Toxic

      Pov Raven Black.       Я замерла, чувствуя под пальцами шершавую поверхность пергамента. Письмо пахло воском, древними книгами и чем-то неуловимо далёким — тем, что не имело ничего общего с сырой плесенью Гриммо.       — Можешь идти к себе, — голос матери вернул меня в реальность. — Разберёшь список. Завтра начнём подготовку.       Я кивнула, не доверяя своему голосу. Поднялась из-за стола, стараясь ступать так же плавно и бесшумно, как она, но на третьей ступеньке лестницы всё же сорвалась на бег. За спиной скрипнул портрет прабабки, но я не остановилась.       Влетев в свою комнату, я захлопнула дверь, откинула щеколду — бесполезный жест против магии, но сейчас он казался важным — и только тогда позволила себе выдохнуть.       Конверт дрожал в моих руках. Я разорвала его с какой-то жадной торопливостью, вытряхивая на кровать сложенный лист.             «Дорогая мисс Блэк!       Мы рады сообщить Вам, что Вы зачислены в Школу Чародейства и Волшебства Хогвартс…»       Я перечитывала эти строки снова и снова, пока буквы не начали расплываться. В груди разрасталось что-то огромное, горячее — я не знала, как это назвать. Страх? Восторг? Злость на то, что это случилось только сейчас, а не на год раньше, не на десять лет раньше, не тогда, когда я ещё могла бы…       Я перевернулась на спину, уставившись в потолок, где ночные тени сплетались в причудливые узоры.       Хогвартс.       Я знала о нём всё из книг. И ничего — из жизни. Мать говорила о школе с той же отстранённой вежливостью, с какой обсуждала погоду. «Хогвартс даст тебе связи», — говорила она. «Хогвартс — это традиция». Она никогда не рассказывала, каково это — пересекать озеро на лодках в первый раз, чувствовать, как магия замка обволакивает тебя с головой, заглядывать в глаза Распределяющей Шляпе.       Отец рассказывал бы. Если бы был рядом.       Я села, достала из-под подушки фотографию. Четверо парней на перроне, кажется, машут кому-то. Мой отец — второй слева — запрокинул голову в смехе. Интересно, он тоже чувствовал это — жгучее нетерпение, смешанное с животным страхом?       — О чём ты думаешь? — голос матери заставил меня вздрогнуть.       Я не слышала, как открылась дверь. Она всегда так делала — появлялась на пороге, словно сотканная из теней, и никогда не извинялась за то, что нарушила чужое одиночество.       — О школе, — ответила я, не пытаясь спрятать фотографию. Бесполезно.       Мама вошла в комнату, поправила мантию на спинке стула — жест, который должен был казаться небрежным, но каждая её движение было выверено. Она села напротив кровати, сложив руки на коленях.       — Ты уже выбрала факультет? — спросила она так, словно речь шла о выборе платья на приём.       — Разве это зависит от меня? — удивилась я. — Шляпа распределяет…       — Шляпа учитывает твои желания, — перебила мать. — И твои качества. Вопрос в том, что ты ей покажешь. — Я смотрела на неё, не понимая. Калисто вздохнула — едва слышно, скорее движение плеч, чем звук. — В Хогвартсе четыре факультета. Гриффиндор, Слизерин, Когтевран и Пуффендуй. Твой отец был в Гриффиндоре.       Она произнесла это так, словно сообщала о неизлечимой болезни.       — Я знаю, — говорю я.       — Знаешь ли ты, что это значит? — она наклонилась вперёд, и в свете настольной лампы её лицо стало похожим на маску из слоновой кости. — Гриффиндор — это факультет дураков, которые лезут в драку с закрытыми глазами. Это «храбрость» без расчёта, «честь» без понимания последствий. Твой отец выбрал Гриффиндор, потому что хотел бросить вызов своей семье. И посмотри, к чему это привело.       Я сжала пальцы, впиваясь ногтями в ладони.       — А Слизерин? — спросила я тихо. Мне казалось, я знаю ответ, но мне нужно было услышать его от неё. Уголки губ матери чуть дрогнули. Не улыбка, но что-то близкое к удовлетворению.       — Слизерин — это амбиции. Это умение добиваться своего, не растрачивая себя впустую. Это те, кто понимает: сила не в том, чтобы громче всех кричать, а в том, чтобы оказаться в нужном месте в нужное время. Твой кузен Драко, вне всякого сомнения, будет в Слизерине. Как и большинство наших.       — А Когтевран и Пуффендуй? — я всё ещё пыталась оттянуть момент.       — Когтевран — для тех, кому больше интересны книги, чем люди, — мать едва заметно поморщилась. — Бесполезные в большом мире. Пуффендуй же… — она сделала паузу, и в этой паузе было больше презрения, чем в любых словах. — Пуффендуй принимает всех остальных.       Я опустила взгляд. На фотографии отец обнимал кудрявого парня в очках — Джеймса Поттера, я знала эту историю. Они были лучшими друзьями. Гриффиндорцами.       — Что, если я не хочу в Слизерин? — спросила я, глядя в пол. Тишина затянулась. Когда я подняла глаза, лицо матери было совершенно спокойно — спокойнее, чем за весь разговор.       — Ты можешь выбрать любой факультет, Рейвен, — сказала она. — Ты можешь даже стать Гриффиндоркой, как твой отец. Но запомни: факультет — это не просто цвет галстука. Это твоя репутация на ближайшие семь лет. Это люди, которые станут твоими союзниками… или врагами. Твоя фамилия открывает одни двери и закрывает другие. То, как ты распорядишься этим, определит, кем ты станешь после школы. — Она встала, одёрнула мантию. — Я не буду тебя направлять. Ты должна сделать этот выбор сама.       — Но если я выберу не то? — вырвалось у меня прежде, чем я успела остановиться. Мать остановилась в дверях. Она не обернулась, но я видела её профиль — острый, безупречный, чужой.       — Если ты выберешь «не то», — сказала она медленно, — значит, ты действительно дочь своего отца. И тогда… — она всё же повернулась, и в её глазах мелькнуло то самое выражение, которое я видела утром — смесь гордости и горечи. — Тогда тебе придётся быть вдвое сильнее, чтобы выжить.       Дверь закрылась без звука. Я осталась одна в комнате, сжимая в руках письмо и старую фотографию. В груди всё кипело, мысли путались. Гриффиндор. Слизерин.       Отец выбрал Гриффиндор, чтобы стать свободным. Мать выбрала Слизерин, чтобы остаться в силе. А что выберу я? Куда мне идти — в дом, где меня будут ненавидеть за фамилию, или в дом, где меня будут ждать с распростёртыми объятиями, но потребуют отказаться от всего, что я… что я? Что я вообще собой представляю?       Я не была «идеальной Блэк». Слишком упрямая, слишком громкая, слишком живая. Но я не была и героиней — я не рвалась спасать мир, как это делал отец. Я хотела… Я хотела просто быть собой. Но кто я?       Я посмотрела на фотографию. Отец смеялся, глядя куда-то в сторону — туда, где, наверное, стоял тот, кто делал этот снимок. Он выглядел таким… свободным. Таким цельным.       — Куда бы ты меня отправил? — прошептала я, глядя на его лицо. — Куда бы ты хотел, чтобы я пошла?       Фотография не ответила. Она никогда не отвечала. Я спрятала её обратно под подушку, легла, глядя в потолок. Завтра нужно будет идти в Косой переулок. Покупать учебники, мантию, палочку. Притворяться, что я знаю, что делаю.       Я не знала. Но впервые за одиннадцать лет я чувствовала: что-то начинается. Что-то, что не зависит от воли матери, от шепота портретов, от тяжёлого наследия фамилии Блэк. Я сжала край одеяла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.       Хогвартс ждал. И где-то в его стенах, среди книг и коридоров, среди тех, кто знал моего отца, и тех, кто последует его путём, меня ждало что-то, что изменит всё.

