До десяти

      Один. Алтан залпом вливает в себя рюмку обжигающего спиртного — похоже, это водка. Жаркая волна прокатывается по желудку и ударяет в голову. Легкое головокружение, немного неприятно, но в то же время — почти приятно, потому что помогает вытеснить из памяти сцену, где женская рука пошло скользит по телу Вадима, опускается ниже и замирает у него на члене. Вадим улыбается, но в этой улыбке есть что‑то натянутое — хотя, может, Алтану так кажется под яркими вспышками клубных ламп, или он просто пытается себя успокоить. В любом случае он опрокидывает в себя ещё одну рюмку и морщится: алкоголь уже подступает к горлу. Где-то в груди саднит.       Два. Вадим прищуривается, резко отводит чужую руку от своего паха и, не моргая, всматривается вперёд. Глаза сужаются ещё сильнее. Какой‑то незнакомец наклоняется к его боссу и шепчет что‑то прямо Алтану на ухо. Тот улыбается — слишком широко, слишком спокойно, а затем тихо смеётся, коротко, сдержанно, так, что дрожат только плечи. Дракон замирает, пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что костяшки белеют. Он не реагирует на вопросы женщины, будто её голос проплывает мимо. Ей, похоже, всё равно — важнее, что он рядом. Её ладони скользят по его татуировкам, поднимаются всё выше, пока не смыкаются у него на шее. Ещё мгновение, ещё немного и, кажется, она готова облизать каждый его дюйм. Ещё немного и Вадим готов лишить незнакомца губ и языка, лишь бы тот закрыл свой рот и не мог ничего больше сказать Алтану.       Три. Голова Алтана откидывается на спинку мягкого дивана, короткие чёрные волосы рассыпаются по ткани. Он прикрывает глаза, позволяя себе на мгновение раствориться в ощущениях. Чужая ладонь касается его бедра, скользит выше, и Алтан изо всех сил старается представить, что это — рука Дракона. Однако резкие, неловкие движения выдёргивают его из потока мыслей, что клубятся в голове. Всё не так. Не те жесты, не те прикосновения, не то мягкое, но одновременно суровое дыхание — настоящее, почти драконье. Боже. Алтан вслепую отводит руку, встает с дивана и выходит на середину танцпола. Незнакомец следует за ним, пристраивается впереди и трется как блядский проститут об него своим членом и торсом. Алтана накрывает волна отвращения.       Четыре. Вадим отталкивает девушку, пересекает зал, доходит до босса и незаметно подставляет нож к спине незнакомца. Дёргает головой в сторону и отводит его подальше, желательно так далеко, чтобы никто их не видел. Особенно Алтан. Особенно он. Ему пока не хватает той жесткости, что позволяла бы закрывать глаза на происходящее. И Дракон ясно осознаёт: его поступки лишены логики, потому что чувства захватывают его. Ревность разъедает изнутри, прожигая каждую клетку, словно едкая кислота, оставляя после себя жгучий привкус. Первый удар приходится в скулу — не сильный, но достаточно ощутимый. Второй — в область рёбер. Мужчина сгибается, прижимая руку к животу, и тяжело кашляет. — Какого хуя? — Цедит сквозь тяжелый вздох и судорожный выдох. Вадим вынимает зубочистку изо рта и недовольно кривится. Затем наносит новый удар — куда сильнее предыдущего. Кажется, в груди что‑то хрустит. Мужчина валится на спину, и последнее, что успевает различить, — подошва, стремительно приближающаяся к его лицу и погружающая в темноту.       Пять. Алтан двигается по танцполу плавно, будто растворяясь в музыке и забывая обо всём на свете. Он не замечает Вадима и убеждён, что тот уже развлекается с какой‑нибудь женщиной в одной из кабинок. От этой мысли становится мучительно больно — так, что хочется разорвать грудь, вытащить собственное сердце и протянуть его Вадиму со словами: «Ну и как тебе?» Оно бы кровоточило, пропитывая старые рубашки Вадима, и Алтан, пожалуй, даже нашёл бы в этом странное утешение — хоть что‑то напоминало бы о нём. Но его нет. Алтан открывает глаза и осознает, что ошибся. Вадим стоит напротив, на другом конце танцпола, смотрит прищурено, будто оценивая. А потом исчезает в толпе. И Алтан, словно загипнотизированный, двигается за ним, облизывая пересохшие губы.       