Омела

Кровь пахла иначе, чем всё остальное. Крис знал этот запах слишком хорошо: медь, соль, и — если жертвой был оборотень — оттенок дикого леса и озона. Сейчас этот запах сводил с ума. Питер сидел на полу его охотничьего домика, прислонившись спиной к стене. Его рука была вывернута под неестественным углом — плечо вылетело из сустава. Он даже не пытался вправить его, позволяя регенерации медленно, с хрустом и шипением, собирать кости обратно. Рубашка, когда-то бывшая белой, превратилась в лоскутное одеяло из грязи и багрянца. — Ты специально полез на рожон? — голос Криса звучал ровно, но сталь в нем звенела. Он стоял в дверях, сжимая в руке чистую ткань и антисептик. Питер поднял на него взгляд. Глаза волка всё ещё светились приглушенным голубым — признак того, что зверь близко к поверхности, но контролируется. Он усмехнулся, и уголок его губ окрасился свежей кровью. — Я нашел твою ловушку. Очень изобретательно. Аконит, серебряная крошка и… неужели омела? Крис, ты меня балуешь. Крис не ответил. Он опустился на корточки перед раненым и резко, без предупреждения, схватил его за поврежденную руку. Питер зашипел, обнажая клыки, но не дернулся. Арджент одним движением вправил сустав на место. Хруст показался оглушительным в тишине. — Ты идиот, — выдохнул Крис, глядя, как Питер закрывает глаза, пережидая вспышку боли. — Если бы ты не был оборотнем, ты бы истек кровью еще час назад. — Но я оборотень, — Питер распахнул веки, и голубизна в его глазах погасла, уступив место ледяной синеве радужки. — И ты пришел. Всегда приходишь. Крис проигнорировал двусмысленность. Он начал обрабатывать раны, действуя с хирургической точностью. Питер не кричал, только тяжело дышал, иногда позволяя себе тихий, гортанный стон, когда ткань касалась глубоких порезов на ребрах. — Зачем ты пришел, Крис? — спросил Питер, когда напряжение немного спало. — Чтобы добить? Или чтобы поиграть в доброго самаритянина? — Чтобы ты не сдох в моем лесу. Это моя территория. И ответственность. — Ответственность, — Питер рассмеялся, и смех тут же перешел в кашель. — Как удобно. Ты прикрываешься долгом охотника, когда на самом деле тебе просто нравится держать меня на коротком поводке. Нравится знать, что я — твой трофей, которого ты не можешь отпустить. Крис замер. Его пальцы сдавили плечо Питера сильнее, чем требовалось. — Хочешь знать, что мне на самом деле нравится? — голос охотника упал до опасного шепота. Он наклонился ближе, и Питер инстинктивно потянулся к нему — к теплу, к силе, к запаху пороха и старого дерева, которым пахло от Криса. Это было сильнее их обоих. Вражда, граничащая с зависимостью. Поцелуй вышел жестким, почти жестоким. Крис вжал Питера в стену, одной рукой сжимая его челюсть, заставляя раскрыть рот шире. Питер ответил с той же яростью, кусая его губу до крови, слизывая привкус металла. Руки Криса, еще пахнущие антисептиком, скользнули под разорванную рубашку, сдирая ее с плеч оборотня. — Ты весь в крови, — прорычал Крис, отрываясь от его губ, но не отстраняясь. — Так вымой меня, — выдохнул Питер, запрокидывая голову, обнажая шею. Это был вызов. И Крис принял его. Он рванул остатки одежды Питера с такой силой, что ткань затрещала по швам. Затем наклонился и провел языком по дорожке крови, что тянулась от ключицы к центру груди. Питер выгнулся, пальцы впились в плечи Криса, оставляя синяки, которые у простого человека держались бы неделями. — Осторожнее, — предостерег Крис, но в его голосе не было страха. Только опасное предвкушение. Он спустился ниже, покусывая кожу на грудных мышцах, оставляя багровые следы. Питер застонал, когда острые зубы охотника сомкнулись на его соске, прикусывая до грани, где боль перетекает в удовольствие. Крис не жалел его. Он ставил метки, словно клеймил свою собственность. Укусы сменялись засосами, язык зализывал ранки, превращая их в пурпурные звезды на бледной коже оборотня. — Да, — прошипел Питер, запуская руки в седые волосы Криса. — Покажи, что я твой. Вперед. Крис поднял голову, и Питер утонул в его глазах — темных, бездонных, горящих голодом. — Ты всегда был моим. С первой минуты, как я не пристрелил тебя в том лесу. Слова ударили сильнее пощечины. Питер дернул Криса на себя, впиваясь в его губы в поцелуе, полном собственничества и безысходности. Крис отстранился только для того, чтобы раздеться. Его движения были точными, экономичными — привычка охотника. Питер следил за ним взглядом, облизывая губы. Он все еще был слаб от потери крови, но это придавало его желанию особую, болезненную остроту. Он был ранен, он был уязвим, и именно в таком состоянии Крис хотел его больше всего. — Ложись, — приказал Крис, указывая на груду охотничьих шкур в углу. Питер послушался. В его движениях сквозила нарочитая медлительность, грация хищника, притворяющегося добычей. Он лег на живот, демонстративно вытягиваясь, подставляя спину с уже затягивающимися, но все еще розовыми шрамами. Крис опустился рядом, коленом раздвигая его бедра. Он провел ладонью от лопаток до поясницы, надавливая на изгиб позвоночника. Питер прогнулся, приподнимая бедра, и этот жест был чистой провокацией. — Смазка? — спросил Крис, но его голос звучал так, словно он знал ответ. — В кармане моих штанов. Всегда готов, — прохрипел