***

      Через три дня мы отправились в Косой переулок.       Мама подошла к этому с той же методичностью, с какой готовилась к светскому рауту. Список был изучен, экипировка проверена, в камине горел изумрудный огонь задолго до того, как я успела проглотить завтрак.       — Надень то серое платье, — сказала Калисто, даже не взглянув на меня. — И причешись. Мы будем не одни.       — С кем же? — спросила я, но ответа не последовало.       Она ждала у камина в длинном чёрном пальто, с муфтой из драконьей кожи, которая стоила больше, чем всё, что мы собирались купить. Я подошла, чувствуя себя неловко в чопорном платье с высоким воротом — слишком взрослом, как я про себя его называла.       — Держись прямо, — бросила мать, протягивая руку. — И помни: ты — Блэк.       Я взяла её за руку, и нас выбросило в зелёном пламени где-то в центре Лондона. Косой переулок оказался совсем не таким, как я представляла. В книгах он описывался как место чудес — яркое, шумное, полное волшебства. Реальность оказалась сложнее. Да, витрины светились, котлы громоздились пирамидами, совы ухали из клеток, а запах тыквенных пирожков смешивался с ароматом старых книг и чего-то едко химическим из «Снаппа». Но меня поразило другое: здесь всё было напоказ. Каждый взгляд, брошенный на нас, казался взвешенным, каждый шаг — рассчитанным.       Мама шла впереди, не оглядываясь. Я едва поспевала, стараясь не глазеть по сторонам, но то и дело спотыкалась о собственное любопытство.       — Не крути головой, — тихо бросила мать, даже не обернувшись. — Ты не турист. — Мы остановились у «Флориш и Блоттс». Но вместо того, чтобы войти, она повернулась и посмотрела куда-то мне за спину.       — Нарцисса, — произнесла она с той особенной интонацией, которая превращала имя в приветствие, оценку и проверку одновременно.       Я обернулась. Нарцисса Малфой была похожа на мать — такая же прямая спина, такая же холодная красота, только более мягкая, что ли. Или мне просто казалось из-за того, что рядом с ней стоял мальчик. Драко.       Я видела его пару раз на семейных сборищах, но тогда он был мелким, капризным, вечно ноющим. Сейчас он вытянулся, светлые волосы зачёсаны назад, на лице — смесь высокомерия и детской неуверенности, которую он отчаянно пытался скрыть.       — Калисто, — Нарцисса коснулась щеки матери в жесте, который должен был означать родственную близость, но выглядел как ритуал. — Рада, что вы присоединились.       — Мы не могли пропустить такое событие, — ответила Калисто, и я услышала в её голосе то, чего не замечала раньше: напряжение. Она не любила Нарциссу. Или не доверяла ей. Или… я не знала. Но воздух между ними стал плотнее.       Драко бросил на меня быстрый взгляд, явно узнал, но ничего не сказал. Только чуть приподнял подбородок, словно проверяя, осмелюсь ли я заговорить первой. Я не осмелилась.       — А вот и Нотты, — произнесла Нарцисса, и её голос стал на полтона выше, приветливее. Я снова обернулась.       Женщина, которая приближалась к нам, была полной противоположностью моей матери. Тёмные волосы, мягкие черты, платье глубокого синего цвета, которое выглядело дорого, но не кричаще. Она шла плавно, почти лениво, с той уверенностью, которая не нуждается в демонстрации.       Рядом с ней — мальчик. Мой взгляд зацепился за него случайно, но отцепиться уже не смог.       Он был… никаким. То есть, нет, он был заметным — тёмные волосы, бледная кожа, черты лица, которые нельзя было назвать красивыми или некрасивыми, потому что они ещё не обрели окончательную форму, но что-то в них уже настораживало. Он шёл, засунув руки в карманы мантии, и смотрел куда-то в сторону, словно происходящее вокруг его не касалось. Но когда женщина остановилась напротив Нарциссы, он поднял глаза.       Серые. Почти прозрачные. И такие же спокойные, как у матери, но в них не было холодности — было что-то другое. Оценка. Быстрая, точная, безжалостная.       Он посмотрел на Драко — тот показался ему скучным. Перевёл взгляд на меня.       Я не отвела глаза. Мы смотрели друг на друга секунду, может, две. В его взгляде не было любопытства, скорее — констатация факта. «Ещё одна». И всё. Он первым отвернулся, и я почувствовала раздражение. Не потому, что он меня не заметил, а потому, что заметил — и счёл недостаточно интересной.       — Люция, — произнесла Калисто, и я поняла, что женщина в синем — мать Теодора. — Давно не виделись.       — Времена такие, Калисто, — ответила та с лёгкой улыбкой. — Все предпочитают сидеть по домам.       — Кроме нас, — вставила Нарцисса, и все трое взрослых обменялись взглядами, смысла которых я не понимала, но чувствовала — там было что-то важное.       — Дети, — миссис Нотт перевела взгляд на нас, и её улыбка стала чуть теплее. — Драко, Рейвен. Это мой сын, Теодор.       Драко кивнул с достоинством, которое явно репетировал перед зеркалом. Я тоже кивнула, чувствуя, как горят щёки — от того, что меня назвали «ребёнком», от того, что Теодор даже не посмотрел в мою сторону, разглядывая витрину «Флориш и Блоттс».       — Теодор, — мягко, но с ноткой стали произнесла его мать.       Он повернулся, взглянул на неё, потом на нас, и вежливо, без малейшего интереса, произнёс: — Приятно познакомиться.       Голос у него был низкий для его возраста, спокойный. И совершенно пустой.       — Мы как раз собирались за книгами, — сказала Нарцисса, и взрослые двинулись к входу в магазин, оставив нас позади. Я замешкалась. Драко уже пошёл за матерью, бросив на меня взгляд, в котором читалось: «ну, идёшь?». Теодор тоже двинулся следом, но не за матерью, а чуть в сторону, словно ему было всё равно, куда идти.       Я оказалась рядом с ним на мгновение, когда мы вошли в дверь. Он был выше меня на полголовы, и от него пахло чем-то сухим, древесным и немного — бумагой, старыми страницами.       — Ты тоже на Гриффиндоре? — спросил он внезапно, даже не глядя на меня.       Я опешила: — Что?       — Ты на Гриффиндоре? — повторил он так, словно спрашивал о погоде. — Как твой отец.       Я не знала, как на это ответить. Я вообще не знала, как разговаривать с мальчиками, которые смотрят сквозь тебя и задают вопросы, на которые нет правильных ответов.       — Ещё не знаю, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.       Он наконец посмотрел на меня — мельком, уголком глаза, и мне показалось, или в его взгляде мелькнуло что-то вроде усмешки?       — Тогда, наверное, Слизерин, — сказал он и вошёл в магазин, оставив меня у порога.       Я стояла, сжимая в кулаке край мантии, и чувствовала, как внутри закипает глухое, незнакомое раздражение. Кто он такой, чтобы решать, куда мне идти? И почему его голос звучал так, словно ему уже всё известно, а я — всего лишь строчка в учебнике?       — Рейвен, — окликнула мать из глубины магазина. — Не отставай. — Я поспешила за ней и вошла.       «Флориш и Блоттс» пахли тысячей книг, которые я хотела бы прочесть, но сейчас я не видела ничего, кроме спины Теодора Нотта, который стоял у стеллажа с учебниками по зельям и листал «Самые ядовитые грибы Британии» с таким видом, будто читал любовный роман.       Взрослые о чём-то говорили у прилавка.              Калисто взяла меня за плечо и подвела к стойке, где уже лежали стопки учебников. Нарцисса и миссис Нотт обсуждали что-то про списки, про то, что «в этом году надо быть осторожнее», про «нужные знакомства».       — Рейвен будет в Слизерине, — вдруг сказала Нарцисса, и это прозвучало не как предположение, а как утверждение.       Я посмотрела на мать. Её лицо ничего не выражало.       — Шляпа сама решит, — ответила Калисто. — Но я надеюсь, что дочь меня не разочарует.       Она не смотрела на меня, но я почувствовала тяжесть этих слов. «Не разочарует». То есть Слизерин — это правильный выбор. Гриффиндор — разочарование.       — Драко, — Нарцисса повернулась к сыну, — помоги Рейвен с книгами.       Драко скривился, но подошёл, взяв верхнюю стопку с явной неохотой. Я взяла вторую, и мы пошли к выходу, где Теодор уже ждал, прислонившись к дверному косяку с книгой в руках.       — Слышал, ты будешь в Слизерине, — сказал Драко, проходя мимо него.       Теодор поднял глаза от книги: — Разве Шляпа уже распределила?       — Это же очевидно, — фыркнул Драко.       Теодор перевёл взгляд на меня. Я смотрела на него, ожидая очередной колкости, но он просто пожал плечами и вернулся к чтению.       — Твоя мать хочет, чтобы мы дружили, — тихо сказал мне Драко, когда мы вышли на улицу. — Но я не собираюсь нянчиться с девчонкой.       — Я и не просила, — ответила я, и он, кажется, обиделся.       Когда покупки были закончены, мы стояли у камина в «Дырявом котле», прощаясь. Нарцисса обменялась с Калисто несколькими фразами, смысла которых я опять не поняла, а миссис Нотт подошла ко мне.       — Ты очень похожа на отца, — сказала она, и в её голосе не было ни осуждения, ни одобрения. Просто факт. Я не знала, что ответить. — Будь осторожна в Хогвартсе, — добавила она, прежде чем отойти.              Я обернулась, ища взглядом Теодора. Он стоял у стены, всё с той же книгой, и, кажется, даже не заметил, что пора уходить. Его мать тронула его за плечо, и он, не поднимая глаз, захлопнул книгу.       На секунду наши взгляды встретились. Я ждала, что он скажет что-то ещё, но он просто отвернулся и шагнул в зелёное пламя.       — Рейвен, — голос матери вернул меня в реальность. — Пора.       Я кивнула, сжав в руках мешок с книгами. В груди всё ещё пульсировало странное чувство — смесь раздражения, любопытства и чего-то, что я не умела называть. Дома, разбирая покупки в своей комнате, я наткнулась на учебник по зельям, который выбрала сама, пока взрослые разговаривали. На полях мелким, аккуратным почерком было что-то написано. Чужим. Я присмотрелась.       «Если хочешь понять зелья, спроси у того, кто умеет молчать»       Я перевернула книгу. На форзаце стояло имя: Теодор Нотт. Я ошиблась учебником, когда хватала стопку. Или… Я посмотрела на строчку, провела пальцем по чернилам. Они были свежими, как будто оставленными нарочно.              — Дурак, — прошептала я, но книгу не выбросила.       Спрятала под подушку, рядом с фотографией отца. И долго ещё лежала в темноте, глядя в потолок и думая о серых глазах, которые смотрели на меня так, словно я была недостаточно интересна. В Хогвартсе я докажу ему, что он ошибался.       Или… может быть, не только ему.

