Поцелуй, которого не должно было быть

Гарри Поттер никогда не умел утешать. Он умел драться с троллями, выживать в Турнире Трёх Волшебников и даже побеждать Василлиска, но когда дело касалось слёз — особенно слёз Гермионы — он чувствовал себя беспомощным, будто вся его магия вдруг превращалась в пыль. А сегодня слёзы были особенно горькими. Он бродил по коридорам Хогвартса уже почти час, пытаясь успокоить бурю в груди после того, что увидел в Большом зале. Рон и Лаванда. Их поцелуй был таким громким, таким показным, что половина школы обернулась. А Гермиона… она просто стояла в стороне, с той самой улыбкой, которая всегда говорила «всё в порядке», хотя на самом деле ничего не было в порядке. Гарри заметил, как она быстро вышла, прижимая к груди стопку книг, словно они могли её защитить. Он нашёл её в заброшенном классе на четвёртом этаже. Дверь была приоткрыта, и изнутри доносился тихий, приглушённый всхлип, от которого у Гарри сжалось сердце. Он замер на пороге, сжимая в руке палочку так сильно, что костяшки побелели. В воздухе пахло старой пылью, мелом и едва уловимым ароматом её шампуня — тем самым, который она всегда выбирала в «Женской доле» на Диагон-аллее. — Гермиона? — позвал он тихо, почти боясь спугнуть. Она сидела на широком подоконнике, обхватив колени руками. Каштановые волосы растрепались, выбившиеся пряди прилипли к мокрым щекам. На щеке блестела дорожка от слёз, подсвеченная тусклым светом единственной свечи, которая плавала в воздухе. Когда она подняла глаза, в них была такая боль — глубокая, настоящая, — что у Гарри перехватило дыхание, будто кто-то наложил на него *Impedimenta*. — Уходи, Гарри… пожалуйста, — прошептала она, голос дрожал. — Я не хочу, чтобы ты меня такой видел. Но он не ушёл. Вместо этого тихо закрыл дверь за собой заклинанием *Colloportus*, чтобы никто не смог помешать, и медленно подошёл ближе, стараясь не делать резких движений, как будто приближался к раненому гиппогрифу. — Я не могу, — сказал он просто. — Не после того, что он сделал. Гермиона горько усмехнулась сквозь слёзы, вытирая лицо рукавом школьной мантии. Мантия была старой, с чуть обтрепанным краем — та самая, которую она носила ещё в третьем году. — Что он сделал? Поцеловал Лаванду? Это его право. Мы с ним… мы даже не встречались по-настоящему. Просто иногда держались за руки, иногда он смотрел на меня так… Я просто думала, что между нами что-то есть. Глупо, да? Глупо было надеяться. Гарри сел рядом на холодный каменный подоконник. Их плечи почти соприкасались. За окном уже темнело, снег мягко падал на запретный лес, укрывая деревья белым покрывалом. Внутри класса было холоднее, чем на улице — старые стены хранили зимний холод, а камин в углу едва теплился, потрескивая редкими искрами. — Это не глупо, — тихо сказал он, глядя на её профиль. — Рон… он идиот. Он всегда был идиотом, когда дело касается тебя. С первого курса, когда ты плакала в туалете из-за него, и до сегодняшнего дня. Он просто не понимает, что имеет. Она повернула голову и посмотрела на него так, будто видела впервые. В её глазах отразился слабый свет луны, пробивающийся сквозь облака. — А ты? Ты тоже думал, что я просто… «одна из девчонок»? Одна из тех, кто бегает за знаменитым Гарри Поттером или за его лучшим другом? Гарри почувствовал, как сердце пропустило удар. Всё лето на Бродяге он пытался не думать о ней. О том, как она выглядит в лучах заката, когда ветер играет её волосами. Как она смеётся над его неловкими шутками, когда они сидят вдвоём на палубе. Как она защищает его даже тогда, когда он сам себя не защищает — кричит на Рона, спорит с Сириусом, заставляет его есть, когда он забывает. А потом появилась Джинни со своими рыжими волосами и улыбкой, и всё запуталось. Но сейчас, глядя на заплаканное лицо лучшей подруги, он понял: запуталось не всё. Просто он долго закрывал глаза. — Нет, — ответил он хрипло, голос сел от волнения. — Я никогда так не думал. Ни разу. Гермиона вытерла щёку рукавом и глубоко вздохнула, пытаясь собраться. — Тогда почему ты ничего не говорил? Почему позволил ему… — голос сорвался, и она отвернулась к окну. — Почему я всегда чувствую себя второй? Сначала в твоей жизни была Квиддич, потом опасность, потом Джинни… А я просто рядом. Всегда рядом, но никогда… не так. Гарри не выдержал. Он осторожно взял её за руку — пальцы были ледяными, как снег за окном. Гермиона не отдёрнула ладонь. Наоборот, её пальцы слегка сжались в ответ. — Потому что я трус, — признался он, глядя прямо в её глаза. — Потому что боялся потерять тебя. Боялся, что если скажу правду, ты посмеёшься или скажешь, что я просто твой друг, как брат. А сегодня… когда я увидел, как Рон целует её прямо посреди зала, а ты стоишь там с таким лицом… я понял, что уже потерял. Не тебя. А шанс. Шанс, который мог быть у нас уже давно. В классе повисла тишина. Только старый камин в углу потрескивал, да где-то вдалеке по коридорам смеялись ученики — жизнь продолжалась, как будто ничего не произошло. Как будто сердце Гермионы не разбилось