Точка невозврата.

Воздух в маленькой съемной квартире на окраине Сеула был настолько густым, что казался осязаемым. Пахло дешевым табаком, перегаром и чем-то сладковато-химическим — тем самым «счастьем», которое они вдвоем растворяли в шприцах каждую ночь. На продавленном диване, сжимая в пальцах тонкую сигарету, сидел Нам Гю. Его черные волосы слиплись на лбу от пота, хотя в комнате было прохладно. В его темных глазах отражался единственный источник света — неоновая вывеска за окном, которая моргала в такт его неровному дыханию. Он был худым, с выступающими ключицами и длинными пальцами, которые сейчас слегка дрожали. Он ждал. Щелкнул замок входной двери. Нам Гю даже не обернулся. Он лишь выдохнул струю дыма в потолок, когда на пороге появился Танос. Танос был полной противоположностью. Яркий, громкий, словно взрыв фейерверка в этом сером склепе. Его фиолетовые волосы были взлохмачены, но губы растягивались в безумной, слишком широкой улыбке. В руке он держал помятый пакет, содержимое которого определяло всё: будет ли эта ночь адом или эйфорией. — Нам Гю, — голос Таноса был хриплым, с надрывом. — Ты не поверишь, какой сегодня улов. Дохлые мусора нас почти спалили, но я... я быстрее. Он не договорил, споткнувшись о собственные ноги и рухнув на диван рядом. Нам Гю поморщился, когда колено Таноса больно врезалось ему в бедро, но ничего не сказал. Танос всегда был таким: порывистым, неуклюжим в своей мании, словно его тело не успевало за скоростью мысли. — Покажи, — коротко бросил Нам Гю, затушив сигарету о край пепельницы, которая давно просилась на помойку. Танос с готовностью вытряхнул содержимое пакета на низкий столик. Пара блистеров с таблетками, мутный порошок в прозрачном пакетике и шприц. — Только для нас, — Танос усмехнулся, заглядывая Нам Гю в глаза. В его взгляде не было мольбы, только лихорадочный блеск и жадность. — Ни с кем не делюсь. Только с тобой. Нам Гю медленно повернул голову, встречаясь с ним взглядом. Он протянул руку и взял Таноса за подбородок, сжимая пальцами. Танос не сопротивлялся, но и не покорно замер — он оскалился, обнажая ровные белые зубы, и толкнулся челюстью в ладонь, словно проверяя, кто первый отведет взгляд. — Опять нюхал без меня? — спросил Нам Гю, и в его голосе не было злости. Только холодное любопытство. — Немного, — Танос дернул головой, освобождаясь, и ухмыльнулся. — Я просто разогревал атмосферу, не кисни, Гю, сегодня будет хорошо. — Вари, — кивнул Нам Гю, откидываясь на спинку дивана. Пока Танос колдовал над ложкой, зажигалкой и ватным диском, его руки двигались с пугающей ловкостью привычного наркомана. Нам Гю наблюдал за этим ритуалом, чувствуя, как привычная тоска сжимает внутренности. Он уже не помнил, когда они впервые пересекли эту черту. Казалось, они всегда были здесь — в этой липкой, грязной реальности, где единственным честным чувством была ломка. Танос первым втянул в себя мутную жидкость, затянул жгут на своем плече, и пока игла искала вену на сгибе локтя, его лицо оставалось сосредоточенным. Когда он нажал на поршень, его тело выгнуло дугой, а на губах застыл беззвучный выдох — смесь облегчения и восторга. — Твоя очередь, — протянул он через пару минут, когда эйфория мягко опустила его на дно дивана. В его руках снова был полный шприц. Нам Гю молча взял его. Он делал это аккуратно, без лишней спешки, как делал всё в жизни. Когда тепло разлилось по венам, а мир начал терять свои жесткие очертания, он откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. — Иди сюда, — сказал он, не открывая глаз. Танос, который уже плыл в своем фиолетовом океане кайфа, лениво подвинулся, закидывая ноги на колени Нам Гю. — Мы умрем здесь, да? — вдруг спросил Танос, и в его голосе прорезалась усмешка. — Так и сгнием. Красивая история. — Заткнись, — тихо сказал Нам Гю, но вместо грубости его рука легла на фиолетовую макушку, запутавшись в спутанных волосах. — Не сегодня. Танос хмыкнул, но спорить не стал. Они сидели так, слившись в одну тень на продавленном диване. Два хищника, которые загнали друг друга в угол и почему-то решили, что в этом углу безопасно.