Шесть. Вадим стоит у двери мужского туалета, выжидая момент, когда маленький босс появится — словно рыбка, клюнувшая на приманку. Он уже почти видит перед собой эти озорные, но одновременно печальные глаза, в глубине которых скрывалось что‑то тёмное, пока ещё непостижимое для него. Пока Вадим перебирает в голове, что сделает и, возможно, скажет, появляется Алтан и…       Семь. Алтан почти волоком затаскивает Дракона в туалет, захлопывает дверь и подпирает её одинокой, забытой кем‑то шваброй. Затем резко разворачивается. Перед ним — широкая, будто вылитая из металла, грудь. От неожиданности он шумно сглатывает, слишком громко. В коленях появляется дрожь, едва заметная, но предательская. Алтан сжимает кулаки так сильно, что ногти оставляют на ладонях маленькие болезненные полумесяцы. — Вадим, — шепчет Алтан. Его подбородка касаются шершавые, грубые пальцы. Чувствуются мозоли, небольшие ранки и запах автомобильного масла. Постепенно взгляд поднимается вверх и Алтан видит перед собой татуировки, а после — светлые широкие брови и улыбка краешком губ. Кажется, Алтан много выпил, раз видит нежно улыбающегося Вадика.       Восемь. Вадим чувствует, что мог бы сказать много приторных, сентиментальных слов, но его останавливает одна мысль: он не тот человек, который имеет право на подобные признания. Его совесть тяжела, руки по локоть в крови. Он наёмник, и какая уж тут влюблённость. Тем более в младшего босса. Тем более в Алтана. Он переводит взгляд на аккуратное каре. Пряди мягко ложатся на плечи, и Вадим кончиками пальцев касается волос, будто пытается убедиться, что Алтан действительно рядом, а не растворён где‑то там, среди потных тел, шума и грязи. Вадим наклоняется к его уху; он чувствует, как тело перед ним замирает. Он втягивает воздух, улавливая лёгкий запах водки, тонкий цветочный аромат — наверняка с Алтановой оранжереи — и дорогую кожу. Дракон прикрывает глаза, невесомо проводит по ключицам, локтю, предплечью и пальцам. — Пора домой, — тихо произносит Вадим, — твой отец будет злиться.       Девять. Год за годом Алтан понемногу раскрывается, словно откладывая по кирпичику стены своего доверия. И всё это он отдаёт Вадиму. А тот, вместо того чтобы держать дистанцию, наоборот, словно становится ближе, впуская Алтана в своё пространство так же естественно, как тот впускает его в своё. Словно позабыв об обещании данное самому себе. Они тренируются вместе. Алтан учится уверенно держать катану, направлять лезвие на противника, чувствовать его вес и инерцию. И когда у него наконец начинает получаться — по-настоящему, без подсказок и страхов — он впервые отправляется на задание. Алтан дерётся по‑настоящему жёстко, отбрасывая заплетённые косы за спину, чтобы они не мешали. Он то и дело бросает взгляд на Вадима, справляется ли тот сам или ему нужна помощь. Но у Вадима всё под контролем… по крайней мере до того момента, пока клинок врага не находит брешь и не врезается Алтану в живот. Боль разрывает его изнутри, и он даже не успевает понять, в какой момент тело подаётся вперёд, а колени с глухим ударом встречают пол. Мир плывёт, сужается, и сквозь этот туман он слышит — как будто издалека — крик Вадима.       Девять с половиной. С губ срывается тихое «блять», когда Вадим, едва удерживая дрожь в руках, переносит Алтана на диван в гостиной и бегло осматривает его. Под пальцами едва ощутимо бьётся пульс, и Вадим чувствует, как его мир начинает медленно осыпаться. Он никогда не представлял свою жизнь без Алтана — даже не допускал такой мысли. Но когда окровавленные бинты падают на пол и перед ним открывается рана, Дракон впервые почти ясно видит очертания своей новой жизни. Поэтому он снова повторяет нервное и тихое «блять». Вадиму следовало бы отвезти Алтана в больницу, но он никак не мог решиться на этот шаг. И дело было не только в том, что у них там нет своих людей, которые смогли бы обеспечить конфиденциальность. Настоящая