Не Фред

«Дорогой Фред,

Я не знаю, зачем вообще пишу это письмо. Ты его не прочитаешь, я это прекрасно понимаю. Наверное, просто потому что иногда слишком много всего остаётся в голове, и если не попытаться это куда-то деть, оно начинает давить всё сильнее и сильнее.

В Норе продолжает кипеть жизнь. По крайней мере, внешне. Молли всё так же готовит, зовёт всех к столу, пытается занять себя делами. Рон рядом, Джинни рядом, Гарри тоже часто приходит. Все на месте, всё как будто на своих местах, но это не то же самое, и мы все это понимаем, просто не говорим вслух. Стало тише, чем раньше — просто никто больше не разряжает обстановку так, как это делал ты.

Я тоже прихожу. Помогаю, разговариваю, делаю всё, что от меня ожидают. И, наверное, со стороны это выглядит так, будто я справляюсь. В каком-то смысле это даже правда. Я больше не замираю каждый раз, когда слышу твоё имя, не возвращаюсь мыслями туда, где всё ещё можно было что-то изменить. Я научилась держаться. Это, кажется, единственное, что у меня сейчас получается лучше всего.

Но есть вещи, с которыми это не работает.

Я не знаю, как это правильно сказать, и, честно, не уверена, что должна вообще об этом писать. Просто иногда ловлю себя на мысли, что жду чего-то, чего уже не может быть. Как будто если обернуться в нужный момент, всё окажется как раньше. Это длится секунду, не больше. Потом проходит. И каждый раз становится… неприятно, потому что я понимаю, что это не просто воспоминание.

Я понимаю больше, чем хотела бы, и от этого мне становится только больнее.

Ты бы, наверное, сказал что-нибудь в своём репертуаре. Что-нибудь дурацкое, но в итоге всё равно попал бы в точку. Или начал бы шутить не к месту, и я бы разозлилась, а потом стало бы легче. Сейчас этого нет. И я не знаю, чем это заменить.

Я не уверена, что справляюсь, а если и да, то не знаю правильно ли сделаю это. Но я хотя бы пытаюсь не делать ничего, о чём потом пожалею. Это, наверное, уже что-то.

Это письмо тоже, скорее всего, ничего не значит. Просто слова, которые некуда больше деть.

Я просто хотела сказать, что…

иногда я забываю, что это не ты.

Навечно твоя Гермиона»

