. Он смотрел на них, и перед глазами проносились картинки прошлого: как Ли смеялся, запрокинув голову, когда Хван щекотал его; как мурлыкал, свернувшись клубком у него на груди; как стоял в аэропорту, сжав губы так, что они побелели, и не плакал, потому что кошки не плачут, когда их бросают. Смазка выскользнула из пальцев, упала на покрывало, и Хван даже не заметил этого, потому что взгляд скользнул дальше, на тумбочку у кровати. Раньше там стояла лампа и стопка книг, которые Минхо читал перед сном, сворачиваясь клубком и утыкаясь носом Хенджину в плечо. Сейчас на гладкой поверхности, рядом с пультом от кондиционера, лежал блистер. Хван моргнул, переключая фокус, и разглядел пластиковую упаковку серебристо-голубого оттенка. Знакомую до боли, до спазма в горле, потому что он видел такие в лаборатории, держал в руках сотни таких упаковок, проводил анализ их содержимого и изучал метаболизм активных веществ в организме гибридных форм. Он взял его и поднес к глазам, поворачивая под разными углами, чтобы поймать отражение света на фольге, которой были запечатаны ячейки. «Подавление цикла у гибридных форм». Хенджин читал надпись на этикетке, но смысл ускользал, не желая укладываться в голове, потому что он знал, что это за препарат. Знал, что действующее вещество блокирует овуляцию и подавляет течку, превращая организм в выключенную систему, которая существует, но не живет в полном смысле этого слова. Что такие таблетки назначают в крайних случаях, когда циклы становятся слишком болезненными, частыми и разрушительными для психики. Или когда рядом нет того, кто нужен, чтобы пройти этот цикл без потерь. Он перевернул блистер, и пальцы, которые никогда не дрожали в лаборатории, даже когда он работал с токсичными соединениями и взрывоопасными реагентами, сейчас дрожали так, что блистер издавал сухой шелест. В нем оставалось шесть таблеток из четырнадцати. Хенджин закрыл глаза, мысленно считая. Значит, Минхо принял восемь. Одна таблетка на два дня, шестнадцать дней с начала курса, чтобы подавить течку на корню. Альфа открыл глаза, и комната перед ним расплылась, собралась заново, стала резче, четче, но цвета потускнели, будто кто-то убавил яркость мира. Он смотрел на таблетки, и внутри него поднималась злость на себя, на свои руки, которые четыре года назад собрали чемодан, на свой язык, который не сказал «я остаюсь», на свой хребет, который согнулся перед родителями, когда они сказали, что это шанс, а кошка подождет. Кошка не ждала. Кошка выживала. Хенджин провел большим пальцем по поверхности, чувствуя под подушечкой выступы ячеек, и представил, как омега сидит на этой кровати в темноте. Выдавливает из фольги круглую белую таблетку, кладет на язык, запивает водой, а потом ждет, когда химия сделает свое дело и гормоны утихнут, когда можно будет просто лечь и уснуть, не чувствуя, как внутри все горит и выкручивается. Альфа знал, что еще немного и Минхо будет не спасти от последствий. Омега станет бесплодным, потеряет обоняние, а течки станут настолько частыми, что организм просто не будет успевать восстанавливаться. И в этом виноват он. Хван не слышал, как открылась входная дверь. Поворот в замке, шаги в прихожей, звук падающих на тумбу ключей прошли мимо его сознания, занятого подсчетом дозировок. Он очнулся только тогда, когда дверь спальни, которую он не закрыл за собой, распахнулась до конца, и в проеме появился Минхо. Ли стоял на пороге, и взгляд, скользнув по спальне, распахнутой коробке на столе, инструкции, которую Хван держал в опущенной руке, тюбику смазки, валяющемуся на покрывале, остановился на блистере, который Хенджин сжимал в пальцах. Время спрессовалось в одну секунду, и в этой секунде Хван увидел, как меняется лицо Ли, становясь сначала белым, потом красным, потом снова белым, и как в глазах зажигается что-то дикое. — Что ты здесь делаешь? — зашипел Минхо. — Дверь была открыта, — сказал Хенджин, и слова прозвучали глупо. — Я спросил не об этом, — Ли шагнул в спальню, хвост хлестал по воздуху с такой силой, что он слышал свист. — Что ты здесь делаешь? Кто разрешил тебе войти? — Я занес посылку, как ты просил, — Хенджин поднял взгляд, встречаясь с глазами Ли, и внутри все сжалось от того, что он там увидел. — Я просил оставить ее под дверью, — омега почти сплюнул. — Я сказал не заходить. — Я не собирался ничего трогать, — Хенджин поднял руки, показывая, что это не было частью его намерений. — Я увидел это случайно. — Отдай, — Минхо сделал шаг вперед с требованием, продиктованным страхом, который пытался замаскировать яростью. — Отдай мне это. Сейчас же. Хенджин посмотрел на блистер, потом на парня, который стоял перед ним, с ушками, прижатыми к голове, с хвостом, застывшим в воздухе, и понял, что не может отдать. Не может взять и протянуть эти таблетки обратно, чтобы Ли продолжил глотать их, подавляя себя. — Нет, — сказал он тихо. Минхо замер. Взгляд, до этого мечущийся по комнате, остановился на лице Хвана, и в этом взгляде было что-то такое, отчего у Хенджина свело живот: не страх, что-то более глубокое, что он чувствовал каждой клеткой своего змеиного тела. — Что значит нет? — спросил Ли почти шепотом. — Это мои таблетки, мое тело и моя жизнь. Ты не имеешь права. — Я знаю, — Хенджин сжал блистер настолько сильно, что острые края пластика впились в кожу. — Я знаю, что не имею права. Что я уехал и меня не было четыре года. Я знаю, что ты справлялся сам. Но эти таблетки… я не могу их отдать. — Ты не можешь? — Минхо усмехнулся, и в усмешке было столько горечи, что Хван почувствовал ее металлический вкус на языке. — Ты не можешь? А уехать ты смог. Не звонить смог. Не отвечать на сообщения смог. Забыть смог. А теперь, когда вернулся, ты решил, что имеешь право решать, что мне делать? Кем ты себя возомнил? Слова вонзались в Хенджина, и он принимал их, не защищаясь, потому что каждое было правдой. Он уехал, не звонил, пытался забыть. И теперь он стоял в спальне Минхо, сжимая в руке блистер с таблетками, которые Ли принимал, чтобы не сойти с ума от одиночества, по его вине. — Я не говорю, что имею право, — сказал альфа ровным голосом. — Я говорю, что не могу отдать. — Отдай, Хван, — Минхо шагнул вперед, и в его движениях появилась пластичная грация, которая у кошачьих гибридов предшествовала атаке. — Не заставляй меня. — Нет, — Хенджин спрятал руку за спину, делая шаг назад. Минхо бросился на него. Это была атака загнанного в угол животного, которое защищает последнее, что у него осталось. Когти Ли, которые Хван помнил нежными, осторожными, когда они царапали его спину в моменты близости, сейчас вышли полностью, блеснув в сером свете. Хенджин едва успел увернуться, когда воздух рассекли острые кончики, пролетая в миллиметре от его щеки. — Минхо, — сказал он, поднимая руки, показывая, что не будет нападать, но Ли не слышал его или не хотел слышать. Кот сделал еще один выпад, и на этот раз когти нашли цель, полоснув по предплечью, распарывая рукав толстовки и оставляя четыре кровоточащие линии. Боль обожгла кожу, но Хенджин не отступил, продолжая удерживать блистер за спиной, чувствуя, как кровь стекает по руке, капая на пол. — Отдай! — отчаянно выдохнул Минхо. — Ты не понимаешь, что ты делаешь! Ты не знаешь, через что я прошел! Ты не был здесь! Ты не знаешь! — Я знаю, — Хенджин уворачивался от очередной атаки, но когти скользнули по ребрам, оставляя еще одну полосу. — Я знаю, что эти таблетки делают с организмом. Я знаю, что после трех лет приема отмена будет адом. Я знаю, что ты не должен был пить их так долго. — А что я должен был делать? — Минхо замер на секунду, и в глазах, расширенных, диких, Хван увидел слезы, которые Ли сдерживал. — Что я должен был делать, когда каждую ночь я просыпался и тянулся к тебе, а тебя не было? Что я должен был делать, когда тело горело? Ты уехал, Хван. Ты выбрал не меня. И я принял это. Я научился жить без тебя. Я пил эти таблетки, чтобы не сойти с ума. Это был мой выбор. А теперь ты приходишь, через четыре года, и говоришь, что я делал все неправильно? Он замолчал, тяжело дыша, и в тишине, которая наступила после его слов, Хенджин слышал только собственное сердцебиение и капли крови, падающие на пол с пальцев. — Я не говорю, что ты все неправильно, — сказал он тихо, делая осторожный шаг вперед. — Я говорю, что сейчас ты можешь не делать этого. Минхо рванулся к тумбочке, и Хван понял его намерение раньше, чем Ли сделал движение: запасная упаковка, там, в ящике, где омега держал ее на случай, если таблетки закончатся. Он перехватил Ли за плечо, разворачивая к себе, и в этот момент зубы Минхо впились ему в руку, оставляя на коже следы клыков. Хван зашипел от неожиданности, но не отпустил, продолжая удерживать парня, ощущая, как тощий, но сильный кошачий организм бьется в его руках, пытаясь вырваться. Минхо был сильнее, чем он помнил. Годы одиночества, видимо, закалили его, превратив ту мягкую, мурлыкающую кошку, которая сворачивалась клубком у него на коленях, в зверя, который готов был разорвать того, кто встал между ним и его единственным спасением. — Пусти, — прорычал Ли, выворачиваясь, и когти снова нашли цель, едва не застряв в защитной чешуе на шее. — Пусти, Хван, или я… — Или что? — Хван перехватил его за запястья, прижимая к себе, чувствуя, как сердце Минхо часто бьется, как у загнанного зверька. — Убьешь меня? Он не осознавал, что делал, когда развернул парня спиной и вонзил клыки в загривок, используя природу кошачьего гибрида против него. Не понял, как допустил то, что через острые кончики выступил яд. — Отпусти, — слабо пробормотал омега с пустотой, которая страшила альфу больше, чем крик. Хенджин понимал, что если сейчас отпустит, Ли вырвется, добежит до ванной, запрется там и проглотит таблетку, которую успеет достать из ящика, пока он будет ломиться в закрытую дверь. Ему пришлось держать парня целую минуту, давая яду время подействовать и сделать омегу слабее. — Минхо, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя кровь стекала по шее, по рукам, и боль пульсировала в такт сердцебиению. — Минхо, посмотри на меня. Ли не поднимал головы. Он стоял, уткнувшись лбом в стену, и тяжело дышал, как после долгой пробежки. Хван чувствовал, как его тело дрожит мелкой, неконтролируемой дрожью, которая не имела ничего общего с холодом. — Я не могу смотреть на тебя, потому что если посмотрю, то разревусь — тускло отозвался омега. — А я не хочу плакать при тебе. Я не хочу, чтобы ты видел меня таким. — Каким? — спросил Хенджин дрогнувшим голосом. — Слабым? — Жалким, — выдохнул Ли, и в этом слове было столько боли, что Хван ощутил ее как нож, входящий между ребер. — Я не хочу, чтобы ты видел меня жалким. Я четыре года строил свою жизнь так, чтобы не быть им. Я работал, зарабатывал, создал себе пространство, в котором мне никто не нужен. А ты приходишь, и за пять минут все рушится. Потому что я… потому что я… Он не договорил, и Хенджин увидел, как Минхо молча заплакал. Беззвучно, как умеют только кошки, когда сжимают челюсти так сильно, что зубы скрипят, и позволяют слезам течь, но не издают ни звука. — Минхо, — Хван осторожно поднял руку, не разжимая второй, все еще удерживающей Ли, и коснулся пальцами его затылка. — Я не считаю тебя жалким. Никогда не считал. — А каким ты меня считаешь? — спросил Ли, поворачивая голову, и Хван увидел его лицо, мокрое от слез, с красными глазами и припухшими губами, которые он искусал в кровь, сдерживая рыдания. — Каким ты меня считаешь, Хван? Четыре года я ждал, что ты вернешься. Покупал эти игрушки, чтобы хоть как-то заполнить пустоту. Пил таблетки, чтобы не чувствовать. А ты приезжаешь, и в первый же день заходишь в мою спальню, трогаешь мои таблетки. И что ты видишь? Жалкого кота, который не смог тебя забыть. Который не смог жить дальше. Который… — Который выжил, — перебил его Хенджин жестче, чем хотел, но он не мог позволить Минхо продолжать в том же духе, уничтожать себя словами. — Ты выжил. Ты не позвонил мне, не умолял вернуться, не приехал в Америку, чтобы устроить скандал. Ты остался здесь, построил карьеру, создал себе жизнь. Да, ты пил таблетки. Да, ты покупал игрушки. Да, ты делал то, что помогало тебе не сойти с ума. Но ты выжил. И я… Он замолчал, потому что не знал, что сказать дальше. Потому что правда, которая стояла за его словами, была слишком большой, чтобы облекать ее в слова. — Что ты? — спросил Минхо, и в его голосе появилась знакомая насмешка, которой тот прикрывался, когда ему было больно, но он не хотел показывать этого. — Ты пришел спасти меня? Сказать, что все будет хорошо? Ты пришел, чтобы… — Я пришел, потому что не смог больше убегать, и пьяным оказался честнее, чем трезвым, — сказал Хенджин, не выдержав