причина была куда глубже: это означало бы отпустить Алтана, хотя бы на время — а Вадим не был к этому готов. Он пытался убедить себя, что в этом нет логики, что он просто перегибает, пока аккуратно очищал кожу вокруг раны мягкой ватой. Он впервые за все годы службы у Дагбаевых волнуется так сильно, что сердце будто пытается вырваться из груди. Руки дрожат — как у человека, давно потерявшего контроль над собой, — и потому он едва удерживает иглу с ниткой, когда наклоняется над Алтаном. Это нелепо, почти унизительно — Вадим всегда был тем, кто держит себя в руках, кто не позволяет эмоциям вмешиваться в работу. И он никогда не говорил «пожалуйста». Поэтому он сам себе не верит, когда слышит, как из его уст вырывается это жалкое, приторно‑мягкое слово. Пожалуйста. Боль разъедает его изнутри, но Вадим наконец позволяет себе выдохнуть, когда видит, как Алтан приоткрывает глаза. В тёмных глубинах его взгляда едва‑едва вспыхивает жизнь, и это возвращает Вадиму способность дышать. Он опускает взгляд на собственные пальцы, перепачканные кровью, — они тянутся к щетине на его лице, оставляя на коже багровые следы. И слабая улыбка Алтана оказывается для Вадима единственным, что сейчас имеет значение. «Ну, я же жив…» — едва слышно произносит Алтан, и невозможно понять, пытается ли он успокоить Вадима или самого себя. В любом случае Вадиму это, честно говоря, ничуть не помогает. Он видит, как каждое движение отзывается на лице Алтана вспышкой боли — такой резкой и яркой, что мир перед глазами у Вадима будто дрожит. Видит, как тот снова пытается улыбнуться — глупо, упрямо, почти по‑детски — и в этот момент Вадиму хочется отвернуться. Однако Вадим смотрит на него и видит всё того же девятнадцатилетнего упрямого, вспыльчивого парня, который когда‑то без колебаний бросился бы в самую гущу эйфории. Его собственное тело предательски поддаётся слабости, когда он замечает, как Алтан пытается подняться, но тут же обессиленно оседает обратно, вжимаясь в диван, будто тот — единственное, что удерживает его от падения в пустоту. Вадим резко бросает: «не двигайся», заканчивая обработку раны. Он тянется к Алтану снова, но в последний момент останавливает руку — боится причинить ему ещё больше боли. Ему по‑настоящему тяжело видеть, как Алтан морщится от каждого движения, как дыхание у него сбивается даже от лёгкого прикосновения. Вадим сжимает кулаки, пытаясь удержать себя в руках и не дать эмоциям взять верх. Когда Алтан едва слышно шепчет: «не… оставляй…», все попытки Вадима держаться рассыпаются в прах. Он видит как Алтан цепляется взглядом за его резкие, неровные движения, будто он последняя нить, удерживающая его здесь. И Вадим замирает, потому что эти слова бьют сильнее любой пули. В этом взгляде напротив нет ни упрёка, ни страха — только беззащитная просьба, от которой внутри всё болезненно сжимается.       Десять. Вадим проводит у кровати Алтана утро, день и ночь. Он незаметно клюёт носом и просыпается уже на рассвете — под щекой тёплая ладонь Алтана. Вадим смотрит на эту руку, и в нём поднимается тихое, почти стыдливое желание — взять её в свою, сжать, но осторожно. И если бы кто-нибудь узнал… скажем, Волков, увидел бы, как он сидит тут, будто потерянная девчонка, тот бы, наверное, со стыда провалился сквозь землю. Потому что это совсем не похоже на Вадима. Когда проходит неделя, Вадим мечется по гостиной, словно загнанный зверь. Сначала он срывается и бьёт кулаком в стену, потом с яростью пинает столик — ваза падает и разлетается на мелкие осколки. Лишь спустя мгновение до него доходит, что его любимые растения — а для Вадима это всегда была просто трава — теперь валяются на полу, пересыхая без воды. Он резко поднимается, собирает их и почти бегом несётся на кухню, чтобы поставить в воду, лишь бы не погибли. А потом возвращается и начинает собирать осколки — торопливо, не думая и царапая руки, будто боль в пальцах хоть немного заглушит ту, что внутри. Но ничто из того, что он делал всю эту неделю, не притупило