***

      Поезд «Хогвартс-экспресс» нёс меня сквозь зелёные холмы, и я впервые в жизни чувствовала себя так, будто стою на краю обрыва.       Купе я нашла не сразу. Драко, едва мы оказались на платформе, тут же пристроился к своим. Он бросил на меня быстрый взгляд, в котором читалось: «ты со мной?» — и так же быстро отвернулся, решив, видимо, что я не стою того, чтобы тратить время на приглашение.       Я не обиделась. Я вообще не знала, что чувствовать. В купе я села одна, положив рядом мешок с книгами и клетку с совой, которую купила в Косом переулке — маленькую, белую, с наглыми жёлтыми глазами. Я назвала её Нокс. Тьма. Потому что она была белой.       За окном проплывали поля, леса, озёра. Где-то там, за горизонтом, уже виднелись очертания гор, и я знала, что за ними — Хогвартс. Место, где мой отец был счастлив. Место, где его предали. Или он предал — я до сих пор не знала правды. Дверь купе отъехала.       — Здесь занято? — спросила девочка с густыми каштановыми волосами и круглым лицом. За её спиной топталась вторая — рыжая, веснушчатая, с огромными глазами.       — Нет, — ответила я, и они ввалились внутрь с такой лёгкостью, с какой врывается солнце в тёмную комнату.       — Я Сьюзен Боунс, — сказала каштановая, усаживаясь напротив. — А это Ханна Аббот. Мы вместе на Когтевране будем, я уверена!       — Или на Пуффендуе, — мечтательно добавила Ханна. — Моя мама там была.       Они говорили о факультетах так, словно это был праздник, а не приговор. Я слушала, кивала, улыбалась в нужных местах, но мыслями была далеко. Когда поезд замедлил ход, и за окном стало темнеть, я надела мантию, поправила воротник и почувствовала, как сердце ухает вниз.              — Ты волнуешься? — спросила Сьюзен, заметив, как я сжимаю край мантии.       — Нет, — соврала я.       Она улыбнулась: — Я тоже.       Мы вышли на платформу под оклики великана, которого называли Хагридом, и я впервые увидела Хогвартс. Замок стоял на скале, освещённый тысячами окон, и я почувствовала, как воздух вокруг меняется — становится гуще, старше, словно сама земля здесь помнила всё, что произошло за тысячу лет. Я шла по мостовой, смотрела на стены, на башни, и думала: здесь ходил он. Здесь он смеялся. Здесь он был живым, а не просто именем на гобелене, выжженным рукой матери.       Лодки скользили по чёрной глади озера. Я сидела на корме, смотрела на воду, в которой отражался замок, и вдруг поймала себя на мысли, что ищу взглядом кого-то. Теодора. Его не было в лодке со мной — он сидел в другой, с двумя парнями, которых я не знала, и смотрел куда-то в сторону, такой же отстранённый, как в Косом переулке.       Я отвернулась. Не хватало ещё, чтобы он заметил, что я его ищу.       Главная лестница, Большой зал, тысячи свечей, парящих в воздухе, и звёздное небо над головой, которое было настоящим — профессор Дамблдор сказал об этом, когда мы вошли. Я смотрела на потолок, на четыре длинных стола, на учительский стол вдали, и чувствовала, как всё внутри сжимается в тугой узел.       Прямо перед нами стояла табуретка, а на ней — Распределяющая Шляпа. Я смотрела на неё, и вдруг мне показалось, что это не просто старая шляпа. Она смотрела в ответ. Оценивала. Взвешивала.       — Когда я назову имя, — объявила профессор МакГонагалл, — тот кого я назвала подойдет и наденет Шляпу.       Я слушала имена, не слыша их. Сьюзен Боунс — Пуффендуй. Ханна Аббот — Пуффендуй. Драко Малфой — Слизерин, он почти побежал к столу, и я видела, как довольно он улыбнулся. Теодор Нотт. Я вытянула шею, чтобы увидеть. Он подошёл к табурету так же спокойно, как раньше листал книгу в магазине.       Шляпа едва коснулась его головы, как сразу крикнула: — СЛИЗЕРИН!       Он снял шляпу, надел её на край стула и пошёл к зелёно-серебристому столу. Не оглянулся. Не посмотрел в мою сторону. Сел между какими-то парнями, и я заметила, как Драко что-то говорит ему, а он кивает, не слушая.       Потом были другие имена. И наконец: — Рейвен Блэк.       Ноги подкашивались, но я шла, чувствуя на себе сотни взглядов. Кто-то шептался — я слышала фамилию, слышала имя «Сириус», слышала, как один из старшекурсников за столом Гриффиндора замер с вилкой в руке и уставился на меня.       Я села на табурет. Шляпа упала на голову, закрыв глаза, и я погрузилась в темноту.       — О-хо-хо, — раздался тихий, скрипучий голос прямо у меня в ушах. — Ещё одна Блэк. Но не такая, как остальные, да? Я чую… о, я чую много чего. — Я молчала, боясь пошевелиться. — Храбрость, — продолжала Шляпа. — Да, храбрости тебе не занимать. Упрямство, желание доказать, желание быть услышанной. Ты не из тех, кто будет сидеть тихо, когда несправедливость творится на твоих глазах. Это твой отец в тебе говорит, девочка. — Сердце пропустило удар. — Гриффиндор! — прошептала Шляпа, и я услышала в этом шепоте предвкушение. — Да, Гриффиндор принял бы тебя с распростёртыми объятиями. Там ты была бы среди равных. Там бы твоя смелость нашла применение. Там…       — Нет, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Шляпа замолчала.       — Нет? — переспросила она с любопытством.       Я сжала край табурета, чувствуя, как ногти впиваются в дерево. Перед глазами стояло лицо матери. «Если ты выберешь не то — значит, ты действительно дочь своего отца». Её голос. Её взгляд. И Нарцисса: «Рейвен будет в Слизерине». И Калисто: «Я надеюсь, что дочь меня не разочарует».       — Не Гриффиндор, — сказала я, и голос мой дрожал, но я не могла остановиться. — Не… не туда.       — А куда же? — голос Шляпы стал мягче, словно она уговаривала ребёнка. — Ты думаешь, я не вижу? В тебе есть и амбиции, это правда. Есть расчёт, есть умение ждать. Но твоё сердце, девочка… оно бьётся громче, чем ты позволяешь себе показывать. Слизерин заставит тебя прятать его. Гриффиндор — раскрыть.       — Я не хочу его раскрывать, — прошептала я. — Я хочу… быть сильной.       — Сила бывает разной, — ответила Шляпа. — Но я слышу твою просьбу. Ты хочешь на Слизерин? — Я зажмурилась. Внутри всё кричало: нет, не туда, ты не такая, ты не впишешься, ты будешь там чужой. Но я вспомнила, как мать стояла в дверях, и в её глазах была горечь. Вспомнила, как она сказала: «Тогда тебе придётся быть вдвое сильнее». Я не хотела быть сильной.       — Слизерин, — выдохнула я. — Пожалуйста.       Шляпа молчала долго. Так долго, что я услышала, как в Большом зале начали перешёптываться.       — Ты сильная, Рейвен Блэк, — наконец сказала она. — Сильнее, чем сама думаешь. И ты сделала этот выбор не из трусости. Запомни это. Слизерин не сломает тебя. Но он будет испытывать тебя каждый день. Ты готова?       Я сглотнула: — Готова.       — Тогда пусть будет так, — вздохнула Шляпа, и я не поняла, сожаление это было или одобрение. — СЛИЗЕРИН! — крикнула она на весь зал.       Тишина. А потом — аплодисменты. С зелёно-серебристого стола. Я сняла Шляпу, не глядя на неё, и пошла. Ноги не слушались, но я шла, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в висках. Я села на свободное место, почти у края стола, и только тогда позволила себе выдохнуть.       — Блэк, да? — услышала я слева. Парень с тёмными волосами и острым лицом смотрел на меня с интересом. — Родственница Сириуса Блэка?       — Дочь, — ответила я, и он присвистнул.       — Ничего себе. А на Слизерин? Твой отец…       — Я не мой отец, — отрезала я.       Парень поднял руки в жесте примирения и отвернулся. Я опустила взгляд на стол. Золотые тарелки, серебряные приборы, зелёные ленты на скатерти. Всё чужое. Всё правильное.              Я подняла глаза и встретилась взглядом с Теодором Ноттом. Он сидел напротив, через несколько мест, и смотрел на меня. Не насмешливо, не оценивающе — просто смотрел, и в его серых глазах было что-то, чего я не могла прочесть.       Я ждала, что он усмехнётся, скажет что-то вроде «я же говорил», но он ничего не сказал. Только кивнул — едва заметно, словно признавая что-то, и отвернулся к своей тарелке.       Я сжала пальцы под столом. Слизерин. Я сделала этот выбор. Я не разочаровала мать. Но почему же тогда внутри, там, где билось то самое громкое сердце, о котором говорила Шляпа, было так пусто?       Рядом зашумели, захлопали — это Гарри Поттера отправили в Гриффиндор. Я посмотрела на их стол, на мальчика в круглых очках, который сиял от счастья, на его друзей, которые хлопали его по плечу.       И впервые в жизни я позавидовала. Не Поттеру — его свободе. Его праву быть там, где он хотел. Я опустила голову, глядя на свои руки, сжатые в кулаки. Буря, которую предсказывала мать, только начиналась. И я только что выбрала, на какой стороне этой бури стоять.       Но стоять ли? Или я просто спряталась? Я не знала ответа. Но я знала, что с этой минуты каждый день в этих стенах будет проверкой. Слизерин не прощает слабости. А я только что показала слабость — перед матерью, перед фамилией, перед страхом быть отвергнутой.       Я подняла голову. Теодор больше не смотрел на меня. Он что-то говорил соседу, спокойный, невозмутимый, словно распределение было пустой формальностью.       Я перевела взгляд на зелёный галстук, который только что появился на моей мантии. Зелёный. Цвет Слизерина. Цвет, который выбрала для меня мать. А что выбрала я?       Я ещё не знала. Но я чувствовала: в этой школе, среди этих стен, я обязательно узнаю. И когда узнаю — возможно, будет уже поздно что-то менять. Или только тогда и начнётся настоящая буря.