больше. — Я пришел, потому что каждую ночь в Америке я думал о тебе. Я не мог смотреть на других гибридов, потому что они пахли не так, как ты. Минхо смотрел на него, и в его глазах, еще мокрых от слез, появлялось недоверие, смешанное с надеждой, которую он пытался подавить, но не мог. — Ты врешь, — сказал он дрожащим голосом. — Ты не смог бы бросить все ради меня. Наука была твоей мечтой. — Моей мечтой был ты, — Хенджин отпустил запястья Ли, когда понял, что тот больше не будет вырываться. — Я понял это в тот момент, когда назвал твой адрес. Я понял это, когда Чан сказал, что я выкрикивал твое имя в такси. Я понял это, когда открыл глаза и увидел тебя. Минхо молчал, глядя на Хвана, и в его взгляде было столько всего: боль, надежда, страх, что все это окажется сном, что Хван исчезнет, как исчез четыре года назад, оставив его одного в пустой квартире. — Я не верю тебе, — сказал он тихо, но твердо. — Ты вернулся лишь ради диссертации. — Я не прошу тебя верить, — Хван сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними. — Я прошу тебя только об одном, не принимай эти таблетки. Дай своему телу хотя бы один раз обойтись без химии. — А потом ты уедешь? — спросил Минхо. — И я останусь один, с течкой, без таблеток, и буду ждать, когда ты вернешься еще через четыре года, чтобы перевернуть все с ног на голову? Я к тому времени выйду замуж, рожу котенка или вообще никогда не заведу отношений. Я съеду из этой квартиры и никому не скажу адрес, чтобы ты никогда больше меня не нашел. Ты… — Я не уеду, пока ты сам не попросишь меня уйти, — твердо сказал Хенджин. — А если я попрошу? — омега поднял подбородок с кошачьей гордостью, которая заставляла Хвана восхищаться им четыре года назад и которая сейчас разрывала ему сердце. — Если я скажу уйти сейчас? Хенджин посмотрел на этого человека, который стоял перед ним, с мокрым лицом, с прижатыми ушами, с хвостом, обвившим собственную ногу, и понял, что если сейчас скажет «да», то потеряет его навсегда. — Я уйду, — сказал он с трудом, потому что слова рвали горло, как осколки стекла. — Я уйду, если ты скажешь. Но не сейчас. Выгони меня, когда сможешь сделать это осознанно. Когда сможешь посмотреть мне в глаза и сказать, что ты не хочешь меня видеть. А сейчас ты просто боишься, что я останусь, и ты привыкнешь, а я снова уйду. Но я не уйду. Я обещаю. — Твои обещания ничего не стоят, — сказал омега с такой улыбкой, что Хван почувствовал себя последним мерзавцем за то, что пришел и нарушил покой, который Ли выстроил за четыре года. — Знаю, — Хенджин опустил взгляд, потому что не мог больше смотреть в эти глаза. — Я знаю, что мои обещания ничего не стоят. Я не имею права просить тебя верить мне. Я прошу просто дать шанс. Хотя бы своему организму. Ли молчал, прислонившись спиной к стене, и Хван видел, как его тело начинает дрожать с новой силой от того, что таблетки, которые он принял позавчера, переставали действовать, и организм, четыре года подавляемый химией, начинал просыпаться, требуя того, что ему было нужно. — Минхо, — сказал Хенджин, неосознанно делая шаг вперед из-за того, что воздух в комнате менялся, пропитанный запахом, который он знал слишком хорошо. — Как ты себя чувствуешь? — Отлично, — прошипел Ли, но голос дрогнул, и Хван увидел, как он сжал пальцы, впиваясь когтями в ладони, чтобы не показать, что с ним происходит. — Чувствую себя отлично. Просто замечательно. — Не ври мне, — Хенджин подошел ближе, и запах ударил в нос с новой силой так, что у него закружилась голова, потому что его гибридная природа откликалась и узнавала его. — Твои таблетки перестают действовать. И мой яд… ты знаешь как он действует на тебя. — И что? — Минхо попытался оттолкнуть его, но руки дрожали, и толчок вышел слабым, почти невесомым. — Что ты предлагаешь? Остаться и посмотреть, как я буду корчиться от течки, потому что ты забрал у меня таблетки? — Я предлагаю другое, — Хенджин покачал головой. — Я позабочусь о тебе. Буду кормить, купать, менять тебе простыни. Минхо посмотрел на него, и в глазах мелькнул страх перед тем, что Хван снова решает за него и указывает, что делать. — Ты с ума сошел, — сказал он, отступая на шаг, но стена за спиной не пустила его дальше. — Ты хочешь остаться с течным котом? В марте? — Нет, — Хенджин остановился, давая омеге пространство, которое ему было нужно. — Я просто предлагаю. Это безопаснее, чем те таблетки. Твой организм уже запустил процесс. Если ты сейчас не дашь этому случиться, будет хуже. Я не заставлю тебя, но я прошу. Минхо смотрел на руки Хвана, покрытые чешуей, исцарапанные его же когтями, с запекшейся кровью, которая уже начала темнеть, превращаясь в корки. — Почему ты это делаешь? — спросил он тихо. — Зачем тебе это? Ты же не обязан. Ты мог уйти, когда я попросил. Ты мог сделать вид, что ничего не видел. Ты мог… — Я не могу, — Хенджин сделал шаг вперед, и на этот раз Минхо не отступил. — Я не могу сделать вид, что ничего не видел. Я не могу уйти, зная, что ты будешь пить эти таблетки. Я не могу оставаться в стороне, когда ты страдаешь. Потому что я… Он замолчал, потому что слова, которые вертелись на языке, были слишком опасными, после всего, что он сделал. — Что? — спросил Ли со слабой усмешкой. — Скажи. — Потому что я люблю тебя, — выдохнул Хенджин, и слова, которые он не говорил четыре года, вырвались тяжелым признанием. — Я все еще люблю тебя, Минхо. Любил все это время. И я не хочу, чтобы ты продолжал делать себе больно, потому что меня не было рядом. Минхо смотрел на него, желая поверить и боясь снова оказаться обманутым. Дрожь становилась все сильнее, потому что тело уже не слушалось и течка набирала обороты. — Ты врешь, — прошептал он. — Я не вру, — Хенджин поднял руку, осторожно касаясь щеки Минхо. — Прошу тебя только об одном, не трави себя. Минхо чувствовал, как тело горит, как внутри все сжимается и разжимается в такт сердцебиению, а воздух становится слишком горячим, пропитанным запахом Хвана, который начинал сводить его с ума. — Если ты меня трахнешь, — сказал он, — я убью тебя. — Договорились, — Хенджин улыбнулся с таким облегчением, что омега почувствовал, как что-то внутри него перестает сжиматься, позволяя дышать. Он открыл рот, и альфа, собрав остатки яда с клыков, осторожно коснулся чужих губ, ощущая как шершавый язык Минхо касается его пальцев и губы на мгновение смыкаются вокруг них. Хенджин убрал его, и омега закрыл глаза, прислоняясь затылком к стене, чувствуя, как яд начинает действовать почти сразу. — Как ты? — осторожно спросил Хван, боясь спугнуть парня своим вопросом. — Жарко, — выдохнул Ли, и в его голосе появились те нотки, которые Хван помнил так хорошо: низкие, с придыханием, которые у кошачьих гибридов означали, что течка вступала в активную фазу. — Очень жарко. — Это нормально, — Хенджин подошел ближе, протягивая руку, чтобы коснуться лба Минхо, проверяя температуру, но Ли перехватил его запястье, прижимая к своей щеке, и Хван почувствовал, как горяча его кожа. — Я не прощаю тебя, — сказал Минхо. — За эти четыре года. За то, что ты уехал и не звонил. За таблетки. — Я знаю, — Хенджин кивнул, не пытаясь оправдаться. — Я просто прошу дать мне шанс. Если ты согласишься, я попрошу перевод в Сеул. Ли посмотрел на него, и в его глазах, подернутых влагой, Хван увидел усталость от борьбы, одиночества, от того, что он четыре года доказывал сам себе, что ему никто не нужен. — Один шанс, — сказал Минхо, сорвавшись, потому что тело накрыло новой волной жара, и он пошатнулся, теряя равновесие. Хенджин подхватил парня, прижимая к себе, чувствуя, как горячее, дрожащее тело Ли вжимается в него, ища то, чего было лишено четыре года. Минхо уткнулся носом в его шею, вдохнул, и Хван ощутил, как его язык скользит по коже, пробуя на вкус и узнавая. — Ты пахнешь так же, — прошептал омега. — Я думал, ты будешь пахнуть по-другому. Америкой, лабораторией, чужими людьми. Но ты пахнешь так же. — Я не менялся, — Хенджин обнял его крепче, давая чужому хвосту обвиться вокруг запястья, видя как ушки, наконец, поднимаются, а Ли расслабляется в его руках. Он перенес парня на кровать, опуская на покрывало, и омега потянулся к нему, не давая отстраниться. Хван подчинился, ложась рядом, и горячее, дрожащее тело тут же прижалось к нему, а пальцы с выпущенными когтями вцепились в толстовку, пытаясь снять ее. — Ты уверен? — спросил альфа, перехватывая его запястья и заглядывая в глаза, которые уже почти потеряли человеческий фокус, став кошачьими. — Мне всего лишь нужен доступ к твоей коже, — омега закатил глаза.

***

Три часа, проведенные рядом с Минхо, вымотали его сильнее, чем любая ночь в лаборатории. Тело ныло от напряжения, которым было сковано все это время, пальцы помнили каждое прикосновение к горячей, дрожащей коже. Каждый вздох Ли, его сдавленный стон, когда Хенджин гладил прижатые ушки, чтобы отвлечь от болезненных спазмов, которые скручивали омегу волна за волной. Он отвык от этого. Четыре года отсутствия стерли из мышечной памяти то, как нужно ухаживать за течным кошачьим гибридом, как правильно держать ладонь на пояснице, надавливая ровно настолько, чтобы снять напряжение, но не причинить боли; как водить пальцами по позвоночнику, спускаясь к основанию хвоста и тут же возвращаясь обратно, чтобы не доводить до перевозбуждения. Ли метался на кровати, и каждое движение было мольбой. Он задирал хвост, открываясь, показывая, как сильно его тело нуждается в заполнении, и Хенджин слышал, как из груди вырываются низкие, жалобные звуки, которые тот не мог сдерживать. Альфа брал прохладное влажное полотенце, выжатое так, чтобы вода не капала, но ткань оставалась достаточно мокрой, и проводил им по коже. Минхо вздрагивал от перепада температур, и мышцы на секунду расслаблялись, чтобы тут же сжаться с новой силой. Это помогало, но ненадолго. Жар возвращался, и омега тянулся к нему, вжимаясь лицом в шею, вдыхая запах, который, как знал Хенджин, сейчас был единственным якорем в мире, где остались только потребность и голод. Омега нуждался в сексе, в уходе, в еде, и Хван решил переключиться на то, что мог контролировать. Оставить его одного оказалось задачей, которая потребовала всего терпения, выработанного годами работы с реактивами, не прощающими спешки. Ли устроился у него на груди, свернувшись клубком, а хвост обвился вокруг запястья, сжимаясь при малейшей попытке пошевелиться. Когда альфа попробовал отодвинуться, Минхо зашипел с такой концентрацией угрозы, что Хенджин замер, боясь спровоцировать новый приступ агрессии. Он ждал, пока дыхание Ли станет глубже, и он начнет расслабляться. Хватка хвоста ослабевала, превращаясь из железной в просто крепкую, а потом почти невесомую. Ждал, пока Минхо провалится в ту фазу сна, которая у гибридов наступала между волнами течки, когда организм, вымотанный гормональными всплесками, брал короткую передышку. Только тогда он позволил себе выскользнуть из-под него, двигаясь с той осторожностью, с какой в лаборатории доставал из реактора хрупкие образцы. Он приподнял хвост, перекладывая его на подушку, и Ли дернулся, но не проснулся, только прижал ушки к голове и свернулся плотнее, ища тепло, которого лишился. Альфа накрыл его одеялом, задержался на секунду, глядя на осунувшееся лицо, влажные пряди волос, прилипшие ко лбу, припухшие губы, которые Минхо искусал в кровь, сдерживая стоны. Он чувствовал, как внутри затягивается узел, который не развяжется, пока омега не получит то, в чем отчаянно нуждался. На кухне он поставил на огонь кастрюлю с водой, насыпал крупу, и медленное помешивание начало успокаивать раздерганные нервы, возвращая иллюзию контроля, которая была ему так необходима. Он достал из кармана телефон, набрав Джисона, и голос друга, прозвучавший после второго гудка, показался глотком свежего воздуха. — Хван, где ты? — спросил Хан с беспокойством. — Я звонил несколько раз, ты не отвечал. — Я у Минхо, — ответил Хенджин, помешивая кашу и следя, чтобы крупа не пригорала ко дну. — Остался здесь. В трубке повисла пауза. парень переваривал услышанное, и альфа видел, как друг открывает рот и закрывает, подбирая слова. — У Минхо, — повторил Джисон. — У того, который показал мне средний палец? У того... — Да, — перебил Хенджин с раздражением, которое тут же подавил, понимая, что Хан не издевается, а просто пытается осмыслить то, что не укладывается в его картину мира. — У него течка. Я не мог уйти. — Течка, значит, — Джисон присвистнул. — И как ты? Держишься? — Держусь, — Хенджин провел ладонью по лицу. — Гладил уши, носил мокрые полотенца. Сейчас спит. Я решил сварить кашу, ему нужно есть. — Спит? — в голосе Хана появилось сомнение. — Ты уверен? Хван, Феликс говорил, что кошки в течке не спят, если