боль. Даже когда он собственноручно добрался до человека, причинившего вред Алтану, и даже тогда, когда слышал его последние слова, видел страх в глазах, боль никуда не исчезла. Ему всё равно было мало. Мало живого Алтана рядом. Он ошибался, возвращаясь мыслями в их прошлые дни, ведь прошлым не живут. Но именно там было по‑настоящему спокойно: там был Алтан — со своим раздражающим садом, вечной чисткой катаны, разбросанными повсюду бумагами. И чем сильнее Вадим цеплялся за эти воспоминания, тем отчётливее понимал: они не лечат. Они только рвут его изнутри, потому что каждый образ — это напоминание о том, что сейчас Алтан лежит перед ним, бледный, обессиленный, едва дышащий.       Десять с половиной. Проходит месяц, Алтан уже на ногах, разгребает накопившуюся работу, а Вадим в это время сидит в мягком кресле в коридоре, нервно подёргивая ногой. Он упирает кулак в щёку и не отводит взгляда от прозрачной двери, за которой Алтан разговаривает с очередным клиентом. Тот стоит слишком близко. Настолько, что Вадиму хочется врезать ему под дых, лишь бы тот согнулся. Тогда это почти выглядело бы как обычное прощание, из-за которого внутри не разливалось бы жгучее чувство. Потому что иначе пришлось бы признать: это ревность. Нога дёргается сильнее, взгляд становится жёстче, когда мужчина кладёт руку на спинку кресла слишком близко к плечам Алтана, почти касаясь. Будто ещё чуть‑чуть, и его мизинец скользнёт по ткани черного пиджака Алтана у самого плеча. Это пробуждает у Вадима вспышку раздражения, которую он едва сдерживает. Он чувствует, как внутри всё сжимается. Он знает, что должен сидеть спокойно, что это всего лишь разговор, но что‑то в этой близости выводит его из равновесия. И когда мужчина наклоняется чуть ближе — жест вежливый, нейтральный, то Вадиму кажется, что воздух вокруг становится гуще. Он отводит взгляд лишь на секунду, чтобы взять себя в руки, но пальцы всё равно сжимаются в кулак. Хватит. Достаточно. Когда дверь наконец открывается, Вадим резко выпрямляется, будто его застали врасплох. Алтан выходит первым, немного бледный, но уверенно стоящий на ногах. Мужчина что‑то говорит ему напоследок, и Алтан кивает. Вадим смотрит только на него. Когда Алтан оборачивается, Вадим замечает его короткий жест — молчаливое приглашение войти. Он поднимается, идёт следом и видит, как Алтан закрывает за ним дверь на ключ, затем опускает жалюзи, скрывая кабинет от посторонних глаз. Комната погружается в мягкий полумрак. Пару секунд Вадим не понимает, что происходит, но затем вспоминает: именно так они обычно обсуждают рабочие планы. Ничего не изменилось, и не то, чтобы Вадим надеялся. Он всё ещё стоит у порога, когда в тусклом свете лампы взгляд сам собой задерживается на силуэте Алтана: на чётком профиле, прямых плечах, уверенной линии корпуса. И в какой‑то момент Вадим ловит себя на том, что смотрит слишком пристально, слишком долго, слишком неправильно. Так не смотрят на босса. Но мысль, цеплявшаяся последние пару секунд, что ему хочется удержать это присутствие и показать принадлежность Алтана ему, звучит для него самого неприятно, почти отталкивающе. Но от этого она не становится менее правдивой. Пока он пытается взять себя в руки, Алтан что‑то говорит, усаживаясь на край круглого стола. Его голос звучит ровно, но в нём есть едва уловимая усталость — или, может быть, напряжение, которое потом Вадим улавливает слишком чутко. Он замечает, как Алтан проводит ладонью по поверхности стола, будто проверяя, всё ли на месте, хотя в этом движении больше попытки занять руки, думает Вадим, чем реальной необходимости. — Ты выглядишь так, будто собираешься кого-то убить, — тихо замечает Алтан, глядя на него снизу вверх. — Что случилось? Вадим сжимает челюсть, будто пытаясь удержать слова, которые рвутся наружу. Он переводит взгляд в сторону, но тишина становится слишком тяжёлой. Поэтому он пытается разбавить её чем-то простым, возможно даже обычной шуткой. В конце концов, притвориться, что ему глубоко