***

Гермиона избегала Джорджа. Сначала это не выглядело чем-то осознанным или намеренным. Она продолжала приходить в Нору, отвечать на письма, помогать Молли на кухне, оставаться на ужины, где разговоры текли вяло и осторожно, будто каждое слово проходило проверку на безопасность. Всё выглядело правильно — настолько, насколько вообще что-то могло выглядеть правильным после войны. Она держалась рядом с Джинни, иногда с Гарри, даже с Роном, хотя между ними уже давно было что-то не до конца разобранное и не до конца пережитое. И только одну вещь она делала с настойчивостью, которую не сразу заметила сама: она не оставалась в одной комнате с Джорджем дольше, чем на пять минут. Сначала это происходило незаметно и не вызывало вопросов. Она просто уходила раньше, чем он входил, поворачивала голову в другую сторону, когда чувствовала движение рядом, находила себе занятие, если слышала его голос. Ей казалось, что никто не обращает внимания, потому что в доме, где каждый потерял что-то своё, у всех были свои способы справляться. Но проблема была в том, что она не справлялась. Она избегала не потому, что ей было легче без него, а потому что рядом с ним становилось невозможно удерживать в себе то, что она так старательно запирала. И Гермиона прекрасно понимала, что Джордж не делал ничего, чтобы заслужить это. Он не пытался заговорить с ней чаще, чем с другими. Не смотрел дольше, чем было нужно и никогда специально не искал встреч. Он вообще держался так, словно понимал, где проходит граница, за которую нельзя заходить. И всё равно она чувствовала его присутствие сильнее, чем присутствие любого другого человека в комнате. Не потому что он был громким — наоборот, в нём появилась странная сдержанность, которой раньше не было. И именно эта сдержанность убивала её сильнее всего, потому что в памяти всё ещё жил другой Джордж — смеющийся, шутящий, тот самый, который любил устраивать нелепые розыгрыши во время учёбы в Хогвартсе. Она не позволяла себе думать, почему именно он. Фред был везде: в воспоминаниях, в разговорах, в случайных фразах, которые обрывались на полуслове, когда кто-то понимал, что зашёл не туда. В пустом месте за столом, которое никто не занимал. В Молли, которая после утраты одного из сыновей стала больше походить на призрака, чем на ту весёлую женщину, что ещё год назад ругала Фреда за то, что тот каждый раз исподтишка воровал свежеиспеченные булочки. В Роне, который больше не спорил также яростно, как раньше. В Джинни, которая научилась улыбаться без искры в глазах, ночами истошно рыдая в подушку по старшему брату, которого так несправедливо забрала война. Фред был везде, и Гермиона научилась жить с этим. Она научилась не вздрагивать от каждого упоминания его имени, не задерживать дыхание, когда Рон смеялся так же, как он, не возвращаться мыслями в тот момент, который разделил всё на «до» и «после». Это не было исцелением, а скорее привычкой. Боль перестала быть острой и стала постоянной, как фон, к которому привыкаешь настолько, что перестаёшь замечать. Но с Джорджем это не работало, потому что он не был воспоминанием. Он был живым доказательством того, что Фреда больше нет. Иногда это происходило без предупреждения. Она могла стоять у окна, слушая, как за спиной кто-то говорит, и вдруг улавливала знакомую интонацию — не идентичную, но достаточно близкую, чтобы сердце болезненно сжималось. И на секунду, на одну короткую, предательскую секунду, ей казалось, что если она обернётся, всё будет как раньше. Что ничего не закончилось. Что война не забрала у них то, что казалось неразделимым. Она оборачивалась. И каждый раз это был Джордж. Не Фред. Никогда Фред. И в этот момент происходило что-то, к чему она не могла привыкнуть. Не резкая боль — с ней она бы справилась. А что-то более тягучее, как осознание, которое не обрушивается, а медленно проникает внутрь, заполняя собой всё пространство. Она видела те же черты, те же движения, ту же улыбку, и одновременно не видела ничего. Несоответствие. Пустоту там, где раньше было нечто цельное. И именно это ломало её изнутри сильнее, чем сама утрата. Ведь утрату можно было принять как факт, а вот это — нет. Она начала замечать за собой вещи, которые пугали её сильнее, чем любые воспоминания. Взгляд, который задерживался на Джордже дольше, чем было бы уместно. Мысль, которая появлялась раньше, чем она успевала её остановить. Желание подойти — не потому что это Джордж, а потому что он ближе всех к тому, кого она потеряла. И каждый раз, когда это происходило, внутри Гермионы поднималось стойкое отвращение к самой себе, ведь она прекрасно понимала, что делает. Потому что она не имела никакого права на эти мысли и, Мерлин упаси, чувства. Джордж — это Джордж. Джордж — это не Фред. Она повторяла это как мантру, как заклинание, которое должно было удержать её в рамках, не дать перейти ту грань, за которой начиналось что-то неправильное, нечестное и болезненное для них обоих. Но чем чаще она это повторяла, тем сильнее ощущала, что слова не работают так, как должны были работать. Потому что дело было не в понимании: Гермиона была умной волшебницей, и понимала всё, но это ничего не меняло. И тогда она начала избегать его уже осознанно. И именно в этот момент всё перестало быть