рядом есть альфа, который им нужен. Они не дают себе спать. Потому что каждая минута сна это минута, которую они могли бы... — Он уснул, потому что организм выдохся, — перебил Хенджин. — Ему нужно восстановить силы перед следующей волной. — То есть ты варишь кашу, чтобы он набрался сил и начал тебя домогаться? — хмыкнул Джисон. — Уймись, — устало отозвался альфа, убавляя огонь. — Я не собираюсь пользоваться его состоянием. Он помешивал кашу, слушая, как друг рассказывает о каких-то рабочих делах, о том, что Чан снова влип в историю, а Феликс планирует устроить вечеринку, и голос Хана действовал ровно и успокаивающе, создавая иллюзию нормальной жизни, в которой не было никаких проблем. Хенджин уже расслабился, позволив болтовне убаюкать бдительность, когда в тишине квартиры что-то изменилось. Сначала он не понял, что именно, просто почувствовал, как чешуя на руках темнеет, реагируя на то, что сознание еще не успело обработать. Он медленно обернулся и увидел Минхо, стоящего в дверном проеме кухни. Ли прислонился плечом к косяку, и в его позе не было ничего от той расслабленной, сонной неги, которую Хван видел, когда уходил из спальни. Ушки были прижаты к голове, а хвост хлестал по воздуху короткими, резкими ударами. Взгляд был направлен не на Хенджина, а на телефон, где маячило лицо Джисона, и в этом взгляде не было ничего человеческого. Только кошачье, что у гибридов означало одно: чужак на его территории, в его доме, рядом с его альфой. —Эй? — голос друга прозвучал откуда-то издалека. — Ты молчишь. Ты там? Хенджин не ответил. Он смотрел, как Минхо делает шаг вперед, потом второй, и увидел то самое движение, которое предшествовало броску. Хвост больше не хлестал, он напряженно замер, и Хван понял, что сейчас произойдет, за секунду до того, как Ли прыгнул. Омега налетел на него с глухим, гортанным рыком, вбивая поясницей в край столешницы. Кастрюля с кашей качнулась, крышка с глухим звоном ударилась о край, но Хенджин не успел ни удержать ее, ни даже повернуть голову, потому что омега вцепился зубами в его плечо, заявляя права. Телефон выскользнул из руки, ударился о пол, и Хван услышал встревоженный голос Джисона, но не мог ответить, потому что омега терся о него всем телом, и хвост обвился вокруг талии Хенджина, удерживая в плену. — Минхо, — выдохнул альфа, пытаясь перехватить его запястья, но омега уже вжался в него сильнее, и он почувствовал сквозь тонкую ткань домашних штанов стояк, прижавшийся к его бедру. — Минхо, подожди. Дай мне выключить телефон. — Нет, — прорычал Ли, не отрываясь от его плеча. — Минхо, — Хенджин провел рукой по его спине, чувствуя, как мышцы под ладонью напряжены, как парень выгибается, когда он касается поясницы, и омега прижимается к нему еще сильнее. — Я не хочу пользоваться твоим состоянием. Ты не в себе. — В себе, — прошипел Ли ему на ухо и Хенджин почувствовал, как его чешуя темнеет и расширяется, покрывая все новые участки тела. — Я четыре года был не в себе. Сейчас я знаю, что хочу. И я хочу тебя. Он схватил руку альфы и прижал ее к своему паху, к тому месту, где штаны промокли насквозь. — Чувствуешь? — Минхо облизал губы. — Чувствуешь, что ты со мной делаешь? Я теку, когда слышу твой голос. Я твердею, когда ты смотришь на меня. Я хочу тебя, Хенджин. — Ты сейчас не можешь принимать решения. Твой организм... — выдохнул Хван. — Мой организм, — перебил Ли, — знает, чего хочет, лучше, чем ты когда-либо знал. Мой организм проснулся, когда ты влил в меня свой яд. Он отстранился ровно настолько, чтобы стянуть через голову футболку, которую надел после того, как Хван обтер его полотенцем. — Сними, — прорычал Минхо, дергая ткань чужой толстовки вверх. — Я хочу чувствовать твою кожу. Я хочу пахнуть тобой. Я хочу, чтобы ты пах мной. Повиновавшись, альфа позволил стащить ее, и когда ткань упала на пол, Ли прижался к нему всем телом. — Хенджин, — прошептал парень так беззащитно, что альфа почувствовал, как внутри него ломается последняя преграда. — Я не прошу тебя жениться на мне и остаться навсегда. Я прошу тебя только об одном. Возьми меня. Тяжело вздохнув, альфа перенес парня через гостиную, и каждый шаг давался с трудом, потому что Минхо не просто висел на нем: он вжимался, терся, низко мурлыкал, вибрируя всем телом, и эта вибрация отдавалась в груди, спускаясь ниже. Когда Хван перешагнул порог спальни, феромоны ударили с новой силой, заставляя чешую на теле вспыхивать темным переливающимся блеском. Хенджин опустил Минхо на кровать, и тот, не разжимая хватки, потянул его за собой, пытаясь утянуть на покрывало, но альфа не поддался, выпрямившись. — Хван, — омега цеплялся за него когтями, пытаясь удержать. — Не уходи. Пожалуйста, не уходи. Хенджин посмотрел на него и внутри что-то сжалось, закричало о том, что он не имеет права делать то, что хотел омега. Он заставил себя сделать шаг назад, потому что знал: если останется сейчас и поддастся, Минхо потом скажет, что у них не было выбора. — Я никуда не ухожу, — сказал альфа, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я просто хочу, чтобы ты пришел в себя. Ты не понимаешь, что говоришь. Минхо сел на кровати, и Хенджин увидел, как меняется его лицо: непонимание, промелькнувшее в расширенных, почти полностью поглощенных зрачком глазах, медленно превращалось в страх, а потом в ярость. Хвост замер и Ли подался вперед, сжимая покрывало в пальцах так, что когти рвали ткань. — Ты снова уходишь, — сказал он с такой горечью, что Хван почувствовал ее вкус на собственном языке. — Ты сказал, что останешься и позаботишься. А теперь просто хочешь запереть меня здесь, как животное, которое нужно изолировать, пока оно не придет в себя. — Минхо, — начал Хенджин, но омега уже сорвался с места. Ли налетел на него с глухим, гортанным рыком, опрокидывая на пол с такой силой, что из легких вышибло воздух. Хван не успел увернуться, потому что Минхо двигался с той скоростью, которая у кошачьих гибридов включалась только в моменты предельного отчаяния, когда на кону было нечто большее, чем просто желание. На кону была жизнь, которую он выстроил за четыре года и которая сейчас рушилась, потому что Хенджин снова бросал его. — Ты не уйдешь, — прошипел Минхо с предупреждением. — Ты не сделаешь это снова. Он схватил Хенджина за затылок, запуская пальцы в волосы и сжимая их так, что кожа натянулась, и рывком, не оставляющим пространства для маневра, прижал его лицо к своей шее, к тому месту, где феромоны концентрировались в самой высокой дозе. Хван вдохнул, и мир вокруг него исчез. Запах оглушил настолько, что чешуя, покрывавшая тело, вспыхнула, говоря о том. что змеиная природа, спавшая все эти годы, просыпалась с глухим шипением, требуя свое. Он вплетался в его легкие, в кровь, в каждую клетку, и яд, скопившийся в клыках, требовал выхода, пометить омегу и сделать своим. — Чувствуешь? — удовлетворенно промурлыкал Ли. — Чувствуешь, что ты со мной делаешь? Ты говоришь, что я не в себе. А сам? Твоя чешуя... она никогда не была такой темной. Ты хочешь меня, Хенджин. Не говори, что не хочешь. Альфа попытался отстраниться, оторваться от шеи, но Минхо держал крепко, и Хван чувствовал, как его воля тает, словно воск на огне. Как отступает все, что было важным, оставляя только этот аромат, жар, тело, которое прижималось к нему, умоляя. Каждое движение было криком о том, что стена, которую он возвел между ними, должна рухнуть. — Минхо, — выдохнул Хенджин хриплым голосом, пропитанным ядом, который начинал капать с клыков, когда он открывал рот. — Если ты не отпустишь меня, я не смогу остановиться. — А кто просит тебя останавливаться? — Ли отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я уже теку, Хван. И ты хочешь сказать, что не чувствуешь этого? Что твое тело не откликается? Что твоя чешуя не горит? Он провел рукой по предплечью Хенджина, касаясь чешуи, которая откликалась на прикосновение с той же чувствительностью, с какой струна откликается на смычок, и альфа почувствовал, как по позвоночнику пробегает дрожь. — Я чувствую, — шумно выдохнул альфа. — Но я не хочу, чтобы потом ты сказал, что я воспользовался твоим состоянием, что я не дал тебе выбора, что я... — Не будет потом, — перебил Минхо. — Есть только сейчас. Мое тело зовет твое и оно откликается. Все остальное лишь слова. А слова, Хван, ничего не стоят. Ты это знаешь лучше, чем кто-либо. Он отпустил Хенджина и поднялся с него. Альфа почувствовал, как холодный воздух спальни врывается между ними, как исчезает тепло, к которому он успел привыкнуть за эти секунды, и тело протестует, требуя вернуть контакт. Этот протест был таким сильным, что он едва удержался, чтобы не схватить омегу. — Смотри, — сказал Ли. Парень встал под свет фонаря, пробивающийся через окно, и альфа увидел его твердые, набухшие соски, выделявшиеся на светлой коже двумя темными точками. Омега стянул штаны одним нетерпеливым движением, демонстрируя отсутствие пропавшего куда-то белья. Минхо стоял перед ним, обнаженный, без капли стеснения, и был красив той дикой, первобытной красотой, которая у гибридов включалась в моменты течки, когда омега становился притягательным настолько, что перед ним хотелось встать на колени. Хенджин смотрел на него, и чешуя на теле горела, в джинсах было тесно так, что становилось больно. — Хочешь меня? — спросил Минхо, уже зная ответ, но желая услышать его, чтобы это стало реальностью, а не просто надеждой, которая могла рассыпаться, как карточный домик. — Хочу, — выдохнул Хенджин и капли яда упали на его рубашку, оставляя на ткани темные, влажные пятна, которые пахли так, что у Минхо расширились зрачки, и он втянул носом воздух. Ли повернулся, опускаясь на кровать на четвереньки, и альфа видел, как изгибается его спина, как напрягаются мышцы плеч, когда он опирается на руки. Хвост медленно поднялся, плавно, с той неторопливостью, которая была обманчива, потому что за ней скрывалось напряжение, готовое в любой момент сорваться в движение. Хван видел, как пушистый кончик подрагивает, как мышцы у основания напряжены, и каждый дюйм этого тела говорит ему: смотри, вот оно, то, чего ты хотел. То, что было твоим и что ты оставил. Между ягодиц виднелся край пробки, вставленный так глубоко, что наружу выступала только маленькая, едва заметная часть, похожая на темную жемчужину. Но даже этой части было достаточно, чтобы увидеть, как тело Минхо истекает вокруг нее, как прозрачная влага стекает по бедрам, собираясь каплями на внутренней стороне. И Хенджин понял, что Джисон был прав. Кошки в течке не спят, когда рядом есть альфа, который им нужен. Они не дают себе спать, потому что каждая минута сна это минута, которую они могли бы провести, чувствуя запах и жар альфы внутри. Минхо не спал. Он лежал на кровати, с закрытыми глазами, подготавливая себя, и ждал, когда Хенджин вернется, чтобы покрыть его. Потому что омега знал, что Хенджин не сможет уйти, если увидит его таким. Знал, что клыки, которые сейчас пульсировали, требуя пометить, не смогут втянуться обратно, когда тело перед ним будет открыто. — Ну? — Ли расставил ноги шире. — Ты будешь стоять и смотреть? Или сделаешь что-нибудь? Хенджин смотрел на изгиб спины, который казался одновременно и покорным, и вызывающим, на бедра, покрытые влагой, и внутри него что-то щелкнуло, рассыпавшись в прах. Альфа расстегнул джинсы, стягивая их вместе с бельем и шумно выдыхая, когда прохлада коснулась разгоряченной кожи. Он шагнул вперед, и каждое движение напоминало хищника, который наконец позволил себе выйти из тени. Хван опустился на кровать, и матрас прогнулся под его весом, посылая легкую, едва уловимую вибрацию, которая заставила Минхо вздрогнуть. Хвост Ли взметнулся выше, задираясь почти вертикально, и в этом движении не было ничего от той плавной грации, которая отличала кошачьих гибридов в спокойном состоянии; в нем была лихорадочная поспешность, отчаянное желание показать и предложить. Хенджин провел ладонью по бедру Минхо, и этот первый осознанный контакт заставил Ли выгнуть спину, издав низкий стон. — Альфа, — прошептал гибрид. — Пожалуйста, хватит ждать. Я готов. Я был готов каждую ночь, каждый раз, когда вставлял эти проклятые игрушки и представлял, что это ты, что ты рядом, что ты... Он не договорил, потому что Хенджин, не позволяя этим словам, которые резали его по живому, продолжаться, коснулся пальцами пробки. Темный, матовый силикон был теплым от тела Минхо, влажным от смазки, которую он не мог удержать, и он чувствовал, как мышцы вокруг нее сжимаются. — Расслабься, — прошипел парень. — Если будешь сжиматься, я не смогу вытащить. Минхо послушно попытался, и Хенджин видел, как его плечи опускаются, а хвост ложится вдоль спины, готовый в любой момент