насрать на все эти конфиденциальные разговоры, было бы обычным делом. — Всё нормально. Но Вадим ясно видит: Алтан ему не верит. Тот чуть склоняет голову, всматриваясь внимательнее, и от этого пристального, пронизывающего взгляда Вадиму хочется провалиться сквозь землю, лишь бы оказаться подальше. А когда он слышит твёрдое, настойчивое «Вадим», по коже пробегает предательская дрожь, которую он тут же мысленно посылает нахуй. Нахуй эту реакцию, эту ревность и к чёрту то, что он вообще согласился работать с Дагбаевым‑младшим. Потому что с того момента с ним творится что‑то не то — и это бесит его сильнее всего. Он чувствует, как внутри вновь поднимается раздражение — не на Алтана, нет, конечно, а на самого себя. На то, что он вообще позволяет себе реагировать. На то, что не может держать лицо перед боссом, как привык. На то, что всё, что раньше было простым, теперь стало… другим. Его голос предательски дергается, когда он говорит «ты», но резко замолкает, откашливается, пытаясь вернуть себе привычную резкость. — Что я? — спрашивает Алтан тихо, но в этом спокойствии есть что‑то, что только сильнее выводит Вадима из равновесия. Вадим застывает в шаге от Алтана, будто упирается в невидимую стену, которую только что сам же и построил. Потому что ответ у него есть. Но сказать его вслух — значит признать слишком многое. Поэтому вместо слов Вадим действует первым — резко, почти отчаянно. Он хватает Алтана за лицо, притягивает ближе, так близко, что их губы соприкасаются. Горячее и сбивчивое дыхание смешивается, поцелуй выходит тягучим и глубоким, ведь в нём вся его злость, страх, ревность, месяц тех бессонных ночей. И Вадим слегка удивляется про себя, когда не чувствует сопротивления, а лишь прохладные руки обвивающиеся вокруг его шеи. Вадим медленно переходит от грубости к нежности, будто теперь пробует губы Алтана. Переходит к уголкам, коротко целуя каждый сантиметр, и опускается ниже, по подбородку, прикусывая челюсть. Вадим гладит твердый пресс, зарывается одной рукой в распущенные мягкие волосы. Слышит над ухом стон и чувствует губами легкую вибрацию идущую из горла Алтана. Она переходит в него, опускается ниже и останавливается в районе члена, заставляя тот дёрнуться. Дракон ругается, произносит свое любимое «блять», и останавливается всего на секунду, чтобы заглянуть в глаза напротив и увидеть там правду. Что его тоже хотят. Только затем продолжает целовать: развязно, с языком, словно пытается наверстать упущенное за все те годы, что был рядом с ним. Он держит Алтана так крепко, будто боится, что стоит отпустить — и он исчезнет. Ведь он хочет большего. Не было смысла это скрывать, когда он сделал безрассудный первый шаг, давая волю эмоциям, а не рациональности. Вадим не до конца успевает осознать собственные мысли, когда Алтан будто считывает его желание ещё до того, как происходит что-то большее. Это происходит почти одновременно: Вадим неспеша отпускает Алтана на поверхность. Их движения резкие, сбивчивые, но в них есть странная согласованность — та самая, что появилась между ними за время работы, когда они понимали друг друга без слов. Алтан цепляется за Вадима, хватаясь за ткань футболки, и та натягивается, скользит с его тела и падает на пол. Вадим чувствует едва заметный пробегающий холодок, который тут же исчезает и на смену приходят теплые касания Алтана по его спине. Ногти впиваются в спину, когда Вадим даёт себе вольность оставить первый засос на шее — ещё не сильно яркий, но заметный. Он спускает ниже, оставляя все больше и больше отметин, чтобы доказать себе и Алтану, что тот его. Но когда Алтан упирается в его грудь, Вадим чувствует, что паника нарастает новой волной. Он сделал что-то не то? Глупый вопрос. Слишком глупый, учитывая, что всё, что было между ними до этого момента, уже давно вышло за рамки «правильного». Вместо отвращения, Вадим видит во взгляде Алтана возбуждение и... желание. Он смотрит на его вздымающуюся грудь, облизывая влажные губы. А затем происходит то, чего