***

Ночь тянулась бесконечно. Под действием вещества время то сжималось в секунды, то растягивалось в часы. Они уже перебрались в спальню, потому что диван стал тесен. Нам Гю сидел на кровати, прислонившись спиной к холодной стене. Танос развалился рядом, глядя в потолок мутными, ничего не видящими глазами. Его грудь вздымалась часто и неровно. — Нам Гю, — прошептал Танос, слизывая сухие губы. — Я хочу, чтобы ты сделал мне больно. Нам Гю приоткрыл глаза. Его лицо оставалось бесстрастным, но во взгляде промелькнуло что-то темное, первобытное. — Ты и так еле дышишь, — ответил он, проведя кончиками пальцев по ключице Таноса, спускаясь ниже, к груди. Ноготь оставил тонкую красную полоску на бледной коже. — Я хочу чувствовать, — Танос усмехнулся, дернувшись под этим касанием. — Хочу чувствовать, что еще живой. Мертвецам ведь боль неизвестна. Нам Гю знал это. Он знал эту зависимость Таноса от него так же хорошо, как знал свою зависимость от дозы. Это была игра без победителей, замкнутый круг из насилия и нежности, где грань между желанием причинить боль и желанием защитить стерлась до полной неразличимости. — Перевернись, — голос Нам Гю упал до низкого, вкрадчивого шепота. Танос лениво перекатился на живот, подложив руки под голову. Нам Гю медленно, словно наслаждаясь моментом, стянул с него черную футболку, обнажая спину, где выступали позвонки. Он наклонился и провел языком по позвоночнику. Горький привкус соли и пота, запах адреналина. — Считай, — коротко бросил Нам Гю, доставая из тумбочки ремень. Первый удар пришелся на лопатки. Танос всхлипнул, вцепившись ногтями в простыню, но промолчал. — Раз, — выдохнул он. Второй удар был сильнее, края ремня оставили багровый след на коже. — Два... Нам Гю работал методично, жестоко и с какой-то болезненной нежностью. Каждый удар сопровождался сбивчивым счетом Таноса, который к десятому удару уже срывался на истерический смех. — Одиннадцать, — простонал Танос, когда Нам Гю отбросил ремень в сторону. Нам Гю накрыл его спину своим телом, прижимаясь грудью к горящей, исполосованной коже. Танос зашипел от боли, но не двинулся. — Зачем ты это делаешь? — прошептал Нам Гю ему в ухо, кусая мочку. — Зачем провоцируешь меня? — Люблю, когда ты бесишься, — ответил Танос, поворачивая голову. Его фиолетовые волосы разметались по подушке, — Так и хочется снять кожу с твоего разъяренного лица. Жаль, что слишком люблю это лицо и тебя самого. Нам Гю замер, в груди что-то болезненно сжалось. Он ненавидел, когда Танос говорил правду. Просто потому что было больно. Больно от осознания, что они никогда не смогут быть счастливыми. Нам Гю об этом мечтал. Он грубо перевернул Таноса на спину. Нам Гю навис сверху, сжимая его бедра так, что на коже оставались синяки. Черные волосы Нам Гю упали на лицо, делая его похожим на падшего ангела. — Сука, — прорычал он, наклоняясь к самому лицу Таноса. — Люблю тебя. Он поцеловал его. Жестко, глубоко, с привкусом крови, потому что прокусил губу. Танос откликнулся с той же безысходной страстью, обвивая ногами талию Нам Гю, прижимая его к себе, несмотря на боль в спине. Он вцепился в черные волосы Нам Гю, тянул их, заставляя того запрокинуть голову, и прошептал в самые губы: — Докажи. Движения Нам Гю были резкими, властными, каждое его касание говорило о чувствах, которые не понять другим. Он входил в него без лишней нежности, наблюдая за реакцией. Танос царапал его спину, оставляя длинные красные полосы, кусал плечо, чтобы заглушить собственные стоны. Он не был тихим — он рычал, выгибался, отвечая на каждый толчок таким же жестким движением бедер. — Громче, — приказал Нам Гю, ускоряя темп. — Я хочу слышать. Танос закричал. В этом крике было всё: боль от ожогов на спине, бесконечная усталость от ломки, дикий восторг от близости и вызов. Он смотрел Нам Гю в глаза, не отводя взгляда, даже когда тело выгибало от перегрузки. Нам Гю кончил первым, с силой прижимая Таноса к кровати, вдавливая его в матрас. Его дыхание было тяжелым, рваным. Не выпуская Таноса из захвата, он довел его до разрядки рукой, наблюдая, как тело любимого выгибается в агонии удовольствия. После они лежали в тишине, разбитые и опустошенные. Танос не сворачивался калачиком — он лежал на спине, несмотря на боль, и смотрел в потолок, тяжело дыша. — Нам Гю, — прошептал Танос, когда его веки начали слипаться. — Мм? — Если однажды мы решим завязать... ты уйдешь от меня? Нам Гю долго молчал. В темноте комнаты было слышно только их дыхание и далекий шум города за окном. — Без тебя мне не нужна трезвая жизнь, — наконец ответил он, сжимая руку на талии Таноса. — И не нужен кайф. Ты — и есть моя зависимость, Танос. Самая тяжелая. Танос усмехнулся в темноту. Это была кривая, изломанная усмешка человека, который знает, что идет ко дну, но ему нравится этот путь, потому что он идет не один. — Сладко сказал, — хмыкнул он. — Для психопата. — Заткнись и спи.