незаметным. Сначала это проявилось в мелочах, которые можно было бы списать на совпадения, если бы они не повторялись с настойчивой регулярностью. Джордж начал появляться там, где она не рассчитывала его увидеть, хотя, если так подумать, он имел на это полное право — это был его дом, его семья, его жизнь, из которой она пыталась вырезать его присутствие, будто это было чем-то допустимым. Он не подходил ближе, чем нужно, не пытался заговорить силой, не задавал вопросов о её самочувствии, только что-то обыденное, но Гермиона чувствовала всем своим нутром, что расстояние между ними перестало быть безопасным. Не физически — с этим как раз не было проблем, — а на уровне ощущений, которые невозможно было контролировать усилием воли. Она чувствовала его спиной, боковым зрением, улавливала движение, даже не поворачивая головы, и каждый раз это вызывало в ней ту самую реакцию, от которой она так отчаянно пыталась сбежать. Он не преследовал её, и от этого становилось только тяжелее, потому что если бы он настаивал, если бы пытался сократить дистанцию, если бы требовал объяснений, у неё появилась бы причина оттолкнуть его окончательно, выстроить чёткую границу, за которую он не смог бы зайти. Но Джордж этого не делал. Он оставлял за ней выбор, которого у неё на самом деле не было, потому что любой из вариантов вёл в одно и то же место — туда, где она оставалась один на один с тем, что происходило у неё внутри. Иногда ей казалось, что он знает. Не в деталях, не в мыслях, которые она боялась даже формулировать, но в общем ощущении происходящего: в том, как она уходит раньше, чем разговор доходит до него, в том, как она никогда не смотрит на него, если есть хоть малейшая возможность этого избежать, в том, как её тело реагирует быстрее, чем она успевает себя остановить — едва заметным напряжением в плечах, сбившимся дыханием, резким движением, когда он оказывается рядом. И если он действительно замечал это, он не делал ничего, чтобы облегчить ей задачу, но и не усложнял — он просто игнорировал это. Это происходило медленно, день за днём, пока однажды она не поняла, что больше не может предсказать, где он будет находиться в следующий момент. Раньше у неё получалось выстраивать маршруты, избегать пересечений, находить безопасные уголки в доме, где его не было, но теперь это перестало работать. Он мог оказаться на кухне, когда она заходила туда за чаем, в коридоре, когда она уже собиралась выходить из дома, у окна, где она привыкла стоять одна, наблюдая за садом Молли и копаясь в своих мыслях. Она начала уставать от постоянного контроля, который требовался, чтобы держать себя в рамках. Каждое движение, каждый взгляд, каждая мысль проходили через внутренний фильтр, и со временем это стало занимать всё её внимание. Она больше не слушала разговоры до конца, не запоминала, кто что сказал, не участвовала по-настоящему в том, что происходило вокруг. Всё сводилось к одному: не столкнуться с ним ближе, чем она могла выдержать, не дать себе задержаться взглядом дольше положенного, не позволить тому, что внутри, выйти наружу. Это перестало быть жизнью и превратилось в ожидание следующего нервного срыва. Он случился в один из вечеров, которые ничем не отличались от других. Дом был наполнен приглушёнными голосами, звоном посуды, ароматом еды, который раньше ассоциировался у неё с уютом, а теперь вызывал странное чувство тяжести. Она стояла у стола, механически помогая Молли, не вслушиваясь в её слова, лишь кивая в нужных местах, когда в какой-то момент поняла, что за ней кто-то внимательно наблюдает со спины. Она обернулась не сразу. Сначала застыла на месте, словно изваяние, пальцы сильнее сжали нож, которым она резала морковку для Молли, дыхание сбилось, и этого оказалось достаточно, чтобы понять: он здесь. Джордж ничего не говорил, просто стоял молча у двери, но Гермиона почувствовала это так же ясно, как если бы он заговорил — его молчание было ощутимым и тяжёлым, которое заполняло пространство между ними. И именно это молчание стало тем, что сломало её окончательно, потому что в нём было только его ненавязчивое присутствие, от которого невозможно было отгородиться. Она всё-таки обернулась и на этот раз отвела взгляд не сразу, впиваясь в него своими карими глазами, обрамлёнными пушистыми ресницами. Это заняло всего несколько секунд, но их оказалось достаточно, чтобы понять, что он смотрит на неё как-то иначе. Не как раньше, не так, как смотрят на друзей. И в этот момент Гермиона впервые почувствовала не только страх перед своими мыслями, но и страх перед тем, что он может их разделить. Она отвернулась раньше, чем Джордж успел что-либо сказать, и это движение получилось резче, чем она рассчитывала. Что-то в груди болезненно сжалось, и она поспешно решила ретироваться с кухни в гостиную, где во всю шёл ожесточенный спор между Джинни и Гарри, которые вот-вот планировали сыграть свадьбу. Гермиона не знала, пошёл ли Джордж за ней, и не хотела знать, потому что если бы он пошёл, ей пришлось бы остановиться. И она не была уверена, что сможет уйти снова. С того вечера всё изменилось. Даже несмотря на то, что они всё ещё не особо много разговаривали с Джорджем, Гермиона начала ловить на себе его оценивающие и внимательные взгляды, словно он рассматривал её не