Вадим меньше всего ожидает — жест, совершенно не вяжущийся с его боссом. Алтан медленно проводит пальцами по его животу, по линии, где начинается небольшая дорожка из волос, и… считает. Сначала Алтан шепчет «один», когда принимается пальцами «шагать» вверх. Вадим застывает и задерживает дыхание. — Два. — Вадим смотрит на него завороженно. — Три. — Алтан прикусывает нижнюю губу, совсем немного, и Вадим хочет сделать это за него. — Четыре. — Холодные пальцы касаются оголенной кожи и Вадим наконец прикрывает глаза, наслаждаясь каждым движением. — Пять. — Алтан обводить загрубевший шрам на ребрах, касается его губами и продолжает: — Шесть. — Мышцы Вадима напрягаются. — Семь. — Он невольно начинает считать вместе с ним. — Восемь, девять. — Вадим чувствует горячее дыхание почти на уровне сердца. — Десять, — произносит Алтан, и его пальцы вот-вот коснутся места, где под кожей бешено стучит сердце. — Десять с половиной. — Он кладёт ладонь на грудь Вадима — осторожно, но так уверенно, что у того перехватывает дыхание. Сердце бьётся громко, будто пытается вырваться наружу. — Вот столько шагов, — продолжает он тихо, — нужно, чтобы добраться до твоего сердца. Вадим замирает. Слова будто проходят сквозь него, оставляя после себя странное, тянущее ощущение: смесь растерянности и чего‑то, что он не решается назвать. Дракон видит, как Алтан смотрит прямо в его глаза, не отводя взгляда, и в нем нет ни игры, ни насмешки. Только честность. И близость, от которой Вадиму все-таки становится немного спокойнее. Алтан чуть сжимает его грудь — не больно, просто чтобы вернуть внимание. — Ты всё время бежишь, — тихо говорит он. — Но я всё равно считаю шаги. Вадим опускает взгляд, будто это помогает собраться, но внутри всё только сильнее путается. — Как давно? — спрашивает Дракон. — С того момента, как ты почти лишил рук того парня из клуба. — Алтан произносит это спокойно, почти буднично, будто говорит о погоде. Но для Вадима эти слова звучат как удар. Он резко поднимает голову. Смотрит на Алтана так, будто тот только что сорвал с него маску, которую он годами выстраивал. Внутри всё обрывается. Алтан выдерживает его взгляд. Не прячется, не отводит глаза, не делает вид, что сказал что‑то случайное. Он смотрит спокойно, будто давно уже ждал этого момента. А затем Алтан чуть наклоняет голову, будто оценивая, насколько честно стоит ответить. — Я видел, как ты на него смотрел, — говорит он тихо. — И как потом смотрел на меня. — Он делает паузу, позволяя словам осесть. — Ты думаешь, я не замечаю, когда человек готов разорвать кого‑то только потому, что тот подошёл слишком близко? Вадим отводит взгляд, будто это единственный способ не выдать себя окончательно. Но внутри всё кипит — от стыда, от злости, от того, что его разоблачили так легко. Он поднимается, будто спасаясь бегством, и начинает искать футболку — любое действие, лишь бы вернуть себе контроль. Но едва он делает шаг, как теплые ладони ложатся ему на живот. Алтан касается его так спокойно, будто это самое естественное движение на свете. И в следующую секунду Вадим оказывается в кольце его рук. Алтан всегда был холодным — в словах, в поступках, в прикосновениях. Но сейчас этот холод сменился. Вместо этого, тепло возвращает Вадима в реальность, особенно тогда, когда одна ладонь опускается ниже и ложится на член. — Так, она тебя трогала? — уточняет Алтан, обхватывая через толстую ткань джинсов член. — Кто же ей позволил прикасаться к моей собственности? — Слова звучат тихо, почти лениво, но от них по спине Вадима пробегают приятные мурашки. Человек не может быть чьим-то. Не так. Но Вадиму плевать, как и Алтану. Их мир устроен иначе. Они мыслили иначе. И чувствовали, конечно, тоже. Их мир был жестоким, а люди в нем чаще всего были пешками, которыми можно было управлять. Поэтому Вадим резко разворачивается и хватает Алтана за горло, слегка сжимает, будто душит, но не с желанием убить, а с желанием показать, какие чувства били в его разгоряченной груди тогда, когда