Питер, утыкаясь лицом в шкуры. Крис усмехнулся и потянулся за тюбиком. Он действовал быстро, но не грубо. Охлажденные пальцы коснулись входа, и Питер вздрогнул, но не от боли — от нетерпения. Крис дразнил, кружа вокруг, не спеша проникнуть внутрь. — Крис, — предупреждающе рыкнул Питер. — Что? — голос охотника был спокоен, но в нем чувствовалось напряжение. — Торопишься? Ты истекаешь кровью, Питер. Я должен быть осторожен. — К черту осторожность. Первый палец вошел плавно. Питер выдохнул, расслабляясь, позволяя. Крис медленно двигал им, находя угол, ища заветную точку. Когда он надавил, Питер дернулся, сжимая мех в кулаках. — Там, — выдохнул он. — Я знаю, где. Крис добавил второй палец, растягивая. Питер кусал губы, чтобы не завыть по-волчьи. Крис работал методично, как умел только он — с холодной головой и горячим сердцем. Каждое движение было направлено на то, чтобы сломать остатки контроля оборотня, заставить его молить. И Питер сдался. — Хватит, — его голос дрогнул. — Я готов. Возьми меня. Сейчас. Крис убрал пальцы, и Питер застонал от потери. Он перевернулся на спину, глядя снизу вверх на охотника. В его взгляде не было страха — только вызов и открытое, первобытное желание. — Смотри на меня, — приказал Крис, нависая сверху. Питер смотрел. Он чувствовал, как головка члена упирается в него, как Крис давит, входя медленно, дюйм за дюймом. Это было похоже на то, как лезвие входит в ножны — слишком тесно, слишком правильно, слишком больно и слишком хорошо одновременно. — Черт, — выдохнул Питер, зажмуриваясь. — Я сказал — смотри, — Крис впился пальцами в его бедро, оставляя синяки, и толкнулся резче, входя до конца. Питер распахнул глаза. В них стояли слезы — от напряжения, от боли в незаживших ранах, от переполняющего чувства, имя которому он боялся дать. Крис замер, давая привыкнуть. Его лоб коснулся лба Питера, дыхание смешалось. — Ты как наркотик, — прошептал Крис, и это прозвучало как признание. — Я не могу остановиться. — Тогда не останавливайся, — ответил Питер, обхватывая его ногами за талию. Крис начал двигаться. Ритм был ломаным, тяжелым. Каждый толчок отдавался в теле Питера эхом, заставляя его царапать спину Криса, оставляя длинные полосы, которые тут же начинали кровоточить. Это была дикая, запретная близость — охотник и его добыча, соединившиеся в акте, который нельзя было назвать ни любовью, ни ненавистью. Это было чем-то большим, чем то и другое. — Сильнее, — потребовал Питер, когда Крис попал в простату, и волна удовольствия прокатилась по телу, смешиваясь с болью от травм. Крис повиновался. Он вколачивался в него с силой, способной сломать обычного человека, но Питер был сделан из более прочного материала. Он принимал это, впитывал, отвечая движением бедер навстречу. — Ты мой, — рычал Крис, наклоняясь и впиваясь зубами в место над ключицей, туда, где бился пульс оборотня. — Мой. Навсегда. Питер закричал. Не от боли — от осознания. Кровь из нового укуса потекла по груди, и Крис слизывал её, не прерывая ритма. Это было дико, это было первобытно. Это был истинный знак — не метка волка, но метка охотника. Оргазм накрыл их почти одновременно. Питер кончил первым, сжимаясь вокруг Криса с такой силой, что тот зарычал, вбиваясь на несколько последних, судорожных толчков и изливаясь глубоко внутрь. Крис упал на него, не боясь придавить, не боясь испачкаться в крови, которая теперь была их общей. Долгое время они лежали молча, только тяжелое дыхание нарушало тишину домика. Питер первым нарушил тишину. Его голос был хриплым, но в нем вернулась прежняя насмешка: — Ну, теперь ты точно меня не убьешь. Иначе как объяснишь экспертизе, что я полон твоей ДНК? Крис усмехнулся, поднимая голову. Он провел пальцем по свежему укусу на шее Питера, глядя, как тот уже начинает затягиваться — слишком медленно из-за серебра в крови. — Заткнись, Питер. — Или что? — Питер приподнял бровь. — Сделаешь мне больно? Крис посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Затем наклонился и поцеловал — на этот раз мягко, почти нежно, залечивая губами все старые и новые раны. — Или сделаю тебе хорошо, — поправил он. Питер улыбнулся — той редкой, искренней улыбкой, которую Крис видел, возможно, раз пять за всё время их знакомства. — Это уже шантаж, Арджент. — Это стратегия, — Крис устроил голову у него на плече, прикрывая глаза. — Охотничья хитрость. Снаружи завывал ветер, где-то в лесу кричала ночная птица. Домик был пропитан запахами крови, страсти и чего-то еще — того, что не поддавалось классификации. Питер чувствовал, как сердце Криса бьется в унисон с его собственным, замедляясь, успокаиваясь. — Ты будешь меня лечить теперь? — спросил Питер спустя минуту. — Я всегда тебя лечу, идиот, — сонно отозвался Крис. — Но в следующий раз, если ты подорвешься на моей ловушке, я оставлю тебя там подыхать. — Не оставишь. — Не оставлю, — согласился Крис. Питер накрыл его рукой, прижимая к себе, и закрыл глаза. Боль утихала, уступая место тяжелой, удовлетворенной усталости. Вокруг было темно, тепло и безопасно. И пусть завтра они снова станут врагами, пусть этот странный союз был невозможен в их мире — сейчас, здесь, в этой тишине, он был единственной правдой. Кровь высыхала на их телах, смешанная, неразличимая. Как и они сами.