только что на глазах у всех. Гермиона смотрела на него широко раскрытыми глазами. В них отражался слабый свет луны и что-то новое — удивление, страх и… крошечная искра надежды. — Какой шанс, Гарри? — прошептала она едва слышно. Он сглотнул ком в горле. — Шанс сказать, что ты для меня не просто лучшая подруга. Что когда ты рядом, я чувствую себя… целым. Что я ненавижу, когда ты плачешь из-за кого-то другого. Что я… люблю тебя, Гермиона. Не как сестру. Не как друга. А так, что иногда даже дышать больно, когда ты не рядом. Слёзы снова покатились по её щекам, но теперь в них было что-то другое — не только боль. — Ты серьёзно? — прошептала она дрожащим голосом. — После всего? После Джинни, после того, как я сама чуть не… с Роном? После всех этих лет, когда мы просто были «Гарри и Гермиона»? Гарри кивнул и осторожно вытер её щёку большим пальцем. Кожа была мягкой, мокрой от слёз, и от этого прикосновения у него самого защемило в груди. — Серьёзно. Джинни… это было попыткой убежать от того, что я чувствовал к тебе уже давно. С третьего курса, наверное. А Рон… он просто не понимает, какое сокровище упускает. Он никогда не видел тебя так, как вижу я. Гермиона закрыла глаза и прислонилась лбом к его лбу. Их дыхания смешались в холодном воздухе класса — тёплые, неровные. — Я так устала притворяться, Гарри. Устала делать вид, что мне всё равно, когда ты смотришь на других. Устала быть сильной, умной, правильной. Сегодня… когда он поцеловал её прямо там, на глазах у всех… я почувствовала, будто меня ударили в самое сердце. А потом увидела тебя. Ты смотрел не на них. Ты смотрел на меня. Как будто только я имела значение. — Потому что я всегда смотрю на тебя, — тихо ответил он, и его голос дрогнул. — Даже когда не должен. Даже когда пытаюсь убедить себя, что это неправильно. Он не знал, кто сделал первый шаг. Может, она. Может, он. Но вдруг их губы встретились — мягко, неуверенно, почти робко. Поцелуй был солёным от её слёз и отчаянным от его страха, что это всего лишь сон, который вот-вот развеется. Гермиона тихо всхлипнула ему в губы, а потом обняла за шею, притягивая ближе. Гарри обхватил её талию, чувствуя, как бьётся её сердце — быстро, сильно, в унисон с его собственным. Это был не тот поцелуй, как у Рона и Лаванды — шумный и показной. Это было тихо, глубоко и по-настоящему. Как будто все годы дружбы, все опасности, все разговоры до утра вдруг сложились в одно единственное мгновение. Когда они отстранились, оба тяжело дышали. Щёки Гермионы порозовели, глаза блестели. — Я не хочу, чтобы это было из жалости, — прошептала она, касаясь его щеки дрожащими пальцами. Гарри улыбнулся — той самой кривой улыбкой, от которой у неё всегда что-то переворачивалось внутри. — Жалость? Гермиона, я влюблён в тебя уже чёрт знает сколько времени. Если бы не этот дурацкий поцелуй Рона, я бы, наверное, ещё год собирался с духом. А может, и дольше. Я же Гарри Поттер — герой, который боится только одного: потерять тебя. Она засмеялась сквозь слёзы — звонко, но с надрывом, и этот смех был самым прекрасным звуком, который он слышал за сегодня. — Тогда ты идиот, Гарри Поттер. — Твой идиот, — поправил он и снова поцеловал её, на этот раз смелее, глубже, с той нежностью, которую копил все эти годы. За окном продолжал падать снег, укрывая Хогвартс белым покрывалом. Где-то в замке Рон, наверное, всё ещё обнимался с Лавандой, не подозревая, что только что потерял двух самых важных людей в своей жизни. Но Гарри сейчас было всё равно. В этот момент существовали только они двое: мальчик, который выжил, и девочка, которая всегда спасала его — не палочкой, не заклинаниями, а просто тем, что была рядом. Гермиона отстранилась и посмотрела ему в глаза, серьёзно и немного испуганно. — Что теперь будет? — спросила она тихо. — Война, Хоркруксы, Снейп, Малфой… всё это никуда не делось. Завтра нас ждёт реальность. Гарри прижал её к себе крепче, чувствуя тепло её тела сквозь тонкую мантию. — Теперь мы будем вместе. Не как друзья. Как… мы. И если придётся сражаться — будем сражаться вдвоём. Я больше не отпущу тебя, Гермиона. Никогда. Что бы ни случилось. Она кивнула и уткнулась носом ему в шею, вдыхая знакомый запах — мыла, трав и чего-то неуловимо «гарриного». — Обещаешь? — Обещаю. Клянусь своей палочкой и всем, что у меня есть. Они сидели так долго, пока за окном не стало совсем темно. Руки переплелись, пальцы сплелись, сердца бились в одном ритме. Драма этого дня ещё не закончилась — завтра будут разговоры, слёзы, возможно, даже тяжёлая ссора с Роном. Но сегодня, в этом заброшенном классе на четвёртом этаже, среди пыли и старых парт, родилось что-то новое. Что-то настоящее. Что-то, что переживёт даже войну. И когда Гарри наконец поцеловал её в висок и прошептал: «Я люблю тебя», Гермиона ответила тем же — тихо, но твёрдо, с той самой силой, которая всегда была в ней: — И я тебя, Гарри. Всегда любила. Даже когда сама себе в этом не признавалась. Снег за окном падал всё гуще, но внутри, в их маленьком мире, впервые за долгое время стало тепло.