незнакомый мужчина в клубе касался его бедра. Когда хоть кто-то проявлял излишнюю заинтересованность в его боссе. Он цедит сквозь зубы: — Так, тебя касался тот долбоеб? И Алтан улыбается. Потому что ему определенно нравится. Взгляд Вадима прикован к приоткрытым губам напротив. Он впивается в них грубо, до металлического привкуса крови, при этом властно сжимая чужую шею. Опрокинув Алтана на стол, он принимается за пуговицы; ткань рубашки под его пальцами натягивается до предела. Вадим кидает одежду с такой яростью, будто жаждет уничтожить саму преграду между их телами. И когда он наконец касается разгоряченной кожи, Алтан, не выдержав, запрокидывает голову и срывается на тихий стон. Вадим так нуждается в этих звуках. Он терзает его соски, то припадая к ним губами, то остро прикусывая их и тут же смягчая пытку скольжением языка. Его пальцы продолжают ласку, пока сам он спускается ниже, покрывая едва ощутимыми поцелуями рельеф пресса, но намеренно медля у края живота. Вадим кожей чувствует собственную дикую, почти звериную жажду, так несвойственную ему. Алтан бедрами поддается вперед, и Вадим считывает это движение как просьбу взять его. Вадим резким движением стягивает с него остатки одежды и жадно берет в рот. Он ощущает, как бедра Алтана подаются вперед в непроизвольном порыве, но Вадим грубо вдавливает их в поверхность стола, оставляя на бледной коже темные следы — клеймо своего обладания. Именно об этом он и мечтал: широко развести его ноги, до боли сжать податливую плоть внутренней стороны бедер и осыпать ее поцелуями. Дразнить и ласкать кожу совсем рядом с пахом, но нарочно игнорировать сам член, изводя Алтана этой пыткой и заставляя его захлебываться в мольбах о большем. Его язык дразняще очерчивает головку, подбирая каждую каплю предвкушения. Вадим уходит глубже, подключая руки и задавая темп, пока пальцы Алтана судорожно вплетаются в его волосы на затылке, сжимая их в немом восторге. Стон Алтана становится громче, и для Вадима этот звук — лучшая награда: осознание того, что его босс полностью во власти удовольствия. Вадим делает еще несколько неспешных движений, доводя Алтана до грани, но в последний момент отстраняется, обрывая сладкую пытку. Он спускается ниже, лаская податливую плоть и дразняще очерчивая языком самый вход. Алтан пинает его в плечо, но Вадим перехватывает его лодыжку, фиксируя ногу в еще более откровенном положении. — Богом клянусь, однажды ты объездишь мой член верхом, — хрипло бросает Дракон, прежде чем снова накрыть его возбужденную плоть горячим ртом. — Ебанутый, — выдыхает Алтан, но в голосе больше поражения, чем злости. Однако, стоит Вадиму вновь склониться и коснуться его самым кончиком языка, проникая глубже, как остатки выдержки Алтана окончательно рушатся. Он сдается, роняя в тишину одно-единственное имя: — Вадим... Слышать свое имя, произнесенное этим сдавленным, невольным шепотом, для Вадима оказывается оглушительнее любого удара. Это ломает его внутренние барьеры, выбивая почву из-под ног — всё, что он так долго и тщательно подавлял, в одночасье вырывается на свободу. Вадим нависает сверху, смотрит в затуманенный и лихорадочный взгляд Алтана, который следит за тем, как он осторожно, почти пробуя на вкус чужую податливость, целует выпирающую костяшку на стопе. В этом взгляде нет ни капли страха или желания оттолкнуть — лишь полное, безоговорочное принятие их общей правды, которую Алтан наконец перестает прятать. Вадим чувствует, как внутри что‑то смягчается, ломается, уступает. Он не млеет от ласки — он млеет от того, что Алтан назвал его так, будто это не имя, а правда, которую он слишком долго не решался произнести. Поэтому он отпускает его ноги, поднимается вверх, чтобы быть ближе, и почти касается лбом его виска. — Не называй меня так, — хрипло говорит он, хотя сам не верит в собственные слова. Алтан улыбается едва заметно. — Поздно. И Вадим понимает: да, поздно. Он уже перешёл ту грань, за которой не спрятаться. Теперь Алтан всё знает. И принимает.