***

      Первый курс прошёл как в тумане. Я научилась молчать. Это оказалось самым важным навыком в Слизерине — молчать, когда внутри всё кипит, когда хочется крикнуть, что я не такая, что я не верю в чистокровное превосходство, что фамилия Блэк не определяет мои мысли. Я научилась опускать глаза, когда старшекурсники рассуждали о «грязнокровках», и сжимать зубы, когда Драко позволял себе лишнее. Я не вступалась. Я запоминала.       Мама была права: Слизерин учил выживать.       Но по ночам, в спальне, где три другие девочки давно спали, я доставала из-под подушки фотографию отца и смотрела на его смеющееся лицо. Я думала о том, что он сделал бы на моём месте. Влез бы в драку? Устроил бы скандал? Сбежал бы в Гриффиндорскую башню, не оглядываясь?       Я не знала. Я знала только, что я — не он. И это знание было одновременно защитой и приговором.       Теодор Нотт не заговаривал со мной. Первые месяцы мы существовали в параллельных реальностях: он — в своей, где книги, зелья и тишина, я — в своей, где попытки быть невидимой и страх ошибиться. Но иногда наши взгляды пересекались за завтраком, на зельях, в гостиной. Он смотрел на меня так, словно видел то, что я прятала, и это бесило. Я злилась на него за то, что он не пытался быть вежливым, как другие, за то, что его молчание было громче любых слов.       На втором курсе я перестала бояться. Не то чтобы я обрела смелость — просто устала. Устала сжиматься в комок каждый раз, когда кто-то из чистокровных оглядывался на меня с ожиданием: «Ну, скажи что-нибудь, дочь предателя». Я начала отвечать. Не дерзко, не вызывающе — спокойно, так, как говорила мать, когда её провоцировали. Я научилась парировать улыбкой, научилась делать вид, что меня не задевает.       Но Теодор заметил. Он всегда замечал.       — Ты злишься, — сказал он однажды, когда мы остались вдвоём в библиотеке. Я писала эссе по трансфигурации, он читал «Продвинутую теорию зельеварения» на два курса вперёд. Я подняла голову. Он даже не смотрел на меня.       — С чего ты взял? — хмуро спросила я.       — Ты слишком громко переворачиваешь страницы, — ответил он, и уголок его губ чуть дрогнул.       Я не знала, смеётся он надо мной или пытается… что? Заговорить? С тех пор мы иногда обменивались репликами. Не дружба, нет. Скорее перемирие. Он не требовал от меня быть «настоящей слизеринкой», не ждал, что я буду соответствовать. Он просто… был рядом. Молчаливый, насмешливый, непостижимый.       И я поймала себя на мысли, что ищу его взглядом в Большом зале. Что мне становится спокойнее, когда он садится напротив в гостиной. Что его тихое присутствие — единственное, что не требует от меня притворства. Я не знала, как это назвать. И боялась узнать.       Третий курс начался со слухов. Побег из Азкабана. Первый в истории. Сириус Блэк — беглый убийца, сторонник Волан-де-Морта, предатель Поттеров — на свободе. Газеты пестрели его фотографиями — теми же, что были у меня под подушкой, только на них он уже не смеялся. На них он был худым, измождённым, с дикими глазами.       — Твой отец, — сказала Пэнси Паркинсон, когда я вошла в гостиную. Её голос сочился фальшивым сочувствием. — Должно быть, ужасно осознавать, что в твоих жилах течёт такая кровь.       Я посмотрела на неё. На Драко, который старательно не встречался со мной взглядом. На других — кто-то с любопытством, кто-то с презрением, кто-то с откровенным злорадством.       — Моя кровь, — сказала я ровно, — такая же, как была вчера. И как будет завтра. Спасибо за беспокойство, Пэнси.       Я вышла, не оглядываясь, и только в коридоре позволила рукам задрожать. Внутри всё кипело: страх, злость, недоумение. Почему он сбежал? Что ему нужно? Зачем он разрушил ту единственную жизнь, которая у него была — жизнь, которой у меня никогда не было?       Я ждала, что мать пришлёт письмо. Она прислала. Три строки: «Не вмешивайся. Не привлекай внимания. Ты — Блэк, но это не твоя вина».       Она не спросила, как я. Она не сказала, что всё будет хорошо. Она просто дала инструкции, как всегда.       В Хогвартсе ввели усиленную охрану. Дементоры патрулировали стены, и я впервые поняла, что значит «холод, который пробирает до костей». Они не просто замораживали — они высасывали всё тёплое, оставляя только пустоту, в которой я слышала крики, которых никогда не было. Или были? Я не знала. Я чувствовала себя так, будто кто-то выскреб меня изнутри ложкой.       Теодор нашёл меня в коридоре на третьем этаже. Я сидела, прижавшись спиной к холодной стене, и пыталась вспомнить, как дышать. Дементоры ушли, но пустота осталась.       — Блэк, — сказал он, останавливаясь напротив. — Ты выглядишь как мокрая сова. — Я не нашлась с ответом. Он сел рядом — слишком близко, по меркам допустимой дистанции. Я чувствовала тепло его плеча через мантию. — Они всех достают, — сказал он, не глядя на меня. — Не только тебя.       — Мой отец, — выдохнула я. — Я не знаю, зачем он сбежал, где он. Я вообще его не знаю.       Теодор молчал. Потом сказал тихо, так, что я едва расслышала: — Возможно, ты узнаешь.       Я повернулась к нему. Он смотрел прямо перед собой, в темноту коридора, и в профиль был похож на статую — красивый, холодный, далёкий.       — Он хочет убить Поттера, — сказала я, повторяя то, что твердили все. — Так говорят.       — А ты веришь? — Спрашивает он.       Я замерла. Никто не спрашивал меня, во что я верю. Все говорили, что должны думать.       — Я не знаю, — ответила я честно. — Но я хочу знать правду. Никто мне не хочет рассказать правду.       Он кивнул, словно это был правильный ответ.       — Тогда узнай, — сказал он и встал. — Но будь осторожна. Правда имеет свойство… менять всё.       Он ушёл, а я осталась сидеть, чувствуя, как возвращается тепло. И странное чувство — не благодарность, нет. Что-то другое, более опасное. Что-то, что я не умела называть, но что уже пустило корни глубоко внутри.       Всё случилось в конце года. Я узнала об этом не из газет — я была там. В Выручай-комнате, куда меня привело отчаяние после очередной встречи с дементорами. Я искала тишины, но нашла его.       Сириус Блэк стоял у стены, грязный, исхудавший, с длинными спутанными волосами и запавшими глазами. В первое мгновение я не узнала его — я видела только чужого человека, опасного беглеца. А потом он повернулся, и я увидела своё лицо. Мои скулы. Мои глаза.       — Рейвен, — сказал он, и голос его был хриплым, словно он не говорил годами. — Ты… ты выросла.       Я не могла двинуться. Не могла дышать. Всё, что я представляла годами — что бы я сказала, как бы кричала, как бы требовала ответов — исчезло, оставив только пустоту, которую не могли заполнить даже дементоры.       — Ты не должен быть здесь, — выдохнула я. — Тебя ищут. Ты…       — Я не убивал их, — сказал он быстро, и в его глазах мелькнуло что-то отчаянное. — Петтигрю. Это был Питер. Я не предавал Джеймса и Лили.       Я смотрела на него. На этого человека, который был моим отцом, но оставался чужим. И вдруг я поняла: я верю ему. Не потому что он привёл доказательства, не потому что я хочу верить. Просто потому, что в его глазах была та же боль, что я видела в своём отражении после каждого разговора о нём. Он шагнул ко мне, и я не отступила. Его руки дрожали, когда он коснулся моего лица — осторожно, словно я могла исчезнуть.       — Ты так похожа на неё, — прошептал он. — На Калисто. Но глаза… глаза мои.       — Ты оставил нас, — сказала я, и голос предательски дрогнул. — Ты выбрал друзей, выбрал войну, выбрал всё, кроме меня.       — Я не выбирал, — его голос сорвался. — Меня посадили. Я не мог…       — Ты мог бы попытаться, — я почувствовала, как слёзы жгут глаза, и ненавидела себя за это. — Ты мог бы хотя бы… написать. Объяснить. Я росла, думая, что я — дочь предателя и убийцы.       Он закрыл глаза, и я увидела, как по его щеке скатилась слеза, оставляя светлую полосу на грязной коже.       — Я боялся, — сказал он едва слышно. — Боялся, что если свяжусь с тобой, они найдут меня раньше, чем я успею… что они используют тебя. Что Калисто… — он замолчал, сглотнул. — Я знал, что она защитит тебя. Лучше, чем я.       Я хотела сказать ему, что он был прав. Что мать сделала всё, чтобы я выжила. Но сейчас, глядя в его лицо, я понимала: она защитила моё тело, но он… он был тем, кого мне не хватало всё это время. Тем, кто научил бы меня смеяться. Тем, кто не требовал бы быть кем-то другим.       — Я должен найти доказательства. Должен очистить своё имя. Для тебя, — говорит он.       — Не для меня, — ответила я, и он вздрогнул. — Для себя. Ты должен это сделать для себя, Сириус.       Он не поправил меня, не сказал «папа». Он понял. Наверное, понимал, что не заслужил этого слова. Ещё нет.       — Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он, беря меня за руки. Его пальцы были холодными, костлявыми, но сжимали мои с такой силой, будто я была последним якорем в его мире. — Я думал о тебе каждый день в Азкабане. Твой смех — я помнил твой смех, когда тебе было два года… — он запнулся. — Это было единственное, что не давало мне сойти с ума.       Я сжала его руки в ответ. В горле стоял ком, но я не плакала. Не здесь. Не сейчас. Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, что заставило моё сердце сжаться.       — Ты станешь сильнее, чем я, — сказал он. — Я знаю это. Ты уже сильнее. Ты выжила в этом доме, в этой школе, с этой фамилией. Ты — Блэк, но ты не повторила моих ошибок. Ты не сбежала. Ты осталась и приняла бой.       — Я не принимала бой, — возразила я. — Я спряталась.       — Нет, — покачал он головой. — Спрятаться — значит исчезнуть. А ты… ты осталась собой. Это самое трудное.       Я не знала, что ответить. Мне казалось, он видит во мне то, чего нет. Или то, что я не смела в себе признать. В дверь постучали — условный сигнал. Его время вышло. Он отпустил мои руки, но не двинулся с места.       — Я вернусь, — сказал он. — Я обещаю.       — Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать, — ответила я, и он вздрогнул, словно услышал мать.       — Я сдержу, — сказал он. — Ради тебя.       Он повернулся, чтобы уйти, но я окликнула: — Сириус. Будь осторожен.       Он обернулся, и на его лице впервые за этот раз появилась настоящая улыбка. Не та, с газетных фотографий — измождённая, грустная, но настоящая: — Я попробую.       Он исчез в проходе, и я осталась одна в Выручай-комнате, сжимая в кармане старую фотографию, которую всегда носила с собой. Теперь на ней было четыре лица, и одно из них — живое.       Ночью я не спала. Я сидела в гостиной Слизерина, смотрела на зелёное пламя в камине и ждала. Не знала, чего — крика, вспышки, знака, что всё кончилось. Внутри всё кипело: гнев на него за то, что он появился, гнев на себя за то, что я хочу верить, страх, что его поймают, страх, что он умрёт, и… странное, запретное облегчение. Он жив. Он существует. Он не предатель.       Дверь гостиной открылась. Теодор вошёл, заставленный книгами, и удивлённо замер, увидев меня.       — Блэк, — сказал он, и в его голосе не было вопроса. Он постоял секунду, потом подошёл и сел в кресло напротив. Положил книги на столик, вытянул ноги, уставился в огонь. — Слышал, дементоры сегодня особенно активны, — сказал он нейтрально.       — Ага, — говорю я, и этот звук кажется мне слишком громким в тишине гостиной.       Теодор не отвечает. Он просто сидит, глядя на огонь, и я вдруг остро осознаю, как мало мы говорим обычно. И как много — когда молчим вместе.       — Ты что-то искала, — произносит он не вопросом. — Сегодня. Я видел, как ты уходила после ужина.       Я сжимаю пальцы на подлокотнике кресла. Сказать ему? Правду? Ту, которую никто не знает, потому что я сама до конца не понимаю, что это за правда?       — Я встретила его, — выдыхаю я, и голос предательски ломается. — Сириуса.       Теодор замирает. Даже огонь в камине, кажется, перестаёт трещать. Он медленно поворачивает голову, и его серые глаза в зелёном свете пламени кажутся почти прозрачными.       — Где? — Спрашивает он.       — Выручай-комната. Я… — я замолкаю, подбирая слова. — Я не знаю, почему пошла туда. Просто хотела быть одна. А он там.       — Он не причинил тебе вреда? — Голос Теодора становится ниже, в нём появляется что-то, чего я раньше не слышала. Напряжение. Словно он готов…       Я качаю головой, не веря собственным словам: — Нет. Он… он рассказал мне правду. О Петтигрю. О том, что его подставили.       Теодор молчит. Его лицо остаётся спокойным, но я вижу, как работают его мысли — быстро, точно, словно он собирает пазл.       — Ты веришь ему? — спрашивает он.       Я смотрю на свои руки. На них нет колец, нет украшений — только тонкие шрамы от пергамента, которым я порезалась в библиотеке на первом курсе. Маленькие, едва заметные.       — Верю, — говорю я, и это слово ложится на язык тяжело, но правильно. — Странно, да? Я никогда его не знала, я слышала только, что он предатель, убийца, сумасшедший. Но я посмотрела в его глаза, и… я знаю. Он не лжёт.       Теодор откидывается в кресле, его пальцы барабанят по подлокотнику — единственный признак волнения, который я когда-либо от него видела.       — Рейвен, — голос Теодора становится тише, мягче. — Ты не можешь изменить прошлое.       — Я знаю, — огрызаюсь я, и тут же жалею об этом. Он не заслужил моей злости. — Прости. Я просто… я не знаю, что теперь делать.       Он встаёт и пересекает пространство между нами. Садится на подлокотник моего кресла — слишком близко, чтобы это было случайностью. Я чувствую запах старой бумаги и чего-то ещё — можжевельника, кажется. Или просто его запах.       — Ты ничего не должна делать, — говорит он, глядя в огонь. — Не сейчас. Он сбежал, и это главное.       — Его всё ещё ищут, — возражаю я. — Он беглец. Он…       — Он свободен, — перебивает Теодор. — Это больше, чем у него было за двенадцать лет.       Я поднимаю на него глаза. Он смотрит сверху вниз, и в этом взгляде нет жалости — только спокойная, твёрдая уверенность. Словно он говорит: ты справишься, потому что ты сильная, и я знаю это.       — Почему ты здесь? — спрашиваю я внезапно. — Не сейчас. Вообще. Почему ты…       Я не договариваю, но он понимает.       — Ты думаешь, я должен был вести себя как Малфой? — в его голосе проскальзывает насмешка. — Шептаться за спиной? Избегать тебя, потому что твой отец — предатель?       — Все так делают, — напоминаю я.       — Я — не все, — говорит он, и в его тоне нет бравады. Только констатация факта.       Я смотрю на него, и вдруг всё, что я чувствовала эти три года — раздражение, любопытство, странную тягу, которую я боялась назвать — собирается в одну точку где-то в груди, мешая дышать.       — Теодор, — говорю я, и он впервые слышит своё имя из моих уст без фамилии. Его глаза расширяются на долю секунды — единственная трещина в маске. — Спасибо. За то, что ты…       Я не знаю, что сказать. Он молчит. Пламя в камине отбрасывает тени на его лицо, делая его старше, серьёзнее. И когда он наклоняется чуть ближе — так, что я чувствую тепло его дыхания — мне кажется, что время останавливается.       — Не благодари меня, — говорит он тихо. — Я ничего не делаю.       — Ты делаешь, — возражаю я. — Ты делаешь больше, чем кто-либо.       Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу то, что так долго пыталась не замечать. То же самое, что чувствую сама. Страх перед тем, что будет, если признать это вслух. И желание, слишком сильное, чтобы его игнорировать.       — Рейвен, — его голос становится ниже, почти шёпотом. — Если я сейчас скажу то, что хочу, ты, возможно, уйдёшь.       — А если я не уйду? — мой голос дрожит, но я не отвожу взгляда.       Он делает паузу. Я вижу, как его рука, лежащая на спинке кресла, сжимается в кулак, и как медленно разжимается.       — Я не знаю, — признаётся он, и эта честность отзывается во мне болью и облегчением одновременно. — Я никогда не знаю, когда речь идёт о тебе.       Я протягиваю руку и касаюсь его пальцев. Они холодные, как и мои, но когда наши руки соприкасаются, становится тепло. Или это мне только кажется.       — Может, нам не нужно знать, — говорю я. — Может, просто… быть.       Он смотрит на наши руки, потом на меня, и его лицо наконец-то теряет отстранённость. Он выглядит уязвимым — так, как я никогда его не видела.       — Это опасно, — говорит он. — Ты знаешь, что будет, если кто-то узнает? Ты — дочь Блэка. Я — Нотт. Наши семьи…       — К чёрту семьи, — вырывается у меня, и я почти слышу голос матери, осуждающий меня за эти слова. — Я устала жить для них. Для репутации. Для правил.       Теодор усмехается — тихо, почти грустно.       — Скажи это моему отцу, — говорит он. — Он, знаешь ли, не одобрит.       — Мой отец одобрил бы, — отвечаю я, и мы оба понимаем, что это правда. Сириус Блэк, который выбрал друзей вместо семьи, который сбежал из дома, который никогда не следовал правилам — он точно бы одобрил. Теодор поворачивает руку, сжимая мои пальцы.       — Значит, мы бунтуем? — спрашивает он, и в его голосе появляется та самая усмешка, которую я слышала в Косом переулке три года назад.       — Бунтуем, — киваю я, чувствуя, как внутри поднимается что-то новое — не страх, не злость, а что-то светлое, опасное, живое.       Он наклоняется ближе, и я задерживаю дыхание. Его губы почти касаются моего уха, когда он шепчет: — Тогда, наверное, нам стоит быть осторожнее. Твой отец, знаешь ли, уже один раз угодил в Азкабан.       Я смеюсь — первый раз за этот год, кажется. Смех вырывается неожиданно, громко, и я прикрываю рот рукой, боясь, что нас услышат. Теодор смотрит на меня, и в его глазах загорается что-то, чего я не видела раньше. Что-то, от чего у меня перехватывает дыхание.       — Ты смеёшься, — говорит он, словно это открытие.       — А ты умеешь шутить, — парирую я.       — Я всегда умел, — отвечает он, и его палец проводит по моей ладони, оставляя дорожку тепла. — Просто ты не слушала.       Я смотрю на наши переплетённые пальцы, на зелёный отсвет камина, на его лицо, такое близкое, и думаю: вот она, правда, которую я так долго искала. Не в газетах, не в слухах, не в словах матери. А здесь. В этом моменте. В том, что я могу быть собой — громкой, упрямой, живой — и он не требует, чтобы я менялась.