снова взметнуться вверх, если терпение кончится. Пробка выходила медленно, с влажным звуком, который заставлял кровь быстрее бежать по венам. — Смотри, — выдохнул Ли сквозь дрожь. — Смотри, что ты со мной сделал. Я теку так сильно, что мог бы принять тебя прямо сейчас. Хенджин не мог ответить, когда его пальцы были мокрыми от смазки Минхо, а его запах заполнял легкие, требуя одного: прикоснуться, войти, заполнить, сделать своим. Вместо слов он провел пальцами по влажной коже между ягодиц. Он ввел один, и омега сжался вокруг с такой жадностью, что Хенджин почувствовал, как пульсирует в паху. — Еще, — Ли застонал, утыкаясь лицом в сложенные руки. — Не останавливайся. Не смей останавливаться. Я ждал четыре года. Я не буду ждать ни секунды больше. Хенджин ввел второй палец, и Ли выгнулся, застонав громче. Хван чувствовал, как мышцы внутри растягиваются, как влага, которой было так много, что она стекала по его руке, делала скольжение легким и плавным. Он двигал пальцами, разводя их в стороны, растягивая и зная, что то, что должно войти, было больше, чем все, что Минхо вставлял в себя за эти четыре года. — Хенджин, — голос Ли был прерывистым, сбивающимся, и Хван чувствовал, как его имя, произнесенное этим голосом, вибрирует в груди. — Просто... войди. Я не выдержу больше. Я не выдержу, если ты будешь... Он не договорил, потому что альфа, не вынимая пальцев, наклонился вперед и коснулся языком основания хвоста Минхо. Это было то место, которое у кошачьих гибридов было самым чувствительным и сокровенным. Там, где он соединялся с телом, кожа была тонкой, и под ней проходили сотни нервных окончаний, которые у омег в течке становились настолько чувствительными, что даже легкое прикосновение могло довести до исступления. А сейчас, когда четыре года подавления выплеснулись в одной этой ночи, ласка была электрическим разрядом, который прошел через все тело омеги, заставив его мяукнуть. Альфа водил языком от основания хвоста вниз, к анусу, собирая смазку, и чувствовал как хвост дрожит, пытаясь уйти от прикосновения и прикрыться, но тут же задирается, требуя больше. — Хенджин, — голос Ли был сдавленным, потому что он уткнулся лицом в подушку, пытаясь заглушить собственные стоны, которые вырывались из груди с каждым движением языка. — Хенджин, я... я не выдержу. Если ты будешь продолжать, я... я... — Что? — спросил альфа, отрываясь на секунду. — Кончишь? Я хочу почувствовать это, когда ты на моих пальцах. Я хочу знать, что даже за эти четыре года, когда ты вставлял в себя игрушки, ты никогда не кончал так, как кончишь сейчас. И он снова прижался губами к основанию, втягивая в рот тонкую, нежную кожу, видя как хвост, который он обхватил рукой, пытается вырваться и не может, потому что Хенджин не собирался давать Минхо ни секунды передышки, пока не получит то, что хотел: полное, неконтролируемое освобождение омеги. Он ввел третий палец, и парень дернулся, как от удара. Хенджин почувствовал, как мышцы растягиваются, принимая его. Он легонько покусывал основание, не используя яд, только дразня. — Я не… хочу кончать на твоих пальцах, — капризно захныкал омега. — Я хочу... кончить, когда ты будешь во мне. Когда ты будешь заполнять меня и… я буду чувствовать тебя всего. Хенджин оторвался от хвоста, и Минхо облегченно выдохнул, но в этом выдохе было и разочарование, потому что прикосновение языка, которое сводило с ума, прекратилось, и он остался только с пальцами, которые двигались внутри, но не давали того, что нужно. — Ты думаешь, я не знаю, что делаю? — прошипел Хенджин, облизав влажные от смазки губы. — Ты думаешь, я растягиваю тебя, потому что хочу мучить? Я растягиваю тебя, потому что если я не сделаю этого как следует, ты не сможешь принять меня. Ты забыл, какой я? Или ты думаешь, что за четыре года я изменился? Минхо замер, и Хенджин почувствовал, как его тело напряглось от осознания, от того, что он упустил из виду важную деталь. Две детали. — Два члена, — с трепетом выдохнул Минхо. — Я... я забыл. Я привык к игрушкам. Они все были... они были меньше. Я думал... — Ты думал, что за четыре года моя природа изменилась? — Хенджин наклонился вперед, прижимаясь грудью к спине Минхо, чувствуя, как горячая, влажная кожа омеги прилипает к его чешуе, а хвост обвивается вокруг его запястья. — Что я стал другим? Что я могу войти в тебя без подготовки, и не причинить тебе боль? — Я не боюсь боли, — прошептал Ли. — Я боюсь только одного: что ты снова уйдешь. Что ты остановишься сейчас, потому что решишь, что я не справлюсь, что я слишком маленький, слишком слабый, что я... что я не тот, кто тебе нужен. Но я справлюсь. Я справлюсь, потому что я ждал четыре года. Я хочу, чтобы ты заполнил меня так, как не заполняла ни одна игрушка. Я хочу, чтобы я не мог ходить после этого. Я хочу, чтобы я пах тобой. Я хочу, чтобы все знали, что я твой. Хенджин чувствовал, как каждое слово задевает что-то глубоко внутри, что-то, что он держал закованным в броню, которую он выковал за четыре года разлуки. И эта броня сейчас разлеталась на осколки, потому что Минхо говорил правду: он всегда был его. Даже когда Хван уехал, омега оставался его, и это не могло измениться, потому что некоторые вещи были сильнее расстояния и времени. — Ты хочешь, чтобы я вошел в тебя двумя членами сразу? — спросил Хенджин прямо на ушко, касаясь розовой кожи раздвоенным кончиком. — Ты знаешь, что это будет больно? Что даже с тем, сколько ты истекаешь, и что я растягивал тебя пальцами, это будет больно? Ты хочешь этого? — Я хочу, — выдохнул Минхо без капли сомнения. — Я хочу чувствовать боль. Она будет означать, что это реально. Что ты здесь, внутри меня. Что это не сон, не очередная фантазия, когда я просыпаюсь и понимаю, что все еще один, а ты в Америке и не вернешься. Я хочу, чтобы ты оставил след. Чтобы когда ты снова уйдешь, мое тело помнило тебя. Хенджин слушал его, и в груди у него разливалось что-то горячее, тяжелое, что-то, что не было ни желанием, ни любовью. Это было всем сразу: четырьмя годами разлуки, которые он провел в Америке, глядя в потолок и думая о том, что оставил. Каждой ночью, когда он просыпался и тянулся к пустоте рядом. Каждым утром, когда он открывал чат с Минхо и закрывал его, не написав ни слова. Это было всем, что он не сказал, не сделал, похоронил в себе, убеждая себя, что сделал правильный выбор. Он ошибался. И сейчас, когда омега лежал под ним раскрытый и истекающий, просящий взять его, Хенджин понял, что больше не будет ошибаться. Он заполнит Минхо так, как тот не был заполнен никогда. Оставит след, который не сотрется, даже если пройдут еще четыре года или вся жизнь. — Хорошо, — прошептал альфа. — Я войду в тебя двумя членами. Но ты будешь делать то, что я скажу. Ты будешь дышать и расслабляться, когда я скажу. Потому что если ты будешь сжиматься, я не смогу войти, не причинив тебе боль. Боль, которая не принесет ничего, кроме страдания. А я не хочу, чтобы ты страдал. Ты понял меня, Минхо? Ли медленно кивнул, неохотно признавая, что Хенджин прав. — Тогда слушай меня, — сказал Хенджин, вынув пальцы из чужого тела. — Расслабься. Дыши. Я войду медленно и пока только одним. Если будет слишком больно, скажи. Не терпи и не делай вид, что все в порядке, если это не так. Мы остановимся и подождем. Ты понял? — Понял, — выдохнул Минхо с облегчением от того, что альфа не уйдет. — Я сделаю все, что ты скажешь. Только... не останавливайся. — Я не остановлюсь, — Хенджин поцеловал его в затылок, чувствуя запах омеги, самый родной в мире. — Я не остановлюсь, пока ты не скажешь. Минхо не ответил, но Хенджин почувствовал, как его хвост сжимается вокруг талии, а тело становится более расслабленным. Альфа выпрямился, положил одну руку на поясницу, а другой направил член к анусу, который пульсировал все сильнее, сокращаясь и разжимаясь в нетерпении. Он коснулся головкой входа, и омега вздрогнул, издав гортанный звук, который был похож на мурлыканье, но ниже и требовательнее. — Дыши, — приказал Хенджин, и когда парень сделал вдох, он начал входить нижним, оставляя второй ствол снаружи, прижатым к пояснице парня. Минхо заскулил, потому что ему было одновременно и больно, и хорошо, и он не знал, что с этим делать. Как принять то, что было слишком большим, горячим и настоящим после четырех лет холодного, бездушного силикона. — Тише, котенок, — прошептал Хван, останавливаясь и давая омеге время привыкнуть. — Я внутри тебя, чувствуешь? Просто дыши. Минхо попытался сделать вдох, но он вышел судорожным, прерывистым, когда тело сжалось вокруг члена, пытаясь привыкнуть и вспомнить, каково быть желанным и не одиноким. Хвост вокруг чужой талии сжался сильнее, и Хван ощутил, как пушистый кончик касается его спины, дрожа. — Хенджин, — сдавленно скульнул омега, не сдерживаясь, не сейчас, когда альфа был внутри него уже наполовину. — Ты... ты такой большой. Я забыл. Я забыл, какой ты. Я привык к игрушкам. Они были... они были меньше. Я не думал, что ты... что будет так... Он не договорил, потому что новый спазм прошел по его телу, заставляя мышцы сжаться вокруг сильнее. Альфа провел рукой по спине Минхо, чувствуя, как позвонки выступают под кожей, как мышцы напряжены, а тело дрожит, и остановил ладонь на основании хвоста, начав медленно гладить. — Знаю, — сказал он, видя, как тело Ли под его рукой начинает расслабляться. — Знаю, что ты забыл. Но твое тело помнит, как принимать меня. Оно помнит, как хорошо, когда я внутри и что я никогда не делал тебе больно. И сейчас не сделаю. Я буду медленным и осторожным. Я буду ждать, сколько понадобится, потому что хочу, чтобы ты чувствовал только наслаждение. Он мягко помассировал основание хвоста, и Минхо застонал, снова непроизвольно мяукнув от того как хорошо это было. — Вот так, — прошептал Хенджин, продолжая гладить, пока тело омеги не стало податливее, обволакивая и приглашая глубже. — Дыши, котенок. Альфа начал плавно двигаться, каждый раз останавливаясь, когда чувствовал, что Минхо напрягается, давая ему время понять, что готов прислушаться. И с каждым толчком, с каждым вздохом омеги он входил глубже. Минхо тихо плакал, слезы текли по его щекам, падая на простыню и смешиваясь с потом. Это были слезы облегчения, того, что спустя четыре года одиночества, он снова мог почувствовать альфу в себе. — Хенджин, — выдохнул он. — Хенджин, я... я чувствую тебя. Я чувствую тебя всего. Ты... ты внутри меня. Ты вернулся. Ты не ушел, ты здесь. Ты со мной. — Я здесь, — Хван на мгновение прижался губами к его загривку. — Я не ушел, котенок. Он вошел до конца, и Минхо закричал от полноты, инстинктивно вскидывая бедра и подставляя себя парню, который снова замер, продолжив покрывать поцелуями его шею. — Ты хорошо постарался, малыш, — прошептал Хенджин, впуская в свое возбужденное шипение ласку. — Ты принял меня. А сейчас... я буду двигаться медленно и аккуратно. И когда ты будешь готов, я заполню тебя полностью. Я дам тебе все, что ты хочешь. Но сначала я хочу, чтобы твое тело вспомнило, каково быть моим. Чтобы оно захотело больше, просило и умоляло. Ты хочешь этого, Минхо? — Хочу, — омега задрожал всем телом и стиснул его так, что альфа зашипел. Каждое движение бедер было аккуратным и почти нежным, потому что спешка была опасна в своем риске разрушить то, что строилось четыре года разлуки и восстанавливалось сейчас. Рука Хенджина продолжала гладить основание хвоста, и он слышал как из груди омеги вырываются низкие звуки, которые были тем, что у кошачьих гибридов означало полное, безоговорочное доверие. Он слегка ускорился, оставаясь в том ритме, который позволял омеге чувствовать каждое движение. Он ощущал, как внутренние мышцы сжимаются в желании, как хвост, обвивший его талию, притягивает его ближе, требуя глубже и сильнее. — Ты такой горячий, котенок, — прошептал альфа, опуская руку на член Минхо, прижатый к животу, ощущая как из головки вытекает смазка. — Хенджин, — выдохнул омега, жалобно мурлыча от поглаживания уздечки. — Я хочу, чтобы ты вошел глубже. Я хочу, чтобы ты двигался быстрее. Я хочу, чтобы ты... чтобы ты... Хенджин ускорился, входя резче, и каждый толчок заставлял тело Минхо под ним содрогаться. Омега вцепился в разодранную простыню, и каждый раз, когда альфа касался головкой простаты, пальцы Ли сжимались сильнее. Хенджин чувствовал, как его второй член, тот, что оставался снаружи, скользил по влажной коже, оставляя блестящие, липкие дорожки. — Хенджин, — парень сдавленно застонал, чувствуя, как каждый толчок приближает к той грани, за которой не останется ничего, кроме освобождения. —Я... я сейчас. Я не могу... Альфа толкнулся, ощущая, как собственное тело откликается на близость разрядки, пока яд скапливается, готовый