как подругу, а как девушку. Это всё чаще начало вгонять её в краску и тягостные мысли, что так быть не должно. Ведь Джордж — это Джордж. Джордж — это не Фред. Каждый раз, когда они оказывались вдвоём в гостиной, Гермиона садилась в кресло, чтобы не быть с ним рядом на диване и, если поначалу, ей казалось, что он вовсе не против, то со временем стала замечать, что глаза Джорджа становились грустными, а уголки губ опускались вниз. Всё его выражение лица кричало о том, что ему больно от того, как она его избегает, предпочитая делать вид, что его, Джорджа Фабиана Уизли, не существует в принципе. И именно тогда Гермиона начала чувствовать его, как того, кому больнее, нежели ей. А ещё её начало слишком сильно тянуть к нему. Хотелось подойти и крепко обнять, сказать ему, как ей жаль, что она разделяет с ним утрату Фреда, но разве она могла по-настоящему понять его чувства? Всё же их боль была разной, и Гермиона не могла представить себе, каково Джорджу, который потерял не просто брата-близнеца, а часть себя, часть своей души. Она честно пыталась абстрагироваться, вытеснить все эти мысли, чувства и эмоции, что накрывали её с головой, стоило только Джорджу появиться в поле её зрения. Гермиону это раздражало. Ей не хотелось чувстовать к нему хоть что-то, отдалённо напоминающее её чувства к Фреду. Гермионе казалось, что таким образом она предаёт память Фреда и всё, что их связывало. Именно поэтому она стала приходить в Нору всё реже, предпочитая заниматься делами у себя, в своём уютном магловском Лондоне. И никто из семейства Уизли не стал настаивать, даже Гарри, хоть и тяжело вздыхая, дал подруге время. Правда взял с неё слово, что на свадьбе она всё же появится, несмотря ни на что. Даже если заболеет. Даже если Волан-де-Морт снова возродится невесть каким образом, Гермиона должна явиться на его свадьбу с Джинни. Гермиона пообещала, и честно не собиралась нарушать своё слово, но стоило Джинни однажды выловить её, гуляющей по окрестностям Норы, как Гермиона поняла, что, возможно, она впервые нарушит данное ею слово. Да ещё и Гарри. Джинни тогда шла рядом, молчала какое-то время, а потом вдруг остановилась. — Гермиона, — с тяжёлым вздохом проговорила Джинни, упрямо уставившись на подругу. — Ты можешь перестать? Гермиона нахмурилась, делая вид, что не понимает. — Перестать что? Джинни выдохнула, раздражённо провела рукой по своим длинным, рыжим волосам. — Избегать его. Гермиона вдруг молчала, опуская взгляд вниз, пальцами проводя по цветущим кустам лилий в саду Молли. — Ты думаешь, это не видно? — Джинни невесело усмехнулась. — Гермиона, ты уходишь из комнаты каждый раз, когда он туда заходит. — Это не… — Это именно так! Гермиона сжала губы, чувствуя, как внутри поднимается привычное сопротивление. — Я не обязана… — Нет, не обязана, — резко перебила Джинни. — Но ты хотя бы можешь не делать вид, что всё нормально?! На секунду между ними обеими повисла гнетущая тишина, позволяя Гермионе сделать небольшую передышку, потому что она прекрасно знала Джинни. Несмотря на то, что та была её лучшей подругой, она всё равно всегда горой стояла за своих братьев, особенно, если кто-то осмеливался делать им больно (Рон, который вечно раздражал Гермиону в школьные годы, не в счёт, конечно же). — Он смотрит на тебя, — добавила Джинни уже тише. Гермиона всё-таки повернулась. — Что? — Ты просто этого не видишь. Или не хочешь видеть. — Джинни… — в уголках глаз Гермионы защипало, и она впервые за всё то время, что прошло после битвы, позволила себе откнуться в плечо Джинни и расплакаться, как маленькая девочка, которой не хватало заботы и поддержки. И что самое печальное, это была правда — Гермионе не хватало заботы и поддержки по одной просто причине… Она сама никогда не просила её. Просто не могла, потому что понимала, что тяжело всем, а не только ей одной. — Гермиона, — мягко прошептала Джинни, осторожно поглаживая ту по непослушным кудрям. — Когда ты отворачиваешься, когда выходишь, когда делаешь вид, что Джорджа не существует, он смотрит на тебя так, что это просто невозможно не заметить. Гермиона почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. — Как? Джинни на секунду замялась, подбирая слова. — Так, будто ты исчезнешь вслед за Фредом. После этого разговора Гермиона перестала приходить в Нору. Сначала она сказала себе, что это временно. Что ей просто нужно немного времени, чтобы разобраться в себе, чтобы выровнять состояние, чтобы перестать реагировать так, как она реагирует. Это казалось разумным и логичным. Но дни начали складываться в недели, и с каждым разом ей становилось всё хуже и хуже. Потому что, оставшись наедине, она лишилась единственного, что хоть как-то удерживало её от этих мыслей. И именно поэтому её догнало абсолютно всё. Хогвартс возвращался к ней целыми отрезками жизни, в которые она будто проваливалась, не успевая себя остановить. Коридоры, в которых всегда было слишком шумно, голоса, перекрикивающие друг друга, и Фред — живой, громкий, перебивающий её на полуслове с той самой уверенностью, что она набубнит на него, но при этом всё равно крепко обнимет. Он смеялся так, что невозможно было не улыбнуться в ответ, стоял рядом с Джорджем так, будто между ними действительно не существовало никакой границы, и в этих