***

      Четвёртый курс начался с сенсации: Турнир Трёх Волшебников в Хогвартсе.       Я стояла в Большом зале, слушая, как Дамблдор объявляет о запрете на участие для учеников младше семнадцати, и чувствовала, как внутри поднимается глухое раздражение. Мне было четырнадцать. Мне никогда ничего не разрешали — ни выбирать факультет, ни говорить правду, ни быть собой. Но запрет на участие в Турнире казался особенно несправедливым.       — Хочешь бросить своё имя? — раздался тихий голос справа. Теодор сидел рядом — наша привычка занимать места в конце стола, подальше от Малфоя и его свиты, стала незаметной для всех, кроме нас.       — А ты? — спросила я.       Он усмехнулся, не отрывая глаз от книги, которую держал под столом: — Я не настолько глуп. Турнир — это способ эффектно погибнуть.       — Романтик, — фыркнула я.       — Реалист, — поправил он. — Но если хочешь рискнуть жизнью ради славы, я не буду тебя останавливать.       Я толкнула его локтем, и он чуть улыбнулся — той улыбкой, которую никто, кроме меня, не замечал.       В ту ночь, когда Кубок Огня выбрал Гарри Поттера четвёртым участником, я сидела в гостиной Слизерина и смотрела, как Драко мечется по комнате, размахивая газетой с заголовком «Поттер — обманщик».       — Влип, Поттер, — бросил Блейз Забини, не поднимая головы от эссе.       — Он не кидал своё имя, — сказала я.       Тишина накрыла комнату. Драко замер, уставившись на меня.       — С чего ты взяла, Блэк? — его голос сочился ядом.       — Он не настолько глуп, — ответила я, копируя интонацию Теодора. — И у него нет причин. Так же там барьер не пропускающий кого-то меньше семнадцатилетнего возраста. Поттеру еще даже шестнадцати нет.       — Ты защищаешь Поттера? — Пэнси Паркинсон подняла бровь, и в её голосе прозвучало предвкушение.       — Я констатирую факт, — сказала я ровно. — Если бы он хотел участвовать, он бы сделал это открыто. Он — Гриффиндор, в конце концов. Они не умеют хитрить.       Кто-то хмыкнул. Напряжение спало, но я заметила, как Теодор, сидевший в кресле у окна, поднял на меня взгляд. В нём было что-то вроде гордости. Позже, когда гостиная опустела, он подошёл ко мне.       — Смело, — сказал он, садясь на подлокотник.       — Глупо, — поправила я. — Мать учила меня не высовываться.       — А отец учил бы не молчать, когда видишь несправедливость, — парирует он.       Я посмотрела на него. Он знал. Знал, что я ношу в кармане старую фотографию, что каждую ночь смотрю на смеющееся лицо человека, которого мир считает преступником. Знал, что я пишу письма, которые никогда не отправляю, на адрес, которого не существует.       — Ты тоже не молчишь, — сказала я. — Когда нужно.       — Я говорю, только когда есть что сказать, — ответил он, и его палец коснулся моей ладони. — И когда хочу, чтобы ты это услышала.       Турнир шёл своим чередом. Гарри, вопреки ожиданиям, не погиб в первом задании. Я смотрела с трибуны, как он сражается с драконом, и чувствовала странную смесь гордости и тревоги. Он был похож на моего отца — такой же безрассудный, такой же храбрый, такой же готовый броситься в огонь ради тех, кого любит.       — Он выживет, — сказал Теодор, заметив, как я сжимаю перила.       — Откуда ты знаешь? — Спрашиваю я.       — Он слишком похож на твоего отца, — ответил он, и я вздрогнула. — А Блэки, как известно, живучи.       Я не знала, смеяться мне или злиться. В итоге я просто сжала его руку, и он не отдёрнул. Второе задание было хуже. Я стояла у чёрной воды озера, смотрела, как Гарри ныряет в ледяную тьму, и вдруг поняла: я боюсь за него. Не за «избранного», не за знаменитость. За мальчика, у которого тоже не было отца. За того, кого мой отец поклялся защищать.       Я посмотрела на гриффиндорскую трибуну, где Рон Уизли и Гермиона Грейнджер сжимали перила так же, как я. И впервые задумалась: а что, если бы отец был здесь? Что, если бы он смотрел на сына своего лучшего друга и чувствовал то же, что и я сейчас? Тоскливую, беспомощную надежду.       Вечером, когда Гарри вытащил Рона из воды, а французская чемпионка потеряла свою сестру, я сидела в пустой гостиной и ждала. Теодор пришёл, как всегда, с книгой.       — Ты дрожишь, — сказал он, садясь рядом.       — Было холодно, — соврала я. Он ничего не сказал. Просто снял свою мантию и накинул мне на плечи. Она пахла можжевельником и старой бумагой. — Теодор, — сказала я тихо. — А ты бы нырнул за мной?       Он замер. Я почувствовала, как его пальцы сжались на подлокотнике.       — Ты хочешь, чтобы я ответил честно? — Я кивнула. — Тогда не задавай глупых вопросов, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. Только что-то тяжёлое, настоящее.       Я повернулась к нему. Он смотрел на огонь, но я видела, как бьётся жилка на его шее.       — Ты бы нырнул, — сказала я утвердительно.       — Я бы не дал тебе утонуть, — ответил он, и это было больше, чем признание.       Третье задание изменило всё. Я не видела, что случилось в лабиринте — только вспышку зелёного света, крики, и Гарри Поттера, который вылетел оттуда с телом Седрика Диггори.              В Большом зале было тихо. Гарри рыдал, прижавшись к телу, которое никто не мог от него оторвать. Я смотрела на него и видела мальчика, который потерял друга, который видел смерть, который держал в руках того, кого не смог спасти.       Драко пытался что-то сказать — о Поттере, о том, что тот врёт, что это всё его выходка, — но я не слушала. Я смотрела на Гарри и чувствовала, как внутри меня что-то ломается.       Теодор нашёл меня в коридоре после того, как все разошлись.       — Он вернулся, — сказал я, и мой голос звучал чужим. — Волан-де-Морт. Гарри видел его.       — Я знаю, — ответил Теодор.       — Мой отец… он был прав. Всё это время.       — Он был прав, — кивнул Теодор.       Я повернулась к нему, чувствуя, как слёзы жгут глаза: — Что теперь будет?       Он шагнул ко мне, взял за плечи, заставил посмотреть на него.       — Теперь будет война, — сказал он спокойно. — Та, о которой все говорили. И нам придётся выбирать.       — Я уже выбрала, — выдохнула я.       Он наклонился, коснулся лбом моего лба: — Я знаю.

***

      Пятый курс начался с того, что мир сошёл с ума.       «Ежедневный пророк» писал, что Поттер сошёл с ума, что Волан-де-Морт не возвращался, что всё это ложь. Министерство отправило в Хогвартс Долорес Амбридж, и школа превратилась в тюрьму.       Я сидела на первом уроке Защиты от Тёмных Искусств и смотрела, как розовая жаба в бархатном кардигане объясняет, что нам не нужна практика, что теория — это всё, что нужно, чтобы сдать экзамены. Мои пальцы сжимали перо так сильно, что оно хрустнуло.       — Мисс Блэк, — голос Амбридж был сладким, как сироп, — вам что-то не нравится?       — Всё в порядке, профессор, — ответила я, и Теодор, сидевший рядом, положил руку мне на колено под партой — предупреждающе.       — Вы уверены? Ваше лицо говорит об обратном.       — У меня просто аллергия на розовый, — сказала я, и в классе кто-то ахнул.       Амбридж улыбнулась — улыбкой, которая не касалась глаз: — Мисс Блэк, после урока останьтесь. Мы поговорим о правилах поведения.       Теодор сжал мою ногу так, что стало больно. Я промолчала.       — Профессор Амбридж, я заберу мисс Блэк, — голос Снейпа раздался из-за спины, и я вздрогнула.       Амбридж повернулась к нему с улыбкой, которая должна была казаться любезной, но напоминала оскал: — Северус, вынуждена заметить, что дисциплинарные вопросы в моей компетенции…              — Разумеется, — голос Снейпа был тихим, вкрадчивым, но я слышала в нём сталь. — Однако у директора есть особые указания касательно студентов из семей, связанных с недавними… событиями. Мисс Блэк, как вы знаете, дочь беглого преступника, и Министерство заинтересовано в её… особом контроле.       Он выделил слово «Министерство» так, что у меня по спине пробежал холод. Амбридж замерла, оценивая. Её маленькие глазки сузились.       — Вы хотите сказать, что Фадж…       — Я хочу сказать, что существуют протоколы, — перебил Снейп. — Которые, я уверен, профессор Дамблдор с радостью объяснит вам при личной встрече. Если вы настаиваете.       В классе стояла тишина. Я чувствовала, как Теодор сжимает мою ногу под партой, как другие студенты затаили дыхание. Долорес Амбридж не привыкла, чтобы ей перечили. Но Снейп смотрел на неё своими чёрными глазами, и в них не было ничего, кроме пустоты.       — Хорошо, — произнесла она наконец, и её улыбка стала ещё слаще. — Забирайте, Северус. Но в следующий раз, мисс Блэк, — она повернулась ко мне, — мы продолжим наш разговор. О правилах.       Я поднялась, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. Теодор отпустил мою ногу, и я поймала его взгляд — в нём было предупреждение. Не делай глупостей. Снейп ждал у двери, и я вышла в коридор, чувствуя на спине взгляды всего класса.              — Идём, — бросил Снейп и зашагал по коридору так быстро, что я едва поспевала.       Мы шли молча. Мимо пустых классов, мимо портретов, которые провожали нас любопытными взглядами, мимо статуй и витражей. Я не знала, куда мы идём, но не спрашивала. Я вообще не знала, что сказать человеку, который ненавидел моего отца и которого мой отец ненавидел в ответ.       Снейп остановился перед знакомой дверью — старой, обшарпанной, с медной табличкой «Кабинет зельеварения». Я вошла следом, и дверь захлопнулась за нами с глухим стуком.       — Садитесь, — сказал он, кивнув на стул у своего стола. Я села. Он прошёлся по кабинету, взмахом палочки зажигая свечи, и наконец остановился напротив, сложив руки за спиной. — Вы идиотка мисс Блэк, — сказал он, и это прозвучало настолько неожиданно, что я опешила. — Вы думаете, что храбрость — это бросать вызов тем, кто сильнее? Что остроумие — это дерзость? Ваш отец тоже так думал.       Я сжала пальцы, впиваясь ногтями в ладони: — Мой отец…       — Ваш отец, — перебил Снейп, и его голос стал тише, опаснее, — в бегах, потому что не умел держать язык за зубами. Потому что думал, что смелость спасёт его от всего. И где он теперь?       Я вскочила со стула, не помня себя.       — Не смейте! — закричала я. — Не смейте говорить о нём так! Вы не знаете…       — Я знаю о нём больше, чем Вы, — Снейп шагнул ко мне, и его лицо оказалось в нескольких дюймах от моего. Чёрные глаза сверкали в полумраке. — Я знал его мальчишкой, который лез во все драки. Я знал его предателем, который продал лучшего друга. И я знал его человеком, который двенадцать лет гнил в Азкабане за чужую вину. И знаете, что общего у всех этих версий? — Я молчала, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но не позволяя им пролиться. — Они все мертвы, — сказал Снейп. — Герой, предатель, невиновный — все они закончили одинаково. И вы хотите пойти по его стопам? Хочешь, чтобы Амбридж выпорола тебя за твой язык? Чтобы твоя мать получила письмо, что её дочь исключена или убита? Чтобы тебя отправили в Азкабан, как твоего отца? — Я стояла, дрожа, и ненавидела себя за то, что не могу ответить — Учитесь, Блэк, — сказал он тихо. — Не геройствуйте. Не бунтуйте. Учитесь. Всё остальное потом.       Он отвернулся, и я увидела, как его плечи опустились — едва заметно, словно тяжесть, которую он нёс, стала чуть тяжелее.       — Иди, — сказал он. — И в следующий раз, когда эта розовая жаба спросит, что тебе не нравится, скажи, что у тебя болит зуб. Или голова. Или что ты забыла сделать домашнее задание. Но не смей открывать рот. Поняла?       Я смотрела на его спину — узкую, чёрную, безжалостную — и вдруг поняла, что он не ненавидит меня. Он не ненавидит даже моего отца. Или ненавидит, но достаточно сильно, чтобы не позволить мне повторить его ошибки.       — Поняла, — прошептала я.       — Иди, — повторил он.