капнуть, как только он откроет рот. Клыки коснулись кожи на плече, и Ли вздрогнул, замяукав и сжавшись вокруг него с такой силой, что Хенджин едва мог двигаться. — Подожди еще немного, — выдохнул альфа, мягко шлепая упругую ягодицу. — Я хочу видеть, как ты теряешь контроль. — Я не могу, — Минхо взмолился, поджимая пальцы на ногах, пытаясь не кончить раньше, чем Хван позволит. — Пожалуйста... — Можешь, — Хенджин замедлился, надавливая на нежное основание члена омеги. — Ты чувствуешь как тебе хорошо? — Чувствую, — Ли зажмурился, потому что каждый миллиметр продвижения Хвана приближал его к краю. — Я чувствую... ты там... ты касаешься... — Смотри на меня, — Хенджин схватил его за подбородок, поворачивая голову и заставляя смотреть в сторону зеркала, которое висело на противоположной стене. Минхо увидел их отражение: себя, стоящего на четвереньках, с выгнутой спиной, задранным хвостом, раскрытым ртом, из которого вырывалось прерывистое дыхание, и Хвана, нависающего над ним, с темной, переливающейся чешуей, с клыками, обнаженными в усмешке, с членом, входящим в него, медленно и глубоко, пока второй подергивался и нетерпеливо истекал на поясницу. — Смотри, — прошипел альфа, вынуждая его выгнуться сильнее. — Смотри, как я вхожу в тебя. Ты сейчас кончишь на моем члене. Он вошел до конца, и Минхо закричал, потому что головка резко надавила на матку, заставляя его судорожно метаться и скулить. Она упиралась в чувствительную стенку, массируя ее, и омега больше не выдержал. Спазмы начались с мышц, сжавшихся вокруг члена Хенджина с такой силой, что он зашипел громче. Потом пошли выше, к животу, к груди, к горлу, из которого вырывались гортанные звуки, похожие на плаксивое мурлыканье. Минхо кончал долго, судорожно, и каждое сокращение выжимало из альфы ответную пульсацию, заставляя его сжимать зубы, чтобы не кончить раньше, чем омега выдохнется. Когда Ли, обессиленный, опустился на локти, тяжело дыша, Хван медленно и осторожно вышел из него. В последующем всхлипе омеги было горькое разочарование, но Хван не дал ему времени на это, переворачивая его на спину, раздвигая ноги и устраиваясь между ними. — Я еще не кончил, — сказал он с легкой усмешкой. Он вошел в него верхним членом, тем, что оставался снаружи все это время, и Минхо застонал, потому что ствол был немного изогнутым, входил под другим углом, и тело, только что пережившее оргазм, было чувствительным, почти болезненно отзывчивым на любое прикосновение. На этот раз Хенджин не позволил привыкнуть, начав двигаться сразу быстро и ритмично. — Хенджин, — Минхо захныкал. — Я снова... я... — Знаю, — Хенджин наклонился, прижимаясь губами к его шее, чувствуя, как пульс бьется под кожей. — Я хочу, чтобы ты кончил снова. Он ускорился, и Минхо закричал, запрокидывая голову, открывая горло. Хенджин вонзил клыки в его плечо, впрыскивая яд, который заставил тело омеги сжаться в новом оргазме с такой силой, что у Хвана потемнело в глазах. Спазмы были сильнее, чем в первый раз, они сотрясали тело Ли, заставляли его кричать, не сдерживаясь, и Хенджин чувствовал, как член внутри Минхо пульсирует. Минхо выгнулся на кровати, и опустился на покрывало с глухим вздохом. Хвост медленно опал, распластался по простыне пушистой темной полосой, и только самый кончик подрагивал мелкой, едва уловимой дрожью. Ушки, прижатые к голове в момент пика, теперь приподнялись, ловя каждый звук, но глаза оставались закрытыми, а ресницы, влажные от слез, отбрасывали длинные тени на лицо. Хенджин смотрел на него, чувствуя, как член, оставшийся внутри, пульсирует, и яд продолжает распространяться по чужому телу, делая мышцы расслабленными, а кожу невероятно чувствительной к каждому прикосновению. Он мог бы продолжить, войти вторым стволом прямо сейчас, воспользовавшись тем, что Минхо обессилен и не станет сопротивляться, примет все, что ему дадут. Но альфа не сделал этого. Вместо этого он медленно наклонился вперед, опираясь на руки по обе стороны от головы Минхо, и коснулся губами его лба. Кожа была горячей, влажной от пота, и Хенджин чувствовал, как под тонкой кожей бьется ровный пульс, уже не тот бешеный ритм, который гнал кровь по венам несколько минут назад. — Минхо, — прошептал он, касаясь губами переносицы, спускаясь к закрытому веку, собирая языком соленую влагу, которая успела остыть на скуле. — Открой глаза. Омега не ответил, только вздохнул глубже, и Хенджин почувствовал, как мышцы вокруг члена расслабляются еще больше, обволакивая его теплом, которое обещало покой, но альфа знал, что это лишь затишье. Он поцеловал второй глаз, чувствуя, как ресницы щекочут губы, потом спустился к щеке, к уголку губ, к припухшему, искусанному рту, который Минхо так и не разжал до конца, продолжая сдерживать то, что уже не нужно было прятать. — Я здесь, — выдохнул Хван прямо в губы, позволяя дыханию согреть их, почувствовать чужое тепло на своем языке. — Я никуда не ушел. Открой глаза, котенок. Посмотри на меня. Минхо медленно разомкнул веки, и Хенджин увидел его расширенные зрачки, почти полностью поглотившие радужку, все еще не вернувшие человеческий фокус. В них не было ничего, кроме усталости, облегчения и влажного, мерцающего света, который у кошачьих гибридов появлялся после того, как тело получало то, в чем отчаянно нуждалось. Омега смотрел на него, не моргая, и Хенджин видел, как губы шевелятся, пытаясь сложиться в слово, но голос не слушается, отказываясь выдавать даже звук. — Тише, — Хван коснулся его губ подушечкой пальца, чувствуя, как язык Минхо скользит по коже. — Не говори ничего. Просто чувствуй. Он поцеловал его, прижавшись губами к приоткрытому рту, и Минхо ответил с той жадностью, которая не имела ничего общего с течкой. Это был поцелуй человека, который четыре года молчал, не говоря вслух то, что рвалось наружу, потому что боялся, что слова разбудят надежду, а надежда убьет, когда не оправдается. Хенджин чувствовал, как язык омеги сплетается с его раздвоенным кончиком, как пальцы вцепляются в его плечи, царапая кожу, оставляя красные полосы, которые будут болеть, но сейчас он не ощущал ничего, кроме этого рта, запаха и тепла, которое наконец-то перестало быть призраком. Альфа целовал Минхо медленно, вкладывая в каждое движение губ то, что не смог сказать четыре года назад, когда стоял в аэропорту с чемоданом в одной руке и билетом в другой. Целовал так, будто хотел стереть каждый день, когда убеждал себя, что сделал правильный выбор. Губы омеги были припухшими, но Хенджин не обращал на это внимания, проводя языком по нижней, собирая вкус металла, смешанный с солью, и где-то на задворках сознания понимал, что это вкус его возвращения, горький и сладкий одновременно, тот, который он запомнит на всю жизнь. Омега всхлипнул, и Хван почувствовал, как пальцы, вцепившиеся в его плечи, скользят по спине, прижимая ближе, и хвост, до этого неподвижно лежавший на простыне, медленно поднимается и обвивается вокруг его бедер. — Хенджин, — выдохнул Минхо, когда альфа оторвался от его губ, давая возможность вдохнуть. — Ты не исчезнешь? Я не проснусь сейчас, и тебя не будет? — Не исчезну, — Хенджин коснулся губами его шеи, чувствуя, как пульс под кожей учащается, как Минхо запрокидывает голову, открывая горло и позволяя делать все, что альфа захочет. — Я здесь. Омега кивнул, и Хван почувствовал, как мышцы вокруг члена сжимаются, напоминая, что тело еще не насытилось, только начав вспоминать, каково быть наполненным по-настоящему, а не силиконом, который не дышит, не пахнет и не шепчет на ухо слова, от которых хочется плакать. — Хочу больше, — прошептал Минхо с уязвимостью, которую он так долго прятал. — Я хочу чувствовать тебя всего. Чтобы я пах тобой. Чтобы... — Тише, — Хенджин поцеловал его в губы мягко, почти невесомо, прерывая поток слов, которые могли рассыпаться в истерику, если дать им волю. — Я дам тебе все, что ты хочешь. Но сначала я хочу, чтобы ты открылся для меня. Он приподнялся, опираясь на руку, и Минхо вздрогнул, когда член, все еще находившийся внутри, шевельнулся, выходя на долю миллиметра и снова входя. Хенджин смотрел на омегу, лежащего перед ним с разметавшимися по подушке каштановыми волосами, с приоткрытым ртом, с глазами, которые уже начинали фокусироваться, возвращая человеческое выражение, но все еще оставались влажными. — Раздвинь ноги шире, — попросил альфа с мягкой нотой доминирования, которая не терпела возражений, потому что была продиктована заботой, а не желанием властвовать. — Дай мне доступ. Я хочу подготовить тебя как следует. Минхо послушался, и Хенджин видел, как мышцы его бедер напрягаются, преодолевая усталость, как колени разъезжаются шире, открывая то место, где его член входил в разгоряченное влажное тело. Хвост переместился, ложась вдоль бедра, и кончик подрагивал, выдавая напряжение, которое смешивалось с нетерпением. — Вот так, — Хенджин провел ладонью по внутренней стороне, чувствуя, как кожа под пальцами покрывается мурашками. — Ты такой красивый. Ты знаешь это? Ты знаешь, как я скучал по тому, чтобы видеть тебя таким? Раскрытым, ждущим, моим? Омега не ответил, только сжал пальцы на простыне, и Хенджин увидел, как когти впиваются в ткань, рвут ее, потому что слова, которые вертелись на языке, не могли вырваться наружу, застревая в горле, перекрытом комком. Альфа наклонился, поцеловал его в уголок губ, потом в подбородок, спустился к шее, чувствуя, как Минхо открывает самое уязвимое место, отдаваясь полностью. — Я войду пальцем, — прошептал Хван ему в ключицу. — Вместе с членом. Я растяну тебя, чтобы ты мог принять меня. Это будет... много. Но я сделаю это медленно. Я буду ждать, сколько понадобится. Ты позволишь мне? — Да, — выдохнул Минхо, и в этом выдохе было облегчение от того, что Хенджин спрашивает, что он не делает ничего без разрешения, он не тот, кто уехал четыре года назад, приняв решение за двоих. — Делай что хочешь. Тебе можно все. Хенджин почувствовал, как слова вонзаются под ребра, а дыхание перехватывает, и прижался губами к плечу омеги, к тому месту, где остались следы от его клыков, где яд все еще действовал, делая кожу невероятно восприимчивой. Он целовал следы укуса, и чувствовал, как тело омеги под ним расслабляется, как мышцы отпускают, позволяя ему двигаться свободнее. — Я вхожу, — предупредил он, прижимая палец к мокрому кольцу мышц. Минхо вздрогнул, чувствуя давление, но не отстранился, только сжал простыню в руках сильнее. — Дыши, — приказал Хенджин, и когда омега сделал вдох, он начал вводить фалангу, медленно и осторожно, чувствуя, как анус сжимается, пытаясь привыкнуть к новому объему. — Расслабься, котенок. Я не сделаю тебе больно. Я просто хочу, чтобы ты чувствовал меня. Минхо застонал, низко и гортанно, выдавая напряжение, смешанное с нетерпением, которое росло с каждым миллиметром продвижения. Хенджин чувствовал, как его член пульсирует внутри, как палец, входящий рядом, встречает сопротивление, но не останавливается, двигаясь медленно и плавно, давая телу время привыкнуть и раскрыться. — Хорошо, — прошептал он, целуя Минхо в шею, проводя языком по яремной вене. — Ты такой горячий и тугой. Чувствуешь, как мой палец двигается рядом с членом? Я хочу, чтобы ты запомнил это ощущение. Чтобы ты знал, что никто не сможет дать тебе то, что даю я. Ни одна игрушка. Ни один альфа. Только я. Он вошел пальцем до конца, и Минхо выгнулся, издав звук, похожий на мяуканье: высокий, жалобный, который у кошачьих гибридов означал полное, безоговорочное подчинение, смешанное с наслаждением, которое было слишком сильным, чтобы его сдерживать. Хенджин замер, давая время привыкнуть. — Можно двигаться? — спросил он, касаясь губами ушка, и Ли кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Хенджин начал медленно, выводя палец почти полностью и снова вводя, синхронизируя движения с толчками члена, и каждый раз, когда он входил, Минхо выгибался, коротко вскрикивая. Он видел, как член омеги, прижатый к животу, пульсирует, как из головки вытекает смазка, собираясь каплями у основания. Он опустил свободную руку, обхватив ствол Минхо, и омега хныкнул, когда пальцы сомкнулись вокруг головки, и большой провел по уздечке, собирая влагу, которая выступила на уретре. Хенджин двигал рукой в такт толчкам, и каждое движение заставляло тело омеги содрогаться, умоляя без слов. — Хенджин, — выдохнул парень, и в его голосе было столько, что альфа почувствовал, как собственные члены пульсируют сильнее, требуя разрядки, но он сдерживался, не позволяя себе кончить раньше, чем Минхо получит то, что ему нужно. — Хенджин, я... я сейчас. Я не выдержу. Если ты будешь продолжать, я... — Кончай, — прошептал Хван ему в губы, вбирая в себя стон, который вырвался из груди омеги, когда пальцы на его члене сжались сильнее. — Кончай, котенок. Я хочу видеть, как ты теряешь контроль. Минхо с криком излился, запрокидывая голову, и Хенджин вонзил клыки в его плечо, впрыскивая новую порцию яда, который заставил мышцы сжаться вокруг его члена и пальца с такой силой, что у него потемнело в глазах. Спазмы сотрясали тело омеги волна за волной, и Хван чувствовал, как член парня пульсирует в его руке, как сперма вытекает, покрывая пальцы, капая на живот и смешиваясь с потом, который покрывал кожу блестящей, влажной пленкой. Он медленно вынул палец, и Ли всхлипнул, чувствуя пустоту. Хван взял омегу за бедра, приподнимая и меняя угол, чтобы войти глубже. Он двигался плавно, не давая телу время отойти от оргазма, чувствуя, как мышцы расслабляются, становятся податливыми, готовыми принять больше. — Теперь я войду вторым, — пообещал он. — Ты готов, Минхо? Омега кивнул, и Хенджин увидел в его глазах страх, смешанный с желанием. Он наклонился, поцеловал Минхо в губы, мягко, почти невесомо, и почувствовал, как омега отвечает, расслабляясь. — Тогда слушай меня, — прошептал Хван, отрываясь от губ, и посмотрел в глаза омеги, который смотрел на него с такой надеждой, что у него сжалось сердце. — Я войду медленно. Я буду ждать, сколько понадобится. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Ты понял? — Понял, — выдохнул Ли с доверием, и любовью, которую не мог выразить словами, потому что слова были слишком маленькими для того, что он чувствовал. Хенджин вынул член, и Минхо застонал от пустоты, но альфа не дал времени привыкнуть, нависая над ним, прижимаясь грудью к груди, чувствуя, как соски омеги касаются его чешуи, как тело под ним дрожит в ожидании. Он взял себя в руку, направляя оба ствола ко входу, который пульсировал в ожидании, и, встретившись взглядом с парнем, начал входить. Сначала вошел нижний член, тот, что был длиннее, и омега выгнулся, снова начав поскуливать. Хенджин вошел до конца, и Минхо закричал, когда головка коснулась матки, массируя ее, заставляя все тело содрогаться в мелкой, неконтролируемой дрожи. — Тише, — прошептал Хван, целуя его в шею, в ключицу, в грудь, спускаясь к соску, который был твердым, набухшим. Коснувшись его языком, он почувствовал, как омега выгибается, прижимая его ближе и не давая отстраниться. — Тише, котенок. Я еще не вошел полностью. Я только начал. Хенджин двигался медленно, плавно, и каждый миллиметр продвижения заставлял омегу сжимать пальцы на его плечах, оставляя глубокие царапины, которые кровоточили, но альфа не обращал на это внимания, чувствуя только то, как тело под ним раскрывается. — Смотри на меня, — приказал он, когда вошел до конца, и Минхо открыл глаза, которые были полны слез. — Ты чувствуешь меня? Чувствуешь, как я внутри? Как я заполняю тебя? — Ты... ты такой большой, — сдавленно выдохнул омега, потому что каждое движение грудной клетки заставляло мышцы внутри сжиматься вокруг членов Хвана, посылая волны удовольствия. — Я чувствую... я чувствую тебя всего. Ты... — Я заполнил тебя, — Хенджин поцеловал его в губы, не давая договорить, и начал двигаться. Сначала движения были медленными, плавными, и каждый толчок заставлял тело Минхо содрогаться. Хенджин чувствовал, как член омеги пульсирует, как из головки снова вытекает смазка, оставляя влажные пятна на его чешуе, как хвост обвивается крепче, умоляя двигаться быстрее и глубже. Он ускорился, и омега закричал, когда головки членов нашли простату, и каждый толчок посылал волны удовольствия, которые накладывались друг на друга, не давая передышки. Хенджин вбивался в него, и малейшее движение было рассчитанным так, чтобы доставить максимум наслаждения, стереть четыре года одиночества и заполнить пустоту, которую не могли заполнить ни таблетки, ни игрушки. — Хенджин, — Ли мяукнул высоко, жалобно, и в этом звуке было все: и мольба, и наслаждение, и боль, смешанная с восторгом. — Хенджин, я... я снова. Я не могу. Это слишком. Слишком много. Я... — Можешь, — Хенджин наклонился, целуя его в шею. — Ты можешь, котенок. Ты же сильный. Ты выжил четыре года. Ты справишься с этим. Ты примешь меня всего. Ты будешь кончать снова и снова, пока я не скажу, что достаточно. Ты хочешь этого? Хочешь, чтобы я сделал тебя своим? — Хочу, — выдохнул Минхо, смотря на него с отчаянием. — Я хочу твою сперму внутри. Хенджин ускорился, вбиваясь в него с такой силой, что кровать двигалась, ударяясь о стену, и каждый толчок заставлял Минхо выгибаться и кричать, теряя контроль. — Давай, — приказал альфа, и омега кончил с криком, выгибаясь, сжимаясь вокруг членов Хвана с такой силой, что альфа почувствовал, как его собственное тело достигает предела. — Кончай, котенок. Я хочу, чтобы ты запомнил это ощущение. Минхо кончал долго, судорожно, и каждое сокращение мышц выжимало из Хвана ответную пульсацию, заставляя его сжимать зубы. Хенджин замер, чувствуя, как последние спазмы оргазма стихают, как тело под ним расслабляется, становясь тяжелым и податливым. Члены, все еще находившиеся внутри, пульсировали в такт замедляющемуся сердцебиению, и каждое сокращение мышц омеги отзывалось в них вибрацией, которая заставляла Хвана выдыхать, сдерживая желание начать все заново. Но омега не дал ему времени на раздумья. — Нет, — выдохнул Минхо требование, продиктованное голодом, который он не мог утолить. — Не останавливайся. Я не закончил. Я только начал. Пальцы вцепились в ягодицы Хенджина, когтями впиваясь в кожу, притягивая его ближе и не давая выйти. Мышцы омеги сжались вокруг членов, Минхо уже двигал бедрами, насаживаясь, и каждое движение было жадным, отчаянным, продиктованным инстинктом, который требовал одного: быть наполненным, взятым, использованным. — Трахни меня, — прорычал Ли с нетерпением, смешанным с яростью от того, что Хенджин посмел остановиться. — Трахни меня так, чтобы я забыл, как меня зовут. Чтобы я помнил только твое имя. Чтобы я чувствовал тебя внутри еще неделю. Я хочу, чтобы ты вошел в меня вторым. Сейчас. Не смей больше ждать. Хенджин посмотрел на него сверху вниз, на потемневшие глаза, горевшие диким первобытным пламенем, которое у кошачьих гибридов означало одно: омега на пике течки, и он не примет отказа. — Ты уверен? — спросил альфа, хотя ответ знал еще до того, как задал вопрос. Минхо закинул ноги ему на плечи, и его пальцы скользнули вниз, раздвигая ягодицы, показывая то место, где член Хенджина все еще находился внутри, и где должен был войти второй. Кожа вокруг была влажной, блестящей от смазки, которая стекала по промежности. — Видишь? — выдохнул Минхо с нетерпением. Хенджин не мог больше сопротивляться. Он ввел второй член, тот, что был короче, но шире, и Минхо заскулил, принимая новый объем и растягиваясь до предела. — Да, — прошипел омега. — Заполни меня. Я хочу, чтобы ты оттрахал меня так, чтобы я не мог ходить после этой ночи. Я хочу, чтобы ты коснулся меня там. Альфа вошел, и Минхо закричал, когда головки обоих членов уперлись в стенку матки, массируя ее, посылая волны удовольствия, которые сотрясали все тело. Альфа замер, чувствуя, как мышцы внутри сжимаются, требуя продолжения. — Двигайся, — заскулил омега. — Не смей останавливаться. Трахай меня. Трахай меня так, как ты хотел трахать все эти четыре года. Сильнее. Глубже. Жестче. Я хочу чувствовать каждый твой сантиметр. Я хочу, чтобы ты оставил след внутри меня. Хенджин зашипел, снова начав вбиваться в Минхо, и каждый толчок заставлял омегу мяукать. Головки членов скользили по стенкам, массируя простату, которая была набухшей, чувствительной, и каждое касание заставляло мышцы сжиматься. — Да, — выдохнул омега. — Вот так. Трахай меня так, чтобы я кончал снова и снова. Я хочу, чтобы твое семя было во мне. Я хочу котят от тебя. Слова ударили Хенджина под дых с такой силой, что он замер на секунду, но Минхо не дал ему остановиться, вцепляясь пальцами в его ягодицы, заставляя двигаться. — Ты слышал меня, — прорычал омега. — Я хочу носить под сердцем твоих детей. Я хочу, чтобы ты оставил во мне узел и чувствовать, как он растет внутри меня и связывает нас. Хенджин почувствовал, как у основания членов начинает пульсировать, как кожа набухает, готовясь к образованию узла, который у змеиных гибридов формировался в момент наивысшего возбуждения, чтобы удерживать омегу, не давая семени вытечь и увеличивая шансы на зачатие. У змей не было узлов в том смысле, как у волчьих или псовых гибридов, но природа наделила его другим механизмом: основание членов расширялось, становилось твердым, и когда он входил до конца, это расширение оказывалось внутри, распирая мышцы, не давая выскользнуть, пока спазмы не стихали. — Ты хочешь узел? — прошипел он с таким голодом, что Минхо вздрогнул. — Ты хочешь, чтобы я связал нас? Чтобы ты не мог двигаться, пока мое семя заполняет тебя? Чтобы ты лежал подо мной, чувствуя, как я пульсирую внутри тебя, как мое семя вытекает, смешиваясь с твоей смазкой? — Да, — выдохнул омега с надеждой. — Сделай это, свяжи нас. Я хочу чувствовать, как ты расширяешься. Я хочу твоих котят. Я хочу, чтобы они были похожи на тебя. Хенджин ускорился, вбиваясь в Минхо с такой силой, что тот отчаянно закричал. Он целовал его шею, покусывая и посасывая, оставляя темные следы, которые будут напоминать омеге об этой ночи. Он спустился к ключицам, к груди, к соскам, которые были твердыми, набухшими, и взял один в рот, втягивая, играя с ним языком, обвивая раздвоенным кончиком. Ли выгибался под ним, вцепляясь пальцами в его волосы, прижимая ближе, не давая отстраниться, и каждое движение языка заставляло его сжиматься вокруг членов. — Хенджин, — взмолился омега. — Хватит дразнить. Я хочу чувствовать твой узел. Хенджин оторвался от его груди, посмотрел в глаза Минхо, которые были влажными, расширенными, полными желания и нетерпения, и улыбнулся, обнажая клыки, с которых капал яд, пахнущий так остро, что омега втянул носом воздух, чувствуя, как голова кружится от одного только запаха. Он выпрямился, взял Минхо за бедра, приподнимая их выше, и подложил под поясницу подушку, сгибая ноги в коленях так, что они почти касались груди, делая доступным для самого глубокого проникновения. Ли не сопротивлялся, раздвигая ягодицы руками, показывая то место, где члены Хенджина входили в его тело, распирая. — Смотри, как я раскрываюсь для тебя, — выдохнул омега. — Мое тело принимает тебя. Как я хочу, чтобы ты сделал мне котят. У альфы перехватывало дыхание от того, что он видел. Минхо так откровенно предлагал себя, что он задрожал от желания оттрахать омегу до трясущихся коленей. — Хватит смотреть, — выдохнул омега. — Я не для того дразню тебя, чтобы ты любовался. Хенджин усмехнулся, чувствуя, как внутри разгорается огонь, которому больше не нужно было сдерживаться. Четыре года воздержания, четыре года, когда он прикасался только к себе, закрывая глаза и представляя этот момент. Осторожность, которая удерживала его на грани, рассыпалась в прах. — Скажи, как хочешь, — прошипел он, нависая сверху и входя одним мощным толчком до самого основания. Минхо вскрикнул, когда головки обоих членов врезались в простату, и этот крик был таким сладким, что Хенджин почувствовал, как по позвоночнику пробегает электрический импульс. Ногти впились в спину, оставляя глубокие царапины, и боль от них смешивалась с наслаждением, делая его острее, ярче и реальнее. — Вот так, — выдохнул Минхо, запрокидывая голову. — Трахай меня. Я хочу, чтобы ты забыл, что значит быть нежным. Хенджин не заставил его просить дважды. Он вышел почти полностью, оставляя внутри только головки, чувствуя, как мышцы омеги сжимаются, пытаясь удержать его, и снова жестко вошел до самого основания. Смазка, которой было так много, что она покрывала бедра Минхо, сделала скольжение легким, и каждый толчок сопровождался влажным звуком, который заполнял спальню вместе со стонами. — Сильнее, — нетерпеливо ахнул Минхо. — Знаю, — Хенджин наклонился, впиваясь губами в его шею, и аккуратно вонзая клыки, чтобы обездвижить гибрида. Он водил языком по коже, чувствуя под губами соленый вкус пота, смешанный с запахом феромонов, от которых у него кружилась голова. Альфа вбивался в него снова и снова, чувствуя, как простата пульсирует под ударами головок. — Хочешь, чтобы я кончил в тебя? — отстранившись, прошептал Хенджин прямо на ушко, и его раздвоенный язык коснулся раковины, проникая внутрь. — Хочу принять каждую каплю твоего семени, — выдохнул омега, поднимая бедра навстречу каждому толчку. — Ну же, наполни меня... — А если я хочу, чтобы ты кончил первым? — Хенджин замедлился, дразня, входя медленно, почти выходя и снова погружаясь, чувствуя, как мышцы Минхо сжимаются, пытаясь удержать его внутри. — Тогда заставь меня, — Ли приподнялся