Никто не уходит

Винсент уезжал на три дня. Он объявил об этом за завтраком — буднично, между глотком кофе и трелью телефона. Не спросил мнения Мики. Не объяснил, куда и зачем. — Вернусь в пятницу вечером, — бросил он, поднимаясь из-за стола. — Дворецкий знает распорядок. Если понадобится врач — вызовете. Мика кивнул. Не спросил, можно ли поехать с ним. Не попросил остаться. — Я буду ждать, — выдохнул он. Мужчина скользнул по нему взглядом — коротко, мельком. И вышел. Дверь щелкнула, как захлопнувшийся капкан. Первый день пролетел спокойно. Юноша занимался привычными делами: помогал на кухне, обедал, наводил порядок в комнатах. Дворецкий следил за ним незримо, не вмешиваясь. Прислуга молчала, опуская глаза. Вечером он сидел в своей комнате — той самой, что была выделена ему в первые дни. Винсент не сказал, где спать в его отсутствие. И Мика не решился занимать хозяйскую постель. Она казалась слишком большой, слишком холодной, слишком чужой без него. Второй день оказался тяжелее. Он поймал себя на том, что несколько раз подходил к окну, вглядываясь, не распахнутся ли ворота. Проверял телефон — хотя Винсент никогда ему не писал. Вслушивался в шаги в коридоре, зная, что эти шаги — не те. «Я схожу с ума», — подумал он. Сжал пальцы в кулак до белых костяшек и заставил себя заняться библиотекой. Солнце клонилось к закату, когда он закончил, рухнул в кресло и понял: больше не могу притворяться. «Я скучаю по нему», — осознание ударило наотмашь, остро, почти до боли. «Я скучаю по человеку, который запер меня в своем доме. В доме, который стал родным. Который…» Он не договорил. Встал, вышел из библиотеки. Прошел в спальню Винсента — туда, где не был несколько дней. Темная мебель, строгие линии, запах кофе и одеколона. Кровать застелена белым покрывалом — холодная, пустая, словно ждущая. Мика сел на край. Провел ладонью по подушке — там, где мужчина обычно спал. Чужое тепло давно ушло, осталась лишь ледяная ткань. Он лег. Свернулся калачиком, закрыл глаза. И не заметил, как провалился в сон. Винсент вернулся в пятницу вечером, как и обещал. Мика услышал шум машины, голоса в холле. Сидел в своей комнате — рванулся к двери, но заставил себя остаться. Не бежать же навстречу, как… как кто? «Как щенок, что скучает по хозяину?» Он злился на себя. Злился на мужчину за то, что тот уехал. За то, что не позвонил. За то, что вообще заставил его чувствовать что-то, кроме ненависти и страха. Шаги в коридоре. Мика замер. Сердце забилось где-то в горле. Дверь распахнулась. Винсент стоял на пороге — в дорожном костюме, уставший, без галстука, с расстегнутой верхней пуговицей рубашки. Под глазами — тени. — Ты в своей комнате, — сказал он. Не вопрос — констатация. — А где я должен быть? — ответил Мика. Голос прозвучал резче, чем хотелось. Острее, чем он планировал. Винсент прищурился. — Что с тобой? — Ничего. — Ты злишься. — Я не злюсь, — парень отвернулся к окну. — Я просто… не ждал вас. Думал, вы задержитесь. — Я сказал, что вернусь в пятницу. — Мало ли что вы сказали. Мужчина шагнул в комнату. Дверь закрылась за ним с тихим, но весомым щелчком. — Смотри на меня, когда говоришь. Мика дернулся. Но не от страха — от злости, что плескалась через край. — Не указывайте мне. Винсент замер. Тишина повисла в комнате, густая, как смола. — Что ты сказал? — переспросил он. Голос понизился на тон. — Вы слышали, — юноша повернулся. Глаза горели, кулаки сжаты до побелевших костяшек. — Вы не имеете права приказывать мне, куда смотреть и что делать. Вы уехали на три дня. Не позвонили. Не написали. Я думал… я думал… — Что? — голос Винсента стал тихим. Почти шепотом. — Что вы не вернетесь! — выкрикнул Мика. — Что вы снова приведете кого-то вроде Давида. Что я для вас ничего не значу. Что я просто… Он замолчал. Голос сорвался, разбился вдребезги. Мужчина смотрел на него. Долго. Неотрывно. Потом медленно прошел к кровати, сел на край — рядом с Микой. Совсем близко. Так, что можно было почувствовать тепло его тела. — Ты думал, что я не вернусь, — повторил он. Не вопрос — утверждение. — Да. — Поэтому злишься? — Я… я не знаю, что я чувствую. Я боюсь, что вы уедете и забудете про меня. Что я останусь один. Что вы передумаете. — Передумаю — что? — Быть… — Мика сглотнул. Ком в горле мешал дышать. — Быть добрым ко мне. Заботиться. Быть рядом. Винсент молчал. Секунды тянулись, как резина. Потом он протянул руку, взял Мику за подбородок, повернул к себе. Пальцы были теплыми, но настойчивыми. — Слушай меня, — сказал он. — Я уехал по делам. Я не звонил, потому что не привык отчитываться. Но я вернулся. Как и обещал. И я никого не привожу. Кроме тебя, мне никто не нужен. — Вы не знаете, что я чувствую, — прошептал парень. Глаза блестели. — Знаю, — ответил Винсент. — Потому что я чувствую то же самое. И это пугает меня не меньше, чем тебя. Мика смотрел на него. На лицо, которое не умело показывать слабость. На глаза, которые сейчас стали мягче, чем обычно. Почти беззащитными. — Простите, — прошептал он. — Я не хотел кричать. — Не надо извиняться, — ответил Винсент. — Ты имеешь право злиться. Имеешь право скучать. Имеешь право говорить то, что чувствуешь. — Даже если это больно? — Даже если больно. Мика закрыл глаза. Винсент притянул его к себе, обнял. Парень уткнулся носом в его плечо, впитывая родной запах. Сердце билось где-то рядом — или это было его собственное? — Не уезжайте надолго, — попросил он. — Постараюсь, — ответил Винсент. Голос звучал глухо, но твердо. — Обещайте. — Не могу обещать. Но буду стараться. Юноша кивнул. Уткнулся глубже в теплое плечо. Этого было достаточно. Пока.