***

      Секретная группа, которую собрал Гарри Поттер, называлась Отрядом Дамблдора. Я узнала об этом от Луны Лавгуд, которая передала мне записку на зельях. На ней было написано время и место, и слова: «Если ты готова перестать молчать». Я не сказала Теодору. Я не знала почему — может, боялась, что он попытается меня отговорить, а может, боялась, что он пойдёт со мной. И то и другое было опасно.       Выручай-комната встретила меня тишиной. Там уже были Гарри, Гермиона, Рон, несколько гриффиндорцев, которых я знала в лицо, и Луна, которая сидела в углу и рисовала что-то в блокноте.       — Она со мной, — сказала Луна, когда Гарри посмотрел на меня с сомнением.       — Ты слизеринка, — сказал Рон, и в его голосе было подозрение.       — А ты рыжий, — ответила я, и Гермиона фыркнула.       — Она дочь Сириуса, — сказал Гарри, и в его голосе не было вопроса.       Я посмотрела на него — на мальчика с такими же, как у меня, потерянными глазами, на человека, который видел смерть моего отца и нёс её в себе так же, как я.       — Я просто хочу научиться защищаться, — сказала я. — Настоящей защите. Не той, которую даёт Амбридж.       Гарри кивнул, и я села рядом с Луной. В ту ночь я научилась вызывать Патронуса. Мой Патронус оказался большим, лохматым псом, который промчался по комнате, оставляя серебряный след, и ткнулся носом в руку Гарри.       — Это Сириус, — сказал Гарри, и его голос дрогнул.       Я смотрела на серебряного пса, который кружил по комнате, и чувствовала, как слёзы жгут глаза.       — Да, — прошептала я. — Это он.       — Ты тоже анимаг? — Спрашивает заинтересованно Гарри.       Я замерла, не сразу поняв, о чём он спрашивает. Анимаг. Способность превращаться в животное. То, что умел делать мой отец.       — Нет, — ответила я, наблюдая, как серебряный пёс тает в воздухе, оставляя после себя мерцающую дымку. — Я не умею превращаться. Это просто… Патронус.       Мы помолчали. В комнате было тихо — другие члены Отряда разошлись по углам, практиковали заклинания, шептались. Рон и Гермиона о чём-то спорили у стены, Невилл отрабатывал Экспекто Патронум снова и снова, и его свет был тусклым, но упрямым.       — А ты? — спросил Гарри, садясь на пол рядом со мной. — Ты когда-нибудь пробовала? Превратиться?       Я усмехнулась: — В Гриммо? С матерью, которая считает анимагию «бесполезным риском»? Нет. Но я читала. В библиотеке, на четвёртом курсе. Теодор нашёл мне книгу.       При упоминании его имени Гарри напрягся — я заметила это краем глаза.       — Ты доверяешь ему? — спросил он. — Нотту?       Я повернулась к нему. В его взгляде не было подозрения — только вопрос. Чистый, открытый, почти детский.       — Я доверяю ему больше, чем кому-либо, — сказала я.       Гарри улыбнулся — впервые за этот вечер, кажется. Улыбка была грустной, но настоящей.       — Твой отец был бы горд, — сказал он.       Я сжала пальцы, чувствуя, как к горлу подступает комок: — Ты думаешь?       — Я знаю, — ответил он. — Он говорил о тебе. Когда мы были в Гриммо. Он говорил, что ты… что ты сильнее, чем он. Что ты выдержишь то, что он не смог.       Я опустила глаза, не в силах смотреть на него: — Он сказал это?       — Он сказал, что ты — лучшее, что он сделал в своей жизни, — тихо добавил Гарри. — И что он надеется однажды сказать тебе это сам. — Я почувствовала, как по щеке скатилась слеза, и быстро смахнула её, надеясь, что он не заметит. Но он заметил. Он протянул руку и коснулся моего плеча — легко, почти невесомо. — Он вернётся, — сказал Гарри. — Мы найдём способ доказать его невиновность. И тогда… тогда у вас будет время. Время поговорить. Всё, что вы упустили.       Я кивнула, не доверяя своему голосу.

***

      Я шла по дорожке от Хогсмита, и ветер путал волосы, бросая в лицо холодные пряди. Рядом шагал Теодор, его пальцы были переплетены с моими, и я чувствовала тепло даже сквозь перчатки. День выдался удивительно спокойным — мы пили сливочное пиво в «Трёх мётлах», бродили по магазинам, и он купил мне старую книгу о редких трансфигурациях, которую я давно хотела.       — Ты сегодня улыбаешься, — заметил он, когда мы подходили к воротам Хогвартса.       — Редко бывает, когда ничего не случается, — ответила я, сжимая его руку.       Мы вошли в замок, и я сразу почувствовала что-то неладное. Коридоры были слишком тихими, портреты шептались, закрывая рты руками, а в воздухе висела та особенная тяжесть, которая бывает только после трагедии.       — Что случилось? — спросила я у портрета женщины в синем платье, но та только покачала головой и отвернулась.       Теодор нахмурился, его пальцы сжали мои сильнее. Мы ускорили шаг, направляясь к Большому залу, но на полпути нас остановил голос: — Рейвен.       Я обернулась. В тени колонны стояла Луна Лавгуд. Её лицо было бледным, а глаза — слишком большими, даже для неё.       — Луна? Что…       — Там, — сказала она тихо, кивая в сторону больничного крыла. — Гарри вернулся. Он…       Она не договорила, но я уже всё поняла. Сердце ухнуло вниз, и я вырвала руку из пальцев Теодора, бросаясь вперёд.       — Рейвен! — крикнул он, но я не слушала.       Я бежала по коридорам, не чувствуя ног, не слыша собственного дыхания. В голове билась одна мысль: нет, нет, только не это, только не снова. В коридоре перед больничным крылом было полно людей. Я увидела Рона, который сидел на полу, прижавшись к стене, его лицо было мокрым от слёз. Гермиона стояла рядом, обнимая его, и её плечи дрожали. Невилл сжимал кулаки, глядя в пол.       Я вбежала внутрь. Гарри сидел на кровати, его лицо было белым, как полотно, глаза красными, опухшими. Рядом с ним стояла мадам Помфри, но она не делала ничего — только смотрела с беспомощным сочувствием.       — Гарри, — прошептала я, и он поднял на меня взгляд.       В его глазах была такая боль, что я замерла. Боль, которую я знала. Которую чувствовала сама, когда думала, что отец умер.       — Рейвен, — его голос был чужим, пустым. — Я… я пытался спасти его. Я…       — Где он? — спросила я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотела. — Где Сириус?       Гарри закрыл глаза, и я увидела, как по его щеке скатилась слеза.       — Его нет, — сказал он. — Беллатриса… она… Я не… я не успел.       Я стояла посреди больничного крыла, и мир вокруг меня рушился. Слова не имели смысла. Я не могла поверить. Не могла.       — Нет, — сказала я. — Нет, он обещал. Он сказал, что вернётся. Он обещал!       Я не помнила, как начала кричать. Не помнила, как Теодор оказался рядом, как обхватил меня за плечи, прижимая к себе. Я только чувствовала, как внутри меня что-то разрывается на куски, и каждый кусок — это его лицо, его голос, его улыбка, которую я видела всего один раз.       — Он не может умереть, — шептала я. — Он не может. Мы только нашли друг друга. Мы только…       Теодор ничего не говорил. Он просто держал меня, пока я билась в его руках, пока мои слёзы не кончились и не осталась только пустота. Я не знаю, сколько мы так простояли. Минуты. Часы. Когда я наконец подняла голову, Гарри смотрел на меня, и в его глазах была та же пустота.       — Я видел, как он улыбнулся, — сказал Гарри. — В последний момент. Он посмотрел на меня, и улыбнулся. Как будто… как будто всё было правильно.       — Ничего не правильно, — прошептала я.       Теодор повёл меня прочь. Я не сопротивлялась. Мы шли по коридорам, и я смотрела на портреты, которые шептались, на студентов, которые отводили глаза, на свечи, которые плавали под потолком, как всегда, как будто ничего не случилось.       В кабинете Снейпа было пусто. Теодор усадил меня на стульчик, продолжая стоять рядом.       — Я не простилась с ним, — сказала я. — В прошлый раз. Я сказала ему «будь осторожен». А надо было сказать… надо было…       — Он знал, — сказал Теодор. — Он знал, что ты его любишь.       — Откуда ты можешь знать? — я повернулась к нему, чувствуя, как злость поднимается внутри. — Ты его не знал. Ты не знал, что он обещал вернуться. Что он сказал, что будет рядом. Что я наконец-то…       Я замолчала, потому что слова кончились. Теодор встал на колени перед моим креслом, взял мои руки в свои. Дверь открылась, и я услышала шаги — уверенные, тяжёлые, которые я узнала бы из тысячи. Мама вошла первой, и я впервые в жизни увидела её не такой, как всегда. Не статуя из слоновой кости, не ледяная королева. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, а в руках она сжимала маленькую чёрную сумочку так сильно, что побелели костяшки.       За её спиной, молчаливый и непроницаемый, стоял Снейп. Он закрыл дверь и остался у стены, сложив руки на груди, чёрные глаза следили за мной, но в них не было обычной насмешки.       — Рейвен, — голос матери был тихим, ровным, но я слышала в нём трещину. Она подошла ближе, и я заметила, что её пальцы дрожат. — Я приехала, как только узнала.       Я смотрела на неё и не могла пошевелиться. Теодор всё ещё держал меня за руку, и я чувствовала, как его пальцы сжимают мои, напоминая, что я здесь, что я жива.       — Он умер, — сказала я, и мой голос был чужим, пустым. — Сириус умер.       Мать остановилась напротив меня. Её лицо было непроницаемым, но я видела, как дёрнулась её щека.       — Я знаю, — сказала она.       — Ты знала его, — я смотрела на неё, и внутри поднималась злость — глухая, беспомощная злость, которой некуда было деться. — Ты была с ним замужем. Ты родила от него меня. И ты даже не…       — Рейвен, — перебила она, и в её голосе прорезалось что-то, чего я не слышала никогда. Не боль. Не гнев. Что-то, похожее на страх.       — Почему ты не пришла в штаб, когда он попросил встречи с нами? — спросила я, и голос предательски дрогнул.       — Я не могла, — сказала она, и это прозвучало как признание. — Я не могла смотреть на него. Не после всего.       Я вырвала руку из пальцев Теодора и вскочила.       — После всего? — закричала я. — Он двенадцать лет просидел в Азкабане за то, чего не совершал! Его предал друг, которого он любил! Он потерял всё — семью, друзей, свободу, меня! И ты не могла на него смотреть?       Мать молчала. Её лицо было белым, как бумага, и я видела, как её руки сжимаются в кулаки.       — Ты думаешь, я не знаю? — сказала она тихо. — Ты думаешь, я не знаю, что он был невиновен? Я знала это с первого дня.       Я замерла.       — Что? — выдохнула я.       — Я знала, что это не он, — повторила она, и в её глазах появилось что-то, чего я никогда там не видела. Слёзы. — Я знала, что это Питер. Я знала, потому что Сириус не мог… он не мог предать. Он был слишком верен. Слишком глуп. Слишком… — Она замолчала, и я увидела, как её губы задрожали.       — Ты знала, — прошептала я. — Ты знала, и ничего не сделала?       — Что я могла сделать? — её голос сорвался. — Я была одна, с ребёнком на руках. Моя семья отвернулась от меня после брака с ним. Его семья хотела забрать тебя. Министерство искало козла отпущения. Дамблдор… — она замолчала, сжав губы. — Дамблдор сказал, что так безопаснее. Для тебя. Что если я буду молчать, тебя не тронут. Что он найдёт способ доказать невиновность Сириуса, но нужно время. А потом… потом я поверила, что он мёртв. Что его убили в Азкабане. Что я никогда…       — Ты позволила ему гнить там двенадцать лет, — прошептала я. — Ты позволила мне расти, думая, что мой отец — предатель и убийца.       — Я защищала тебя! — крикнула она, и это был первый раз, когда я услышала, как моя мать повышает голос. — Ты думаешь, я хотела, чтобы ты росла в этом доме? Чтобы твоя бабка называла тебя «кровью предателя»? Чтобы Люциус смотрел на тебя, как на грязь? Я сделала всё, чтобы ты выжила!       — А он? — я смотрела на неё, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Он тоже хотел, чтобы я выжила. Он думал о тебе. Он говорил, что ты защитишь меня лучше, чем он.       Мать закрыла глаза. Её плечи опустились, и я вдруг увидела, какая она маленькая, хрупкая, уставшая.       — Я знаю, — сказала она. — Я знаю, что он думал обо мне. Я знаю, потому что… потому что я думала о нём. Каждый день.       — Тогда почему? — спросила я. — Почему ты не пошла к нему? Когда он сбежал? Когда узнала, что он жив?       Она открыла глаза, и я увидела в них то, что прятала всю жизнь. Боль. Страх. Любовь, которую она не умела показывать. Я шагнула к ней. Не знаю, что я хотела сделать — обнять её, ударить, закричать. Но она шагнула навстречу первой, и я оказалась в её объятиях. Она пахла старыми духами и чем-то горьким, и я чувствовала, как её руки дрожат.       — Прости, — прошептала она. — Прости, что не смогла… что не успела…       Я плакала, уткнувшись ей в плечо, и она не отстранялась. Когда я подняла голову, Снейп всё ещё стоял у стены, но его лицо было другим. Он смотрел на нас, и в его глазах было что-то, что я не могла прочесть. Боль, может быть. Или понимание.       — Северус, — сказала мать, и её голос стал прежним — холодным, ровным. — Спасибо, что присмотрели за ней.       Снейп кивнул, и я заметила, как его взгляд скользнул к Теодору.       — Мисс Блэк, — сказал он, и его голос был таким же, как всегда — сухим, насмешливым. — В следующий раз, когда вам захочется устроить истерику в моём кабинете, предупреждайте заранее. У меня мало успокоительных.       Я хотела ответить что-то резкое, но Теодор сжал мою руку, и я промолчала. Мать отпустила меня и повернулась к нему.       — Мы поговорим позже, — сказала она. — О том, что будет дальше.       — Не о чем говорить, — ответил Снейп, и в его голосе появилась сталь. — Она остаётся здесь. Дамблдор не допустит…       — Дамблдор, — перебила мать, и в её голосе прозвучала горечь, — допустил слишком многое. Но сейчас не об этом. — Она посмотрела на меня, и её лицо стало мягче — настолько, насколько оно вообще могло быть мягким. — Я хочу, чтобы ты знала, — сказала она. — Твой отец… он не был идеальным. Он был безрассудным, упрямым, иногда невыносимым. Но он любил тебя. Больше, чем что-либо в этом мире.       — Я знаю, — сказала я.       — И я… — она замолчала, словно слова давались ей с трудом. — Я тоже. Я не умею говорить об этом, не умею показывать, но… ты — всё, что у меня есть. И я не позволю никому причинить тебе боль. Никому.       Я смотрела на неё, и впервые в жизни я поняла, что она не враг. Она не идеальная Блэк, не холодная статуя. Она просто женщина, которая боялась. Которая любила. Которая потеряла.       — Я знаю, — прошептала я. Она кивнула, и её рука коснулась моего лица — быстро, словно она боялась, что я отшатнусь.       — Ты сильная, — сказала она. — Сильнее меня. Сильнее него. Ты справишься.       — Я знаю, — сказала я в третий раз, и это было правдой. Она ушла так же тихо, как пришла. Снейп проводил её до двери, и я услышала, как они обменялись несколькими фразами, которых я не разобрала. Когда дверь закрылась, я осталась стоять посреди кабинета, чувствуя, как Теодор снова берёт меня за руку.       — Ты в порядке? — спросил он.       — Нет, — ответила я. — Но я буду. — Он кивнул, и мы вышли в коридор. Замок жил своей жизнью — студенты спешили на ужин, портреты перешёптывались, свечи горели ровным светом. Но для меня мир изменился. И я знала, что он уже никогда не станет прежним.