воспоминаниях они не разделялись, не расходились, не становились чем-то отдельным. Всё было цельным, привычным и правильным, и именно поэтому каждый раз, когда воспоминания доходили до конца, происходило одно и то же: резкое, болезненное несоответствие, от которого невозможно было отвернуться. Она снова оказывалась там, в этом оглушающем моменте, где Фред рука об руку бился с Перси с Августом Руквудом и шутил, как обычно и делал, чтобы разрядить обстановку, а потом — внезапная пустота, пыль в воздухе, тяжёлое ощущение в груди и осознание, которое не приходило сразу, а медленно вползало внутрь, заполняя собой всё, что раньше казалось устойчивым. Гермиона возвращалась к этому снова и снова, не потому что хотела, а потому что не могла не возвращаться, будто если прокрутить этот момент достаточно раз, можно будет поймать ту самую секунду, где всё ещё можно изменить, где ещё не поздно. Но каждый раз конец оставался прежним, и вместе с этим приходила другая мысль, от которой становилось ещё больнее, потому что она была не о Фреде. Она думала о Джордже, о том, как он выглядел тогда, о том, что осталось от него после, и это было не воспоминание, а что-то более живое, от чего невозможно было отгородиться привычным способом. Именно поэтому она начала избегать не только Нору, но и всего, что могло напомнить ей о них, о том, как они существовали рядом, как говорили, как смеялись, потому что даже имена перестали звучать в её голове так, как раньше, начали путаться, накладываться друг на друга, и от этого становилось физически плохо, потому что она слишком хорошо понимала, что именно с ней происходит. Когда она снова появилась в Норе, всё выглядело так же. Дом стоял на своём месте, запахи кухни были прежними, голоса звучали так, будто ничего не изменилось, и на секунду можно было поверить, что этот месяц был просто паузой, а не бегством от самой себя и своих чувств. Молли крепко обняла её, щебеча что-то о том, как же она счастлива видеть её. Гарри ласково ей улыбнулся, обнимая так, словно не видел её десятки лет, а не один несчастный месяц. Джинни ничего не сказала, даже не обняла и Гермиона поняла, что та на неё обижена. Скорее даже злится. И Гермиона не винила её в этом. Потому что сама злилась на себя. Гермиона держалась ровно, отвечала на вопросы, кивала, даже позволила себе слабую улыбку, и со стороны это могло выглядеть как возвращение к нормальной жизни. Она почти поверила в это сама, пока не почувствовала его. Не увидела, а именно почувствовала, как это всегда происходило с ним, как будто его присутствие сначала касалось её где-то на уровне души, а уже потом доходило до сознания. Гермиона знала, где он, ещё до того, как повернула голову, и именно поэтому не спешила этого делать, давая себе лишние секунды перед тем, как снова столкнуться с тем, от чего так старательно убегала весь этот месяц. Но избежать этого было невозможно, потому что он не стоял где-то в стороне, как раньше. Теперь Джордж Уизли осознанно стал к ней ближе. Он не сделал ничего, что можно было бы назвать явным шагом вперёд, но это было в каждом его движении, в том, как он перестал обходить её стороной, как больше не выбирал место подальше, как не давал ей той дистанции, к которой она успела привыкнуть. Он не смотрел на неё тем жалкин взглядом, который был присущ ему ещё месяц назад, не пытался привлечь внимание, но и не делал вид, что её нет, и именно это ломало привычную схему, в которой она держалась всё это время. Раньше она могла предугадать, где он будет, могла рассчитать, как пройти мимо так, чтобы не столкнуться с ним, не остаться рядом дольше, чем способна выдержать. Теперь это не работало, потому что он больше не подстраивался под её избегание, и это ощущалось как потеря контроля, пусть и, на первый взгляд, незначительная. Он мог оказаться рядом раньше, чем она успевала среагировать, занять место, которое она считала безопасным, задержаться там, где раньше бы просто развернулся и ушёл. И самое страшное было в том, что он делал это спокойно, без давления, без попытки загнать её в угол, но достаточно настойчиво, чтобы она больше не могла просто игнорировать его присутствие. Это не было демонстративной агрессией, не было даже попыткой заставить её поговорить с ним. Это было что-то гораздо хуже — он перестал исчезать, когда она этого хотела. В тот вечер он впервые сел рядом с ней, и это произошло так буднично, что никто из присутствующих не придал этому значения, кроме неё. Джордж просто занял свободное место, не спрашивая, не колеблясь, не глядя на неё в этот момент, как будто это было самым естественным решением из всех возможных. Гермиона почувствовала это сразу, как только он оказался рядом, ещё до того, как осознала, что именно произошло, потому что расстояние между ними сократилось до предела, который она больше не могла игнорировать. Тепло его тела ощущалось слишком отчётливо, плечо находилось слишком близко, и этого оказалось достаточно, чтобы внутри что-то резко сжалось, а дыхание сбилось. Она замерла, не двигаясь, будто любое лишнее движение могло сделать это ещё более реальным, чем оно уже было. Рука с кружкой остановилась на полпути, пальцы сжали её чуть сильнее, и она сосредоточилась на этом ощущении, лишь бы не думать о том, что происходит