***

Утром Нам Гю проснулся от того, что кровать была пуста. Холодная сторона вызвала приступ глухой тревоги. Он нашел Таноса на кухне. Тот стоял у окна, голый, если не считать старых джинсов, надетых на бедра. Фиолетовые волосы торчали в разные стороны, на спине четко виднелись багровые рубцы от вчерашнего ремня. В руке он держал зажигалку и вертел ее в пальцах, глядя на пламя. — Что ты делаешь? Танос обернулся. На его лице не было обычного безумного веселья. Он выглядел... уставшим. До глубины души. Но в глазах по-прежнему тлел тот самый опасный огонь. — Думаю, — сказал он. — Если поднести огонь к вене... будет больно? Нам Гю пересек комнату в три шага и выхватил зажигалку. Его лицо было мертвенно-бледным от ярости. — Ты идиот? — прошипел он, — Совсем крыша поехала? Танос смотрел на Нам Гю с тем же выражением, с каким смотрел на шприц: смесь голода и насмешки. — Ты не дашь мне умереть, — спокойно сказал Танос, не отводя взгляда, —хочешь же, чтоб мы оба закончили в один день. Нам Гю замер. — Ты прав, — тихо сказал он. Нам Гю притянул его к себе. В этом объятии не было страсти, только отчаянная, невысказанная нежность. Он целовал его фиолетовые волосы, висок, уголок губ. Танос обмяк в его руках, позволяя себя удерживать, но его руки тоже сжимались на спине Нам Гю — не слабо, а цепко. — У нас все кончилось, — сказал Танос спустя минуту. — Всё! Последний пшик вчера и привет ломка. — Я знаю, — ответил Нам Гю. Он думал об этом всю бессонную ночь. О том, что они стоят на краю. Не только финансовой пропасти, но и той черты, за которой либо смерть, либо... либо ничего. — Что будем делать? — спросил Танос. В его голосе впервые за долгое время прозвучала не растерянность, а холодный расчет. Нам Гю взял его лицо в ладони, заставляя смотреть прямо на себя. Черные глаза встретились с карими, расширенными от напряжения. — Будем ломаться, — сказал он, и в этом слове прозвучал приговор. — Вместе. Если выживем — будем жить дальше. Если нет... Он не договорил. Танос кивнул, понимая. Это был их новый договор. Еще более опасный, чем старый. Потому что ломка без подстраховки в виде новой дозы — это ад. Это когда тело выворачивает наизнанку, а мозг требует смерти как освобождения. Но у них было кое-что, чего нет у других наркоманов. У них было то самое нездоровое, изломанное, пропитанное болью и зависимостью чувство, которое они называли любовью. — Я не брошу тебя, — сказал Нам Гю, и это прозвучало как клятва. — Даже если ты будешь умолять. Даже если будешь ненавидеть. Ты умрешь только со мной, Танос. Или мы выживем вместе. Танос усмехнулся, и в этой усмешке проступило что-то от прежнего безумного блеска. — Звучит как план, — прошептал он, прижимаясь к Нам Гю. — Мой псих. — Твой, — подтвердил Нам Гю, обнимая его так крепко, что затрещали ребра. — Только твой. За окном занимался серый, мутный рассвет. Город просыпался для обычной жизни, полной обычных проблем. А в маленькой квартире на окраине двое мужчин — один с черными волосами, другой с фиолетовыми — готовились встретить свой личный апокалипсис. Им предстояло пройти через ад. Но впервые за долгое время они собирались сделать это без помощи химии. Только держась друг за друга, как два зверя, которые не умеют любить иначе, чем через боль.