***

      Седьмой курс начался не с торжественного пира, не с шума первокурсников и не с привычной суеты Большого зала. Он начался с тишины.       Мы вошли в замок, и я почувствовала, как стены сомкнулись вокруг нас, как древняя магия Хогвартса потрескивала в воздухе, ожидая чего-то. Война была уже не за горизонтом — она стояла на пороге. Пожиратели смерти ходили по коридорам, Карроу учили нас Тёмным искусствам на практике, и каждый день мог стать последним.       Но посреди всего этого ужаса был Теодор. Он был моим якорем. Моим тихим убежищем. Моим домом, который я носила с собой.       Мы не скрывались больше. В этом году уже не было смысла прятаться. Слизеринцы, которые остались верны Тёмному Лорду, косились на нас с ненавистью, но Теодор только усмехался, когда кто-то бросал в нашу сторону колкость. Он брал меня за руку, ведя по коридору, и я чувствовала, как его пальцы сжимают мои — твёрдо, уверенно, будто он говорил всем: она моя, и вы ничего с этим не сделаете.       Мы проводили время в Выручай-комнате, которая стала нашим убежищем. Там мы тренировались, учили друг друга тому, что знали. Теодор оказался невероятно терпеливым учителем — он объяснял сложнейшие заклинания так, что я понимала с первого раза, а когда у меня что-то не получалось, он просто смотрел на меня с той лёгкой усмешкой и говорил: — Попробуй ещё раз. Ты сильнее, чем думаешь.       — Откуда ты знаешь? — спрашивала я.       — Потому что ты терпишь меня уже столько лет, — отвечал он, и я бросала в него подушкой.       Мы сидели там часами — иногда практиковали заклинания, иногда просто лежали на старых матрасах, которые комната создавала для нас, и смотрели в потолок, который умел показывать звёзды.       — Как ты думаешь, что будет после? — спросила я однажды, водя пальцем по его ладони.       — После чего?       — После войны. После всего.       Он молчал долго, и я чувствовала, как его пальцы переплетаются с моими.       — Я хочу дом, — сказал он тихо. — Не поместье Ноттов. Не огромный особняк с портретами предков. Просто дом. Где будет тихо.       — А где я в этом всем? — спросила я.       Он повернулся ко мне, и в его серых глазах я увидела всё — страх, надежду, любовь, которую он так долго прятал.       — Ты — этот дом, — сказал он. — Ты — единственное место, где я хочу быть.       Я поцеловала его тогда, и мы забыли о времени. Где-то там, за стенами Выручай-комнаты, бушевала война, умирали люди, рушились миры. Но здесь, в этом маленьком уголке, было только мы.       Мы стали неразлучны. На зельях Снейп ставил нас в пару, и мы работали молча, понимая друг друга с полуслова. Я варила ингредиенты, он следил за временем, и наши зелья всегда получались идеальными. Однажды, когда мы остались после урока, Снейп посмотрел на нас с привычной насмешкой.       — Мисс Блэк, мистер Нотт, — сказал он сухо. — Если вы закончили с вашим… немым спектаклем, может быть, вы удостоите меня объяснением, почему ваше зелье получилось лучше, чем у остальных?       — Мы работаем в команде, профессор, — ответил Теодор.       — Команда, — повторил Снейп, и его губы искривились в подобии улыбки. — Надеюсь, вы так же слаженно будете действовать, когда придут Пожиратели.       Он отвернулся, и я заметила, как его рука дрогнула, когда он брал наш котёл.       Мы часто гуляли по замку ночью, когда коридоры пустели и портреты засыпали в своих рамах. Теодор знал все тайные проходы, и я чувствовала себя исследователем, открывающим новые миры. Он водил меня в башню Астрономии, и мы смотрели на звёзды, и он рассказывал мне о созвездиях — не так, как на уроках, а по-своему, находя в них странные истории.       — Это твоё созвездие, — сказал он однажды, указывая на Ворона. — Корвус. Символ мудрости и… упрямства.       — А твоё? — спросила я.       — Моё не на небе, — ответил он, глядя на меня. — Моё здесь.       Я почувствовала, как щёки заливает жаром, и он усмехнулся, довольный.       — Ты слишком много читаешь, Нотт, — сказала я, пытаясь скрыть смущение.       — Ты слишком мало, Блэк, — парировал он. — Вот почему я всегда умнее.       Мы смеялись, и смех разлетался по башне, пугая сов, которые сидели на карнизах. В этом году мы стали ближе, чем когда-либо. Я поняла, что любовь — это не только страсть и поцелуи. Это когда я жду его после занятий у Карроу, где он учится защищаться от непростительных, и он выходит бледный, но улыбается, чтобы я не волновалась. Это когда мы сидим в библиотеке, и я пишу эссе, а он читает книгу, и его рука лежит на моей, и это тепло говорит больше, чем любые слова.       — О чём ты думаешь? — спросила я однажды.       — О свободе, — ответил он. — О том, чтобы исчезнуть. Стать чем-то другим. Не Ноттом. Не сыном Пожирателя. Просто… быть.       Он посмотрел на меня, и я увидела, как его глаза меняются — становятся мягче, теплее. Мои попытки превратиться не увенчались успехом, но я чувствовала, что что-то меняется внутри. Иногда, в минуты сильных эмоций — когда я злилась, или боялась, или была счастлива — я чувствовала, как моё тело становится лёгким, почти невесомым, и мне казалось, что я могу измениться. Но ничего не происходило. Теодор говорил, что нужно время.       Мы часто говорили о будущем. О том, что будет, когда война закончится. Теодор мечтал о доме на берегу моря, о библиотеке с окнами на закат. Я мечтала о тишине. О том, чтобы не просыпаться от криков. О том, чтобы он был рядом.       — Мы купим дом, — говорила я, лёжа на его груди и слушая, как бьётся его сердце. — С большими окнами. И заведём кота.       — Кота? — переспросил он, и я чувствовала, как его голос вибрирует в груди.       — Или собаку. Или сову.       — Ты уже завела сову, — напомнил он. — Нокс.       — Нокс — боевая сова, — ответила я. — Ей нужен компаньон.       Он рассмеялся — тихо, почти беззвучно, но я чувствовала это каждой клеточкой.       — У нас будет зверинец, — сказал он.       — И книги, — добавила я. — Много книг.       — И ты, — сказал он, и его пальцы запутались в моих волосах. — Ты — самое главное.       Я подняла голову и поцеловала его. Медленно, нежно, так, чтобы запомнить этот момент навсегда.