на самом деле. Он не касался её, даже случайно, но ожидание этого касания стало физическим, как напряжение, которое не разряжается, а только накапливается. И самое пугающее было в том, что в этот раз она не сбежала. — Ты давно не приходила, — сказал он, и его голос прозвучал слишком близко, на уровне уха, заставляя её невольно напрячься ещё сильнее. Гермиона повернула голову не сразу, оттягивая момент, когда придётся встретиться с ним взглядом, и когда всё-таки сделала это, оказалось, что он уже внимательно смотрит на неё. — Прости, — ответила она коротко и безэмоционально, стараясь сохранить хотя бы какое-то расстояние между ними. Джордж кивнул, принимая этот ответ, но не отодвинулся, не вернулся к разговору с другими, не сделал ничего, что могло бы ослабить давление. И именно это стало самым очевидным признаком того, что что-то изменилось окончательно. Он не пытался быть осторожным так, как раньше. Он позволял себе оставаться рядом, несмотря на то, что видел, как ей непривычно и тяжело принять это. После этого всё стало происходить чаще, и Гермиона быстро поняла, что это далеко не случайность. Он не был навязчивым, не нарушал границы так, чтобы это можно было назвать неправильным, но постепенно, шаг за шагом, он стирал ту дистанцию, которую она так тщательно выстраивала. Она начала замечать, что больше не может предугадать его действия, не может подготовиться к его присутствию, и это выбивало её из привычной колеи. Однажды он всё-таки попытался поговорить. Она собиралась уходить, накинула мантию, уже почти дошла до двери, когда услышала шаги за спиной, и этого звука оказалось достаточно, чтобы она остановилась, даже не оборачиваясь. Она знала, что это он, знала ещё до того, как услышала своё имя, произнесённое тихо, но уверенно, как будто он уже решил, что не отступит. Гермиона на секунду закрыла глаза, собираясь с мыслями, и только потом развернулась, встречаясь с ним лицом к лицу, на расстоянии, которое было слишком маленьким, чтобы чувствовать себя в безопасности. Он выглядел спокойным, но в этом спокойствии не было привычной лёгкости, и это ощущалось как чёртово давление, которое невозможно игнорировать. Он сказал, что им нужно поговорить, и это прозвучало не как просьба, а как факт, который он больше не собирается откладывать. Гермиона попыталась отстраниться, закрыться, как делала это раньше, но в этот раз он не отступил, не принял её уход как ответ, не сделал вид, что ничего не произошло. Джордж впервые остался. Он сделал шаг ближе, совсем небольшой, но для неё это стало точкой, после которой удерживать себя стало значительно сложнее. Гермиона почувствовала, как напряглось всё тело, как дыхание снова сбилось, как мысли на секунду рассыпались, оставляя после себя только одно — желание либо оттолкнуть его, либо… сделать шаг навстречу. И именно это второе пугало её сильнее всего, приводя в настоящий ужас. Она ответила что-то про то, что разговор ничего не изменит, и сама услышала, как это звучит: так, будто она уже не была до конца уверена в собственных словах. Джордж внимательно посмотрел на неё, не перебивая, не давя, но и не позволяя ей просто уйти, и в этом его взгляде было что-то, от чего Гермионе становилось всё труднее дышать. Он спросил, уверена ли она, и этот вопрос оказался опаснее любого другого, потому что ответ на него был не тем, который она могла озвучить вслух. Она не была уверена. И он это прекрасно знал. Гермиона отступила первой и сказала, что ей нужно идти, не давая себе времени подумать, что будет, если она останется. Однако Джордж плевать хотел на то, что ей куда-то надо, поэтому грубо перехватил за локоть, буквально встряхивая и пригвождая к стене позади. Гермиона от неожиданности возмущённо приоткрыла рот, грозно смотря на парня, что возвышался над ней, будучи на две головы выше. — Джордж Фабиан Уизли! — рявкнула она, моментально вспыхивая от ярости. — Что ты, гиппогриф тебя дери, делаешь?! Он не отпустил. Даже не дрогнул от её тона, от этой дерзости, которой раньше было достаточно, чтобы поставить кого угодно (особенно Малфоя) на место, потому что в этот раз дело было не в том, кто из них прав. Его длинные, изящные, тонкие пальцы сжались сильнее на её локте, и это не было больно в привычном смысле, но от этого прикосновения по коже прошёл разряд, от которого стало трудно дышать, а сердце забилось ещё быстрее, болезненно ударяясь о грудную клетку. Гермионе даже казалось, что быстрее уже просто некуда… Он смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде не было ни привычной лёгкости, ни попытки сгладить ситуацию — только усталость, злость и что-то ещё, более глубокое, что она не сразу смогла распознать. Гермиона попыталась вырваться, резко дёрнулась, но он удержал, не давая ей уйти, и это окончательно выбило её из равновесия, потому что Джордж никогда раньше не позволял себе так с ней обращаться. Только не с ней. Не с Гермионой Грейнджер. Она снова дёрнулась, теперь сильнее и отчаянно, чувствуя, как его хватка обжигает даже через ткань мантии, как собственное тело предаёт её, реагируя слишком остро, слишком неправильно на это близкое, неуместное тепло. Сердце колотилось так сильно, что становилось физически больно, дыхание сбилось окончательно, и на секунду ей показалось, что