на локтях, встречаясь с ним взглядом, и в расширенных зрачках горело такое нетерпение, что Хенджин не выдержал. Он накрыл его рот поцелуем, врываясь языком, обвивая раздвоенный кончик вокруг языка омеги, посасывая, и Минхо застонал в его губы, теряя контроль. Хенджин чувствовал, как его слюна смешивается со слюной омеги, как яд, который все еще выступал на кончиках клыков, попадает в рот Минхо, заставляя его сходить с ума. Альфа ускорился, вбиваясь в него жестко, глубоко, и каждое движение заставляло тело омеги трястись. Его рука снова начала двигаться по члену Минхо, и теперь он не дразнил, сжимая пальцы у головки каждый раз, когда проходил по уздечке, и омега кричал, не в силах сдерживаться. — Кончай, — прошипел Хенджин приказом, от которого у омеги перехватило дыхание. — Заставь, — выдохнул Минхо, и вызов в его голосе подхлестнул альфу сильнее любого афродизиака. Хенджин вжался в него, меняя угол, ища ту точку, которая заставляла Минхо выгибаться, и когда нашел, принялся вбиваться в нее снова и снова, не давая прийти в себя. Каждый толчок заставлял головки членов давить на матку, массировать, доводить до исступления, и омега снова кричал, не сдерживаясь. — Хенджин, — выдохнул омега. — Я сейчас. Не останавливайся. — Не собирался, — прошипел альфа, делая особенно резкое движение. Минхо кончил с криком, выгибаясь, сжимаясь вокруг членов Хенджина, и семя ударило в ладонь альфы, покрывая его пальцы, запястье, живот Минхо, смешиваясь со смазкой, которая все еще вытекала из переполненного отверстия. — Так хорошо, — прошептал Минхо, когда первые спазмы начали стихать, и его голос был счастливым. — Я хочу чувствовать, как ты кончаешь в меня. Хенджин ощущал, как основание членов набухает, формируя узел, чтобы удерживать омегу, не давая семени вытечь. Он вбивался в Минхо, и каждый толчок заставлял узел расширяться все больше, распирая мышцы, и омега всхлипывал в голос. — Да, — выдохнул Минхо, обвивая ногами талию Хенджина, притягивая его ближе. — Повяжи меня. Я хочу чувствовать, как ты расширяешься внутри. Хенджин вошел до конца, и узел окончательно сформировался, распирая мышцы, не давая ни выйти, ни двинуться. Минхо закричал, когда давление стало почти болезненным, смешанным с наслаждением, и Хенджин, не выдерживая больше, кончил в него, заполняя горячими толчками семени. Он кончал долго, и каждое сокращение выжимало из него новую порцию, которая заполняла Минхо, заставляя плоский живот немного округлиться. Омега застонал, его член дернулся, выдавая еще одну, меньшую волну оргазма, которая прокатилась по телу, заставляя пальцы вцепляться в спину Хенджина. Узел пульсировал, удерживая их вместе, не давая вытечь ни капле, и Хенджин медленно опустился на Минхо, чувствуя, как тело омеги под ним расслабляется. — Вот теперь хорошо, — выдохнул Минхо, и в его голосе слышалась улыбка, которую Хенджин чувствовал губами, прижимаясь к его шее. — Тебе всегда мало, — хрипло усмехнулся альфа, целуя соленую от пота кожу, проводя языком по следам укусов, которые он оставил. — С тобой да, — омега провел пальцами по его спине, и прикосновение было нежным, контрастируя с теми следами, что остались от когтей. — Потому что я ждал четыре года. Теперь буду брать свое. Хенджин поднял голову, встречаясь с ним взглядом, и утонул в этих счастливых глазах, таких родных, что у него перехватило дыхание. Через пятнадцать минут узел начал медленно спадать, и он почувствовал, как мышцы омеги расслабляются, как члены скользят наружу, и семя, наконец, начинает вытекать, смешиваясь со смазкой, оставляя влажные пятна на простыне. Минхо всхлипнул, чувствуя пустоту, которая наступила после того, как его покинули, но Хенджин не дал времени на это, опускаясь рядом, прижимая его к себе. — Бери, — прошептал он, нежно целуя Ли в губы, вкладывая в этот поцелуй все, что не мог сказать словами. — Сколько хочешь. Он оторвался от губ, спускаясь к животу, целуя каждый миллиметр кожи, оставляя влажные дорожки, которые подсыхали на воздухе, стягивая кожу. Он дошел до болезненно возбужденного члена Минхо, и провел языком по всей длине, от основания до уздечки, собирая капли, которые выступили из уретры. Минхо захныкал, когда язык обвился вокруг головки, и губы сомкнулись, втягивая его в рот. Но Хенджин не остановился на этом. Кончик языка, тонкий, чувствительный, скользнул в уретру, проникая внутрь, и Минхо забился под ним, скуля, мяукая, теряя контроль от этого вторжения, которое было таким чувственным, что он едва мог собрать слова в предложения. — Хенджин, — взмолился омега. — Хенджин, что ты делаешь? Это... это слишком. Это слишком чувствительно. Я... я не выдержу. Я... — Выдержишь, — прошептал Хенджин, отрываясь от его члена на секунду, и в его голосе было столько уверенности, что Ли не мог не поверить. — Ты выдержишь, котенок. Ты выдержишь все, что я с тобой сделаю. Хочешь, чтобы я довел тебя до исступления? Чтобы ты кончил от того, как мой язык проникает в тебя? — Да, — омега жалобно мяукнул. — Я хочу, чтобы ты был во мне везде. Я хочу, чтобы ты заполнил меня всего. Хенджин вернул его член в рот, и кончик языка снова проник в уретру, двигаясь медленно, плавно, исследуя и дразня. Минхо выгибался под ним, вцепляясь пальцами в простыни, хлестая хвостом по кровати, и каждое движение языка заставляло его сжиматься вокруг пустоты. Хван чувствовал, как член омеги пульсирует в его рту, как смазка вытекает, смешиваясь со слюной, как тело под ним напрягается, приближаясь к разрядке. Он ускорил движения, и Минхо закричал, кончая, выгибаясь и теряя контроль. Семя ударило в горло, и Хенджин проглотил, не отрываясь, продолжая ласкать, пока спазмы не начали стихать. Он оторвался от его члена, облизал губы, чувствуя вкус смазки, смешанной с ядом и семенем, и посмотрел на Минхо, который лежал перед ним, обессиленный и истекающий. Но он знал, что пройдет лишь несколько минут, прежде чем омега снова набросится на него.

***

Минхо сидел на кухне, поджав под себя ногу, и сжимал ладонями горячую чашку с кофе, чувствуя, как пар поднимается к лицу, делая воздух влажным. Он смотрел на Хенджина, который стоял у зеркала в прихожей, собирая длинные черные волосы в хвост, и не мог отвести взгляда. Потому что за эти два дня, которые растянулись в бесконечность, наполненную жаром, потом, криками и прерывистым шепотом в темноте, омега успел забыть, как Хван выглядит в одежде. Как двигается, когда не торопится войти в него, как перекатываются мышцы под тонкой тканью рубашки, когда он поднимает руки, зачесывая пряди назад. Два дня. Минхо считал оргазмы, смену поз, моменты, когда бывший выходил из него, чтобы принести воду, еду, мокрые полотенца, и возвращался, снова входя, заполняя, и делая так, что мир сужался до размеров этой спальни. Яд альфы, который Хван впрыскивал ему, сделал свое дело: течка, которая должна была длиться еще несколько дней, стихла, оставив после себя только глухую, тянущую усталость в мышцах и непривычную пустоту в голове. Не ту, от которой хотелось выть, а которая позволяла просто сидеть, пить кофе и смотреть, как Хенджин собирается на конференцию. Он чувствовал себя лучше, чем за четыре года. Запахи вернулись и сейчас он чувствовал все: горечь кофе на языке, свежесть мяты из геля для душа, которым пользовался Хван, и свой собственный запах, переплетенный с запахом альфы так плотно, что невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. Это пугало и успокаивало одновременно, потому что четыре года он пах только собой, острым, горьковатым запахом омеги, который таблетки делали блеклым, почти неразличимым. А теперь он снова пах ими. Минхо сделал глоток кофе, обжигаясь, но не чувствуя боли, потому что все его внимание было приковано к Хенджину. Парень закончил собирать волосы, перетянул их черной резинкой, и хвост, тяжелый, блестящий, упал на спину, касаясь лопаток. Хван поправил воротник рубашки, в которой он, наверное, будет выступать перед учеными, рассказывать о своих исследованиях, о том, что четыре года строил карьеру в Америке, чтобы потом... что? Чтобы вернуться? Чтобы стоять сейчас в прихожей этой квартиры, застегивая манжеты, и смотреть на Минхо так, будто ничего важнее в мире не существует? Ли поймал себя на том, что смотрит на руки Хенджина. На чешую, которая блестела на запястьях, переливаясь в утреннем свете, пробивающемся сквозь кухонное окно. Чешуя была темнее, чем обычно, два дня непрерывной близости сделали ее почти черной, с едва уловимым фиолетовым отливом, и Минхо знал, что это значит. Его собственные феромоны сделали это с альфой, пометили его так же, как яд Хвана пометил его самого. Он провел пальцем по краю чашки, чувствуя, как когти, которые он не успел спрятать после пробуждения, царапают керамику, и подумал о том, что два дня назад он был готов убить Хенджина за то, что тот забрал его таблетки. А сейчас он сидел в его футболке, пропитанной запахом альфы, и Минхо надел ее утром, потому что своя была где-то в спальне, а эта пахла домом. Домом. Он назвал это словом, от которого у него свело желудок, и сделал еще глоток кофе, надеясь, что горечь заглушит то, что поднималось внутри. Четыре года он называл эту квартиру по-другому: крепостью, убежищем, клеткой. Все, чем угодно, только не домом, потому что дом это место, где тебя ждут, а его никто не ждал. До вчерашнего дня. До того момента, когда он проснулся от того, что Хенджин целовал его плечо, бормоча что-то неразборчивое, и понял, что они снова займутся любовью, потому что тело альфы было твердым, горячим, прижатым к его спине, и потому что он сам хотел этого, хотел, даже когда думал, что больше не может, что сил нет, а мышцы отказываются слушаться. Они трахались почти непрерывно. Минхо усмехнулся собственным мыслям, и усмешка вышла кривой, потому что слово «трахались» не вмещало того, что было между ними. Это было возвращение, узнавание заново. Это было то, как Хенджин водил пальцами по его хвосту, вылизывал основание, пока Ли не начинал кричать в подушку, и то, как он потом держал его, когда судороги оргазма стихали, и шептал что-то на ухо, отчего хотелось плакать, но Минхо не плакал, потому что кошки не плачут, когда их любят. Они мурлычут. И он мурлыкал. Впервые за четыре года. Хенджин повернулся от зеркала, и Минхо увидел, как солнечный свет падает на его лицо, высвечивая скулы, уголки глаз, линию губ, которые два дня целовали каждый сантиметр его тела. Он смотрел, как ткань рубашки натягивается на плечах, как мышцы перекатываются под ней, когда Хван поднимает руку, чтобы поправить воротник, как чешуя на шее переливается, откликаясь на его взгляд. И Минхо подумал, что никогда, даже в лучшие их времена, четыре года назад, он не смотрел на Хенджина так, как сейчас. Будто боялся, что если отвернется, тот исчезнет. Растворится в воздухе, как и четыре года назад, оставив после себя только пустоту. Хенджин застегнул последнюю пуговицу и подошел к кухне. Минхо проследил за ним взглядом, чувствуя, как сердце начинает биться чаще, хотя, казалось бы, за эти два дня он должен был привыкнуть к его присутствию, которое заполняло собой все пространство. Но привыкнуть не получалось. Каждый раз, когда Хван входил в комнату, Ли замирал, как зверек, который заслышал шаги хозяина, и в этом замирании было ожидание, напряжение, и надежда. Альфа остановился напротив него, опершись рукой о столешницу, и Минхо почувствовал, как запах окутывает его, проникает под кожу, заставляет мышцы расслабляться, несмотря на то, что сердце колотится в горле. Хенджин смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде было что-то, от чего Ли захотелось прижать ушки к голове и зажмуриться, но он не сделал этого, потому что четыре года учился не прятаться, смотреть в лицо тому, что причиняет боль. И сейчас он хотел смотреть, запомнить каждую секунду, прежде чем Хван уйдет на свою конференцию, оставив его одного в этой квартире на еще четыре года или навсегда. — Я заказал тебе еду, — сказал Хенджин, и Минхо услышал в этом голосе то, от чего у него пересохло во рту: заботу, нежность, и еще что-то, что он боялся назвать, потому что если назовет, то это может исчезнуть, как исчезают сны, когда просыпаешься. — Привезут через час. Курица, рис, суп. И те десерты, которые ты любишь. С зеленым чаем. Ли моргнул, не понимая, о чем он говорит, потому что мысли были заняты другим. А потом до него дошло, и он посмотрел на стол, где стояла чашка с кофе, и увидел, что на столешнице, рядом с кофеваркой, которую он купил уже после отъезда Хенджина, стоит телефон альфы, а на экране список заказов из доставки. В этом списке были блюда, которые он заказывал, когда они жили вместе, четыре года назад, и которые перестал заказывать, когда