***

      Мы стояли на стенах, смотрели на приближающуюся тьму, и я чувствовала, как рука Теодора сжимает мою.       — Боишься? — спросил он.       — Нет, — ответила я. — Потому что ты рядом.       Он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах ту самую усмешку, которую полюбила в Косом переулке.       — Мы выживем, — сказал он. — Мы должны.       — Почему?       — Потому что я обещал тебе дом, — сказал он. — А я не даю обещаний, которые не могу сдержать.       Я улыбнулась, и мы пошли вниз, в замок, где нас ждали. Война была страшной.       Я сражалась рядом с ним, и мы защищали друг друга, как учились все эти годы. Моя палочка плевалась огнём, и каждое заклинание, которое я посылала в гущу масок, было пропитано годами выученной ярости. Теодор сражался молча, экономно, каждое его движение было выверено — сын Пожирателя знал, как убивать, но сегодня он использовал эти знания, чтобы защищать.       Я видела, как падают друзья. Как рушатся стены. Как тьма наступает. Но я не боялась. Потому что он был рядом. До тех пор, пока взрыв не разметил нас в разные стороны.       Я помню только ослепительную вспышку, грохот, от которого заложило уши, и как каменная крошка бьёт по лицу, раздирая кожу. Меня швырнуло на пол, голова ударилась о камень, и мир поплыл, размываясь в кроваво-серое марево.       — Рейвен! — голос Теодора был где-то далеко, перекрываемый свистом в ушах. Я попыталась крикнуть в ответ, но из горла вырвался только хрип. Ноги не слушались. Руки дрожали, когда я пыталась подняться. — Рейвен!       А потом — тишина. Взрыв отрезал нас друг от друга, и когда дым рассеялся, я увидела только груду камней там, где секунду назад стоял Теодор.       — Нет, — прошептала я. — Нет!       Я бросилась к обломкам, раздирая пальцы об острые края, но камни не двигались. Я не знала, жив ли он. Не знала, под этими ли камнями он вообще. Паника душила, слёзы застилали глаза, и я уже почти поверила, что потеряла его.       — Блэк! — Голос был резким, требовательным. Я обернулась. Ремус Люпин стоял в проходе, его лицо было в крови, но глаза смотрели ясно. — Нотт жив, — сказал он. — Его отбросило в сторону. Он в Большом зале, мадам Помфри уже…       Я не дослушала. Облегчение ударило в голову, как заклинание, но радость была недолгой. Потому что в следующую секунду я услышала смех. Я знала этот смех. Слышала его во сне. Слышала его в тот день, когда он уничтожил всё, что я только начала обретать.       Беллатриса Лестрейндж стояла в двадцати футах от меня, и её палочка была нацелена на Гарри. Он лежал на полу, пытаясь подняться, его очки были разбиты, лицо в крови. Рядом с ним, закрывая его собой, стояла Гермиона, и её рука была вытянута в защитном жесте, но я видела, как она дрожит.       — Маленькая грязнокровка, — пропела Беллатриса, и её голос был сладким, как патока. — Думаешь, ты сможешь защитить своего героя?       Я смотрела на неё, и время остановилось. Вот она. Женщина, которая убила моего отца. Которая смотрела, как он падает за арку, и смеялась. Которая лишила меня всего, что я только начала обретать.       Я не помнила, как поднялась. Не помнила, как сделала первый шаг. Я только чувствовала, как внутри меня что-то разрывается — не боль, не страх, а что-то древнее, дикое, что спало во мне всё это время и наконец проснулось.       — Лестрейндж, — мой голос был чужим. Холодным. Твёрдым.       Беллатриса обернулась. Её глаза расширились на секунду, а потом она улыбнулась — той улыбкой, которую я видела на её лице, когда отец падал.       — Маленькая Блэк, — пропела она. — Дочка предателя. Ты пришла посмотреть, как я закончу то, что начала?       — Ты ничего не начинала, — сказала я, и каждое слово выходило из горла, как лезвие. — Ты убила его, когда он не мог защищаться. Ты ударила в спину, как трусливая тварь. — Её улыбка померкла. Глаза сузились.       — Как ты смеешь…       — Я смею, — перебила я. — Потому что я — Блэк. Потому что его кровь течёт в моих жилах. И потому что сегодня ты заплатишь.       Я подняла палочку. Беллатриса рассмеялась — громко, раскатисто, но я слышала в этом смехе нотки неуверенности.       — Ты? Дочь предателя, который сдох как собака?       — Он умер как герой, — сказала я, и мой голос стал тише. — А ты умрёшь как никто.       Беллатриса бросила заклинание. Я уклонилась. Не знаю, как — тело двигалось быстрее мысли, быстрее страха. Я чувствовала, как магия пульсирует в моих венах, как что-то внутри меня раскрывается, выпуская наружу силу, которую я сдерживала годами.       — Круцио! — закричала она, и я едва успела поставить щит.       Заклинание ударило в барьер, и я почувствовала, как оно давит, пытается пробиться, но я держалась. Я думала об отце. О его улыбке. О том, как он сказал: «Ты сильнее, чем я». О том, как он падал за арку, и я ничего не могла сделать.       — Ты слаба, — шипела Беллатриса, наращивая давление. — Ты всегда была слаба. Как и твой отец.       — Ты ошибаешься, — сказала я, и в моём голосе появилась сталь. Я отбросила её щит. Беллатриса отшатнулась, на её лице мелькнуло удивление.       Она уклонилась, но я уже была в движении. Я посылала заклинание за заклинанием, не давая ей опомниться. Я помнила каждое движение, которому учил меня Теодор, каждое слово из книг, которые мы читали в Выручай-комнате. Я была не той девочкой, которая боялась говорить в Слизерине. Я была той, кто выжил.       — Ты не можешь победить меня, — закричала Беллатриса, отступая. — Я убивала лучших!       — Ты убивала беззащитных! — крикнула я в ответ. — Но я не беззащитна!       Я чувствовала, как внутри меня что-то ломается. Не я — барьеры, которые я строила годами. Страх. Сомнения. Желание быть удобной, правильной, «идеальной Блэк». Всё это сгорало в огне ярости, который я сдерживала слишком долго.       — Авада Кедавра! — закричала Беллатриса, и зелёный свет метнулся ко мне.       Я не уклонилась. Я не поставила щит. Я шагнула вперёд. В ту секунду я почувствовала, как мир вокруг меня меняется. Кости стали легче, словно внутри них поселился ветер. Позвоночник вытянулся, перестраиваясь, руки сжались, и я почувствовала, как пальцы укорачиваются, как кожа покрывается чем-то твёрдым и гладким — перьями. Мир раздвинулся, стал шире, объёмнее, и я поняла, что смотрю на него другими глазами. Боковое зрение охватило всё пространство, каждый камень, каждую трещину, каждую фигуру, застывшую в ужасе.       Я стала вороном. Зелёный свет Авады Кедавры пронёсся подо мной, когда я взмыла вверх, и я услышала, как Беллатриса вскрикнула — не от победы, от удивления. Я парила под потолком, и каждое перо моё чувствовало потоки воздуха, каждое движение было идеальным, естественным, как дыхание. Я была создана для неба. Я была свободна.       Я сложила крылья и камнем упала вниз. В последний момент расправила их, и воздух ударил в лицо Беллатрисы, сбивая её с ног. Она покатилась по полу, хватая ртом воздух, и я кружила над ней, чёрная тень, несущая смерть.       — Крыса! — закричала она, пытаясь подняться. — Ты такая же крыса, как твой отец! Ничего не умеешь, только прятаться!       Я не слушала. Я смотрела на неё сверху, и в моём вороньем сердце не было места сомнениям. Я знала, что делать. Я чувствовала, как магия течёт сквозь меня, как древняя сила, которую я носила в крови, просыпается и требует выхода.       Мои когти впились ей в лицо, раздирая кожу, и она закричала — дико, пронзительно, как затравленный зверь. Я рвала её, не останавливаясь, чувствуя, как её кровь брызжет на мои перья, как её крики становятся слабее. Но этого было мало. Не так. Не в звериной форме. Я хотела, чтобы она видела мои глаза. Чтобы знала, кто её убивает.       Я отпрянула назад, и мир снова изменился. Кости вытянулись, перья втянулись в кожу, и я снова стояла на ногах, тяжело дыша, покрытая её кровью. Мантию Теодора я потеряла, когда превратилась, но мне было всё равно. Беллатриса лежала на полу, пытаясь отползти. Её лицо было разодрано, один глаз заплыл кровью, но она всё ещё улыбалась. Безумная, дикая улыбка.       — Ты думаешь, — прохрипела она, — что ты победила? Что ты сильнее? Ты — ничто. Ты — жалкая девчонка.       Я наступила ногой на её руку, и она застонала. Я подняла руку, и в моей ладони оказалась палочка Беллатрисы — я выхватила её, когда впивалась когтями в её лицо. Я сжала её, чувствуя, как чужое дерево сопротивляется, не желая подчиняться, но я не собиралась использовать её. Я отбросила её в сторону, как ненужный мусор.              — Я не буду убивать тебя твоей же палочкой, — сказала я. — Ты этого не заслуживаешь.       Беллатриса смотрела на меня, и в её глазах впервые появился настоящий страх. Не удивление, не злоба — страх. Она поняла, что это конец.       — Ты не посмеешь, — прошептала она. — Ты не убийца.       — Ты права, — сказала я, и в моём голосе была спокойная, ледяная уверенность. — Я не убийца. Я — дочь Сириуса Блэка, которого ты убила.       Я подняла свою палочку, и в этот момент я вспомнила всё. Все те ночи в Гриммо, когда я смотрела на фотографию отца. Все те моменты, когда я училась молчать в Слизерине. Все те разговоры с Теодором, которые научили меня быть собой. Первый поцелуй в гостиной у камина. Первый раз, когда он сказал, что видит меня. Все те мгновения, которые привели меня сюда.       И я прошептала: — Авада Кедавра.       Зелёный свет вырвался из моей палочки, и Беллатриса даже не успела закричать.       Она упала на спину, её глаза были открыты, но в них уже не было жизни. Я смотрела на неё, и внутри меня что-то щёлкнуло, встало на место. Цепь, которая тянулась через годы, через боль, через потерю, наконец оборвалась. Я стояла посреди разрушенного коридора, голая, дрожащая, покрытая кровью, и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Но это не были слёзы боли. Это были слёзы облегчения.       — Рейвен! — я услышала голос Теодора, и он был рядом в одно мгновение.       Он накинул на меня свою мантию, прижимая к себе, и я чувствовала, как его руки дрожат. Он видел всё. Он был здесь, смотрел, как я убиваю, и не отводил глаз.       — Я сделала это, — прошептала я. — Я сделала это за него.       — Я знаю, — ответил он. — Он бы гордился.       — Ты видел? — спросила я, поднимая на него глаза. — Я стала вороном.       Он улыбнулся — той улыбкой, которую я полюбила в Косом переулке, но теперь в ней не было насмешки, только нежность.       — Я видел, — сказал он. — Ты была прекрасна. — Я хотела ответить что-то, но слова застряли в горле. Вместо этого я просто уткнулась лицом ему в грудь, чувствуя, как его сердце бьётся в такт с моим.       Я подняла голову и поцеловала его. И в этот момент битва вокруг нас словно замерла, давая нам секунду — одну единственную секунду — чтобы быть просто собой. Когда мы отстранились, я посмотрела на тело Беллатрисы, лежащее у наших ног. И не почувствовала ничего, кроме пустоты. И свободы.       Битва закончилась не сразу. Но когда Гарри победил, и тьма отступила, мы стояли на ступенях Хогвартса, глядя на разрушенный замок, и я чувствовала, как его рука сжимает мою. Вокруг нас были люди — раненые, плачущие, смеющиеся, обнимающие друг друга. Кто-то искал своих, кто-то оплакивал потерю, кто-то просто смотрел на небо, где впервые за много лет не было тёмной метки.       Мы ушли вместе, и я знала, что, что бы ни случилось, мы будем рядом. Потому что любовь — это единственное, что имеет значение. Всё остальное — просто слова.

***

      Пять лет спустя.       Дом на берегу моря был именно таким, как мы мечтали. Большие окна выходили на закат, в библиотеке пахло старыми книгами, а на крыльце спал огромный чёрный пёс, которого мы подобрали на улице и назвали Блэки.       Теодор сидел в кресле у камина, читая какую-то старую книгу, а я лежала на диване, положив голову ему на колени. За окном шумело море, и я чувствовала, как его пальцы перебирают мои волосы.       — О чём думаешь? — спросил он.       — О том, что мы построили этот дом, — ответила я. — Как и обещали.       — Мы построили больше, чем дом, — сказал он.       Я подняла на него глаза: — И что же?       — Жизнь, — ответил он. — Нашу.       Я улыбнулась, и он наклонился, чтобы поцеловать меня. За окном сгущались сумерки, где-то вдали кричала сова, а на крыльце пёс вздохнул во сне. Я закрыла глаза, чувствуя, как тепло разливается по телу.       — Теодор, — прошептала я. — Ты счастлив?       Он помолчал, и я чувствовала, как его пальцы продолжают гладить мои волосы.       — Я счастлив, — сказал он. — Потому что вы рядом.       Я открыла глаза и посмотрела на него. В его серых глазах не было насмешки. Только любовь. Та самая, которую мы нашли в Хогвартсе, которую пронесли через войну, через потери, через боль. И которая осталась с нами.       — Я тоже, — сказала я. — Я тоже счастлива.       Мы сидели так, глядя на огонь, и я знала, что это только начало. У нас была целая жизнь впереди. И мы построим её вместе. За окном шумело море, и я знала, что всё будет хорошо. Потому что мы были вместе. Потому что любовь — это единственное, что имеет значение. Всё остальное — просто слова.       Конец.