если он не отпустит сейчас, она просто не выдержит этого давления. — Да что с тобой не так?! — выдохнула она, пытаясь вернуть себе контроль, но голос предательски дрогнул, звуча не так уверенно, как она рассчитывала. И именно это, кажется, стало для него последней каплей. — Со мной? — он усмехнулся, уже даже не пытаясь скрыть то, насколько был взбешён. — Нет, Гермиона, это с тобой что-то не так. Потому что, знаешь, я в курсе, что я не Фред. Поверь, мне не нужно, чтобы ты мне об этом напоминала своим поведением каждый раз, когда заходишь в комнату и делаешь вид, что меня там нет. Она замерла, переставая вырываться, просто потому что не ожидала услышать это вслух: не в такой грубой форме, не так прямо и, конечно же, не от него. — Мне тоже больно, — продолжил он уже тише. — Мне тоже больно от того, что его нет. Это был мой брат, если ты вдруг забыла. Но я продолжаю хотя бы пытаться жить дальше, а не вариться в жалости к себе. Гермиона снова попыталась вырваться, потому что слушать это было невыносимо, ведь каждое его слово попадало точно туда, куда она так старательно не давала никому добраться. — Отпусти меня, — резко выпалила она, но уже не так уверенно, потому что в этот раз Джордж был прав, и она это прекрасно знала. — Нет, — ответил он сразу, и это прозвучало так спокойно, что стало даже страшнее. — Потому что ты снова уйдёшь, а я больше не собираюсь делать вид, что меня это устраивает! Она подняла на него взгляд, и в этот момент впервые увидела его таким. Не привычного Джорджа, который всегда находил, что сказать, чтобы разрядить обстановку, не того, кто смеялся громче всех, не того, кто держался, даже когда было тяжело. Перед ней стоял человек, который устал держаться, устал делать вид, что справляется, и больше не собирался это скрывать. И это выбило из неё последние остатки защиты, потому что в этом новом Джордже не было ничего от старого, за что можно было бы зацепиться, чтобы оттолкнуть. — Ты, — он сделал паузу, будто подбирая слова, но потом просто сказал как есть: — Гермиона Джин Грейнджер, которая билась с самыми сильными Пожирателями Смерти, теперь трусливо сбегаешь от разговоров и своих же чувств! Самой не стыдно? — Это не так, — выдохнула она, но затем скривилась, когда услышала саму себя и то, насколько слабо это прозвучало. — Тогда посмотри на меня и скажи это ещё раз, — попросил он, переходя на шёпот и склоняясь ближе к ней. Но Гермиона не смогла. Потому что, глядя на него сейчас, она больше не видела в нём Фреда. Ведь, Джордж — это Джордж. А Фред — это Фред, и… его больше нет. — Меня тянет к тебе, — неожиданно пробормотал он, вглядываясь в её карие глаза, полные отчаяния. Раньше Джордж и представить не мог, каково это, когда через глаза можно увидеть душу человека, такую израненную, истерзанную и медленно умирающую. — Просто тянет. И я, чёрт возьми, не могу с этим ничего сделать. Гермиона на секунду прикрыла глаза, пытаясь собрать мысли в кучу, но это не сработало. В голове творился полнейший хаос и бардак, из-за которого ей становилось всё сложнее и сложнее трезво мыслить в этой ситуации, а ещё и когда Джордж Уизли стоит настолько близко, дышит ей практически в шею… Ох, Мерлинова борода, Гермиона уже чувствовала как у неё подкашиваются коленки! — Меня тоже, — сказала она едва слышно, и это было то самое признание, которое она удерживать внутри себя последние несколько месяцев за сотней цепей и замков. — Но это ничего не меняет. Мы не… — она замолчала, не находя правильных слов, потому что любые слова здесь звучали неправильно. — Мы будем пытаться залечить раны друг друга. Это всегда плохо заканчивается. Это… заведомо провал, Джордж. Он смотрел на неё внимательно, не перебивая, давая ей договорить, и в этот раз в его взгляде не было ни злости, ни давления, только упрямство, которое было присуще всему семейству Уизли: Молли, Артуру, Чарли, Перси, Биллу, Фреду, Джорджу, Рону и Джинни. — Тогда давай хотя бы попробуем, — прошептал ей на ухо Джордж, обдавая его своим горячим дыханием, отчего Гермиона невольно вздрогнула. — Даже если ничего не выйдет и мы облажаемся. Но мы хотя бы будем знать, что не сбежали и не сделали вид, что этого нет. Он сжал её локоть ещё сильнее, но уже не грубо, а словно боясь, что она сейчас возьмёт и снова исчезнет, растворившись просто в воздухе. Это ведь Гермиона Грейнджер, от неё можно было ожидать, что угодно. — Я не знаю, что из этого выйдет, Гермиона. Но я знаю, что мне это нужно. Ты мне нужна. Она ответила не сразу, просто позволяя себе наконец-то смотреть на него дольше, чем когда-либо позволяла себе раньше. И в этот раз перед ней не было призрака, не было наложения воспоминаний, не было попытки увидеть кого-то другого в его чертах. Перед ней стоял Джордж. Только Джордж. Уставший, разбитый но честный и горящий желанием жить дальше. Гермиона медленно подняла руки, не осознавая, что делает, и обхватила его лицо ладонями, чувствуя под пальцами тёплую кожу, реальную, настоящую, не имеющую ничего общего с тем, что она пыталась увидеть раньше. Она приподнялась на носочках, сокращая расстояние, которое больше не казалось опасным, и на секунду замерла, глядя ему в глаза, давая себе последний шанс остановиться. А потом поцеловала его. И впервые за столько времени не отступила.