остался один, потому что готовить на одного было бессмысленно, а заказывать больно. — Я не голоден, — хрипло сказал Минхо, потому что два дня криков сделали свое дело, и потому что комок, застрявший в горле, не давал говорить нормально. — Ты мог бы не... не заказывать столько. Я один не съем. Это на неделю. — Съешь, — Хенджин пожал плечами, и движение было таким непринужденным, таким обычным, будто он заказывал еду для Минхо каждый день. Будто не было этих четырех лет, будто они вчера проснулись в этой же квартире, и он сказал: «Котенок, что будешь на завтрак?», а Минхо, свернувшись клубком на его груди, пробормотал что-то неразборчивое, и они заказали доставку, потому что в холодильнике была только вода и йогурты. — Ты два дня почти не ел. Только пил воду и те куски, которые я в тебя запихивал, пока ты не отключался. Организму нужно восстановиться. Течка закончилась, но тело еще слабое. Тебе нужно есть и спать. Много спать. Я вернусь вечером, проверю, чтобы ты поел. Минхо хотел сказать что-то едкое, что-то, что вернуло бы их на привычную территорию, где он был независимым, самодостаточным, ни в ком не нуждающимся, но слова не пришли. Вместо этого он смотрел, как Хенджин отошел и надел пиджак. Ли увидел, как ткань облегает его плечи, сужаясь на талии, и Ли почувствовал, как собственный хвост, лежавший на сиденье стула, дернулся, откликаясь на движение. Хенджин повернулся к нему, и Минхо успел отвести взгляд, притворяясь, что допивает кофе, хотя чашка была почти пуста, а кофе давно остыл, превратившись в горькую, противную жижу, которую пить было невозможно. Он услышал мягкие шаги, почти бесшумные, как у всех змеиных гибридов, когда они не хотят, чтобы их слышали, и поднял голову, встречаясь с Хваном лицом к лицу. Альфа стоял так близко, что Минхо чувствовал тепло его тела, запах, который два дня назад врывался в легкие, когда он прижимал лицо к его шее, требуя, умоляя, чтобы Хван не уходил. — Я приехал на эту конференцию, чтобы перевестись в Сеул, — вдруг сказал Хенджин. Минхо замер. Чашка в его руках дрогнула, и несколько капель кофе плеснулось на край, скатились по керамике, упали на футболку, оставляя темные, быстро расползающиеся пятна. Он смотрел на Хенджина, и в голове было пусто, как в спальне, когда он остался один, как в те ночи, когда он просыпался и рядом никого не было, как в те дни, когда глотал таблетки, чтобы не чувствовать. А потом пустота начала заполняться словами, которые Хван сказал, и смысл, тяжелый, почти неподъемный, опускался в сознание, как камень, брошенный в воду. — Что? — спросил он чужим, высоким голосом, срывающимся на шепот. В груди клубились недоверие, надежда, страх, что он ослышался, что это сон, что Хван сейчас усмехнется и скажет: «Шучу, котенок, у меня там лаборатория, гранты, диссертация», и уйдет, оставив его одного. — Что ты сказал? — Я приехал на эту конференцию, чтобы перевестись в Сеул, — повторил Хенджин. — Университет, где я работаю в Америке, имеет партнерские программы с Сеульским. Я подал документы на перевод полгода назад. Меня утвердили. Конференция только формальность, заключительный этап. После нее я получаю направление и переезжаю окончательно. Минхо смотрел на него, и время для него остановилось, растянулось, превратилось в тягучую, вязкую субстанцию, в которой не было ничего, кроме этого человека, стоящего перед ним в белой рубашке и черном пиджаке, с глазами, в которых отражался утренний свет, делая их золотистыми. Полгода назад. Он подал документы полгода назад. Когда Ли сидел в этой квартире, пил таблетки, вставлял в себя игрушки, представляя, что это Хван, и ненавидел себя за это. Когда он думал, что альфа забыл его, вычеркнул из жизни, нашел кого-то другого, в Америке, в лаборатории, среди коллег, которые пахли по-другому, которые не были им. А Хван все это время знал, что вернется. Знал, что будет стоять на этой кухне, смотреть на него и говорить эти слова. Знал и не сказал. Не написал. Не позвонил. Потому что, наверное, боялся, что если скажет, то не выдержит, сорвется, прилетит раньше, бросит все, как бросил четыре года назад. — Ты... — Минхо сглотнул, чувствуя, как горло сжимается, как слова, которые он хотел сказать, застревают где-то в груди, превращаясь в ком. — Ты не сказал. Ты не... ты мог сказать. Когда... когда приехал. В тот вечер. Когда я... когда я набросился на тебя. Ты мог сказать, что... что остаешься. Что не... что не уедешь снова. Но ты не сказал. Ты... ты позволил мне думать, что... что ты просто... что ты приехал на конференцию, что ты уедешь, что я снова останусь один. Ты позволил мне... Он не договорил, потому что голос сорвался, и Минхо почувствовал, как к глазам подступают слезы. Омега не мог их остановить, потому что четыре года закончились, потому что Хван сказал, что остается, потому что он больше не один и может плакать, быть слабым. Может быть тем, кем он был до того, как научился выживать в одиночку. — Я не мог сказать, — Хенджин опустился перед ним на корточки, и Минхо увидел его лицо так близко, что мог разглядеть каждую чешуйку на его скулах. — Я не мог сказать тебе в тот вечер, ты бы не поверил. Или поверил бы, а потом подумал, что я говорю это из жалости, потому что увидел таблетки и испугался. Ты был в течке, и слова не имели значения, важно было только то, что я делал, как я касался тебя и заполнял. Слова бы разрушили это. Слова бы заставили тебя думать, что я говорю их, потому что хочу тебя, а не потому, что я... потому что я... Он замолчал, и Минхо видел, как чешуя на его шее темнеет, как он сглатывает, выдавая волнение. Ли смотрел на него, на этого человека, который четыре года назад уехал, оставив его одного, и который сейчас стоял перед ним на коленях в его кухне, в белой рубашке, которую он надел для конференции, и понял, что больше не не может злиться. Потому что злость кончилась там, в спальне, когда Хван вошел в него двумя членами, заполнил так, как он не был заполнен никогда, и шептал на ухо влюбленные глупости. Потому что злость кончилась, когда он проснулся утром, чувствуя, как чешуя касается кожи, как альфа дышит в затылок, и понял, что не хочет просыпаться без этого тепла. — Хван, — сказал он тихо, зная, что альфа слышит, потому что уши змеиных гибридов были так же чувствительны, как у кошачьих, и потому что Хенджин смотрел на него так, будто от каждого слова зависела его жизнь. — Ты... ты правда остаешься? Не... не на ночь, не на неделю, не на... не на время течки. Ты... ты переезжаешь? В Сеул? Насовсем? — Насовсем, — Хенджин решительно кивнул. — Я уже нашел квартиру, недалеко от университета. Но я... я надеялся, что ты... что мы... что ты позволишь мне быть рядом. Не в этой квартире, если ты не хочешь. Я понимаю, что четыре года... что ты привык быть один, что у тебя своя жизнь, свои планы. Я не требую, чтобы ты... чтобы мы сразу... я просто хочу быть рядом. Чтобы ты знал, что я здесь. Что я не уйду. Что я... что я люблю тебя. Любил все эти четыре года. И буду любить, сколько бы ни прошло. Ли смотрел на него, и слова, которые Хван говорил, падали в тишину кухни, как капли дождя в сухую землю, и земля, которая четыре года была пустой, выжженной, мертвой, впитывала их, оживая. Он чувствовал, как слезы текут по щекам, и не вытирал их, потому что не хотел прятаться, делать вид, что ему не больно, не страшно, не радостно. Он плакал, и Хенджин смотрел на него, не пытаясь остановить, не говоря, что кошки не плачут. Потому что Хван знал: кошки плачут, просто они делают это тихо, беззвучно, когда никто не видит. А сейчас Минхо позволял ему видеть. — Ты... — омега сглотнул. — Ты идиот, Хван. Полный идиот. Ты мог... ты мог сказать мне раньше. Ты мог не... не заставлять меня думать, что... что ты уедешь. Что я снова останусь один. Ты мог... — Мог, — Хенджин кивнул, и в его голосе не было оправдания. — Я мог. Но я боялся. Боялся, что ты не захочешь меня видеть. Что ты скажешь уйти. Что ты... что ты уже забыл меня. Что у тебя кто-то есть. Я не знал, что ты... ждал. Что ты пил эти таблетки. Что ты покупал игрушки, которые... были похожи на меня. Я не знал и боялся узнать. Боялся, что если приеду и увижу, что ты счастлив без меня, я... я не выдержу. Это эгоистично, я знаю. Но я не... я не мог. Минхо смотрел на него, и в груди у разливалось что-то теплое, тяжелое, что-то, что не было ни злостью, ни обидой, ни тем, что можно было назвать одним словом. Это было всем, что он не сказал, всем, что он похоронил в себе, убеждая себя, что он справится, что он сильный, что ему никто не нужен. Он ошибался, он был нужен Хвану. И Хван был нужен ему. И сейчас, когда альфа смотрел в его глаза с болью и надеждой, Минхо понял, что больше не хочет быть сильным и независимым. Не хочет быть один. — Хенджин, — сказал он тихо, но твердо, потому что принял решение, от которого не собирался отступать. — Ты... идиот. Но ты... ты мой идиот. И я не хочу, чтобы ты снимал квартиру. Я хочу, чтобы ты был здесь, со мной. Потому что это... это наша квартира. Всегда была. Даже когда тебя не было. Даже когда я... думал, что ты не вернешься. Это была наша квартира. И я хочу, чтобы ты был здесь. Чтобы мы жили вместе как раньше. Только лучше, потому что теперь я знаю, что... что ты вернешься. Что ты... ты любишь меня. И я... я люблю тебя. Хенджин смотрел на него, и Минхо видел, как чешуя на его лице темнеет, как глаза, золотистые в утреннем свете, становятся влажными, как он сглатывает, пытаясь справиться с тем, что поднимается внутри, и Ли понял, что Хван плачет. Не плакал четыре года, не плакал, когда уезжал, не плакал, когда сидел в Америке, глядя в потолок, не плакал, когда летел обратно, не зная, застанет ли его. Сейчас он плакал, и слезы текли по его щекам, и Минхо потянулся к нему, вытирая эти слезы пальцами, чувствуя, как чешуя под его руками вибрирует, как альфа прижимается лицом к его ладони, ища того, чего был лишен четыре года. — Я люблю тебя, — сбивчиво сказал Хенджин. — Я люблю тебя, Минхо. Я всегда любил. И я больше никогда не уйду. Никогда. Обещаю. Минхо наклонился вперед, прижимаясь губами к его губам, чувствуя, как соленый вкус слез смешивается с горьким вкусом яда, как чешуя Хвана касается его кожи, и в этом поцелуе было все, что они не сказали за четыре года, все, что они прятали, подавляли, забывали, и что сейчас, когда они были вместе, вырвалось наружу. Когда они оторвались друг от друга, Хенджин посмотрел на часы, и Минхо увидел, как его лицо меняется от осознания, что есть конференция и люди, которые ждут его там, в том мире, который не имеет значения, не сейчас, когда они только что нашли друг друга. Но он знал, что Хван должен идти, что это его работа, то, ради чего он уезжал четыре года назад, и то, ради чего вернулся сейчас. — Иди, — тихо сказал Минхо. — Иди на свою конференцию. Расскажи им о своих молекулах. А я... я буду ждать. Я съем всю еду, которую ты заказал. Я высплюсь. Я... я буду ждать тебя. Хенджин посмотрел на него, и в его глазах было столько любви, благодарности и надежды, что у Минхо перехватило дыхание. Он поднялся с колен, поправил пиджак, и Ли увидел, как он снова становится тем Хваном, который будет выступать перед учеными, рассказывая о своих исследованиях. Но в его глазах было что-то еще, что-то, что не имело отношения к науке, что-то, что было только для Минхо, что-то, что говорило: я вернусь. Потому что ты мой дом. — Я приду вечером, — сказал Хенджин. — Мы поужинаем. И потом... потом будем делать то, что захотим. Спать. Или... или не спать. Как ты захочешь. Минхо усмехнулся, и усмешка вышла кривой, но в ней не было горечи, только нежность и обещание того, что они будут делать все, что захотят, и никто не заставит их расстаться снова. Он кивнул, не доверяя голосу, и Хенджин наклонился, поцеловал его в губы и выпрямился. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя, Минхо. И я вернусь. Обещаю. Минхо смотрел, как дверь закрывается, оставляя его одного с запахом альфы, который все еще витал в воздухе, и чувствовал, как внутри него разливается что-то теплое, тяжелое, что-то, что не было ни грустью, ни одиночеством, ни тем, что он чувствовал четыре года, когда Хван уходил. Это было спокойствие. Знание, что парень вернется. Омега поставил чашку в раковину, прошел в спальню и лег на кровать, чувствуя, как простыни, пропитанные запахом Хвана, обволакивают его, как хвост обвился вокруг подушки, как тело, измотанное двумя днями непрерывной близости, требует отдыха. И засыпая, он улыбнулся той улыбкой, которую не дарил никому четыре года, той, которая была только для Хвана, той, которая говорила: я жду. Я всегда жду. Потому что ты мой дом. И я твой дом. И мы больше никогда не будем одни.