***

«Дорогой Фред,

Я снова пишу тебе, хотя уже понимаю, что это не имеет никакого смысла в привычном понимании. Ты это не прочитаешь, не ответишь, не вставишь свою дурацкую шуточку в самый неподходящий момент, как делал всегда. Но, видимо, привычка говорить с тобой никуда не делась, просто теперь это выглядит вот так. Наверное, потому что есть вещи, которые я всё ещё не могу сказать никому другому, даже спустя время.

Прошло два года.

Я не знаю, как это вообще считается — много это или мало. Иногда кажется, что это целая жизнь, в которой всё успело измениться, а иногда — что ничего не сдвинулось с того момента, где всё закончилось. В Норе по-прежнему живут, как могут после твоей смерти. Молли всё так же готовит слишком много, как будто на один лишний рот за столом, Рон снова начал вести себя, как последний придурок, а Джинни, твоя любимая младшая сестрёнка Джинни, улыбается теперь чаще, чем раньше. Они с Гарри наконец-то сыграли свадьбу. Сын Римуса и Тонкс живёт вместе с ними, и стал частью нашей большой семьи. А ещё Джинни беременна, представляешь? Даже Флёр родила милую девочку по имени Виктория! Билл теперь самый счастливый папа в мире… Со стороны эта жизнь выглядит нормально, но если присмотреться к каждому внимательнее, то можно понять, что все всё ещё скучают по тебе.

Я тоже изменилась.

Не так, как мне бы хотелось, и не так правильно, как, наверное, должно было быть. Просто в какой-то момент я перестала цепляться за каждую мысль о тебе так, будто это единственное, что у меня осталось. Это не значит, что стало легче. Просто стало… иначе. Боль никуда не делась, она просто перестала быть тем, что определяет всё остальное.

Но есть одна вещь, о которой я долго не могла даже подумать нормально, не то что написать. И, если честно, я до сих пор не уверена, что имею право это говорить.

Я всё ещё люблю тебя, Фредерик Гидеон Уизли.

Это не изменилось. Не стало меньше и никуда не делось из моего сердца. Ты по-прежнему там же, где был — в воспоминаниях, в этих мелочах, которые невозможно вычистить из головы, даже если очень постараться.

Но дело не только в этом.

Ещё я люблю Джорджа.

Я долго не могла это принять. Пыталась объяснить себе, что это ошибка, что это из-за того, что он похож на тебя, что это просто какая-то неправильная реакция, которая пройдёт, если дать ей время. Я избегала его, злилась на себя, злилась на него, делала всё, чтобы не доводить до того, что в итоге всё равно произошло.

Потому что это не прошло, и дело оказалось не в тебе, и не в том, что он рядом. А в том, что это действительно Джордж.

Я не сразу это увидела. Честно, я долго пыталась не видеть вообще. Но в какой-то момент стало невозможно продолжать делать вид, что это одно и то же. Он не ты. Он никогда не был тобой. И именно это в итоге всё изменило.

Мне казалось, что если я позволю себе это, то потеряю тебя окончательно.

Но этого не произошло. Джордж не вместо тебя. Это не попытка заменить или забыть.

Ты остался, и навсегда останешься в моём сердце. Просто теперь рядом есть ещё один Уизли, которые делает меня такой же счастливой, какой делал меня ты.

Я правда не знаю, правильно ли это. Иногда мне всё ещё кажется, что я делаю что-то не так, что перехожу границу, которую не должна была переходить. Но при этом… это не ощущается как ошибка. И, наверное, это единственное, за что я сейчас держусь.

Мы с ним пытаемся. Я не знаю, получится ли. Не знаю, чем это закончится. Иногда всё кажется простым, иногда — наоборот, слишком сложным, потому что между нами всегда будет то, с чего всё началось. Но мы хотя бы не убегаем. Ни от разговоров, ни от себя, ни друг от друга. И, наверное, это уже больше, чем было раньше.

Я не перестала любить тебя, Фред. И, кажется, никогда не перестану. Просто теперь я люблю не только тебя. И это самое странное, самое тяжёлое и одновременно самое честное, что я могу сейчас сказать.

Я надеюсь, ты бы не злился. Хотя, зная тебя, ты точно сказал бы что-нибудь едкое, а потом… всё равно бы понял нас.

Прощай, Фред Уизли,

Навечно твоя Гермиона»