сахар есть из твоей груди

You so handsome

when I'm all over your mouth

Тому кажется, на него так никогда не смотрели, загробное бормотание Абраксаса и неостановимый поток ругани от Терлака даже не могли вывести его из этого странного состояния задумчивости. Что-то было не так. С этой женщиной что-то было не так Почему на ее лице такое выражение, словно она увидела василиска воочию? Как грязнокровка Миртл, окаменевшая в смехотворное, ее происхождению под стать, изваяние, сидя на толчке — неподдельный, ничем не скрываемый ужас в осознании, сейчас кто-то умрет. И это буду я. — Не могли бы вы мне кое-что подсказать, мисс?.. — галантно протянутая рука, врезаный в палец семейный серебряный перстень. Женщина смотрит глазами, каждое размером с блюдце, полное остывающего сахарного эрлгрея, в эту руку, будто её сейчас стошнит. Стайка третьекурсниц с Хаффлпаффа пролезает под руками, хитро хихикая, Малфой отряхивает мантию от невидимой пыли, а Лестрейндж показывает девчонкам язык, над ухом пролетает карамельный таракан, полки вокруг ломятся от съестного, которое бегает, ползает, пищит и взрывается — у школьников заслуженный после контрольных выходной, и в лавке от них не продохнуть, воздух кажется сиропно густым и искрящимся. Перед троицей точно из-под пола вырастает крепкий старичок-коротышка с такой пышной седой бородой, что невольно думаешь о его родстве с дварфами. — Юные господа, эта наша новая сотрудница, — машет короткими ручками старичок, с его фартука летит во все стороны блестящая сахарная пудра, — изволите что-то узнать, лучше спрашивайте у меня. — А ваша новая сотрудница типа разговаривать не умеет? — Терлак выглядывает из-за плеча Реддла, язвительно кривя широкую бровь. Абраксас, отвлекшись на леденцовые перья для письма, вообще упускает все веселье — как и всегда, вечно он где-то в облаках витает, лёгкая его светлая голова. — Сквибка, что ли? — Не разговаривай так с леди, Лейстрендж, — одергивает его Том. — Прошу прощения за моего друга, мисс?. — Гермиона, — она наконец открывает рот, выдавая имя похожее на шумную радио помеху. — Меня так зовут. — Гермиона, — Том понятливо кивает, лаковая черная прядь падает на лоб и он ее убирает. — Очень приятно. Том Реддл. Эта Гермиона смотрит на него так, будто уже все знает, знает, как именно его зовут, знает, что с ним тоже что-то не так. Неуклюжий поцелуй ложится в сгиб между большим и указательным, утопившись холодком в её оливковой коже. Надо будет потом помыть рот. — Что, Том, понравилась? — А? Нет. Я задумался, почему кто-то мог испугаться, увидев меня, — Том скромно делает упор на меня, вправду не понимая, откуда эта реакция. Слизеринцы практически не общаются с другими факультетами, что уж говорить о том, чтобы общаться с жителями Хогсмида, а уж его приближенные рыцари — тем более. Он староста школы, лучший ученик, сердечный друг, будущее магической Британии или как ещё его мог бы обозвать Слагхорн, описывая юное дарование высокопоставленным друзьям из всех сфер магического сообщества на своих званых вечеринках по поводу и без. — Страшный значок старосты школы, — подсказывает Терлак, потянувшись через Абраксаса, щёлкнуть Реддла по значку, гордо приколотому поверх мантии напротив его пустого сердца и как раз под завязью зелёного галстука, чтобы всем было видно. — Знаете, ее как будто напугали галстуки. Лейстрендж и Реддл одновременно поворачивают головы посмотреть на Абраксаса, идущего между ними. Он кашляет, глотнув свежего хвойного воздуха ожившей с приходом сотен ребятишек деревни, выправляет наэлектризованные волосы из-под шерстяного воротника мантии. — Наши, слизеринские. С другими факультетами эта Гермиона разговаривала, пока мы не попали в ее поле зрения, а на нас начала пялиться, будто мы проклятые. Новая сотрудница, черта с два. — Ты же все время перья глазами пожирал, — Терлак тыкает его локтем. — Ну, ладно, куда пойдём дальше? — Мне надо заказать паучьих глаз для зелий, у меня закончились, а Слизнорт что-то совсем делиться не хочет, — Том прячет кисти рук в рукавах мантии от осеннего ветра, Абраксас безуспешно вытаскивает налетевшие волосы изо рта. Терлак стонет почти в голос, ну и компания у него, заучки плюс заучки. — Пойдём в «Кабанью голову» вино пить, знаю, старик Аберфорт недавно выторговал такую славную партию эльфийского, шестидесятилетняя выдержка, дубовые бочки, — Лейстрендж вдохновенно взмахивает руками, заставляя мантию сзади подлететь, подмигивает каким-то засмотревшимся на него младшекурсницам, и они убегают, смущённо хихикая, сверкая румяными щеками. — Ты-то откуда знаешь? — равнодушно и совершенно риторически спрашивает Том. — Я люблю слушать, — пожимает плечами Терлак. — Подслушивать, — уточняет Абраксас. — У меня это все равно лучше получается. — Ой, отвали, никто у тебя лавры по занудству не отнимает, они целиком и полностью твои, — Терлак отвешивает Абраксасу издевательский поклон, Том закатывает глаза. Сейчас они ещё попрепираются, спасут отчаявшегося Идена Эйвери из кафе мадам Паддифут со свидания, на котором у него все равно всё шло наперекосяк, и Гийома Розье, уже накидавшегося в компании рейвенкловцев в «Трёх метрах», Том подберёт стайку потерявшихся третьекурсников со всех факультетов разом и поведет их обратно в школу, пока остальные слизеринцы умотают в кабак. Пусть развлекаются, пока у них время есть. Том помогает паре девочек со Слизерина нести тяжёлые сумки, доверху набитые запрещёнкой из «Зонко», которую он им разрешает под клятвенное, что они обещают ему не попасться, и подгоняет так и норовящих отстать хаффлпаффских мальчишек, вязнущих в размытой до топи дороге — и видит эту Гермиону, уже выходящей из ворот замка. Она машет ему, как старому знакомому.

***

В следующий раз Том видит эту Гермиону на территории замка, и руки так и чешутся донести куда надо и не надо. Она целенаправленно обходит одну из башен кругом, будто знает дорогу, и направляется мимо учебных теплиц в сторону Запретного леса. Том на правах старосты решает последить хотя бы издалека — плавающий рядом, как томное привидение, Абраксас здесь для отвлечения внимания на себя. Отвлекает он в основном Идена Эйвери от того, чтобы не разорвать учебник по древним рунам напополам, потому что Иден затянул со сдачей перевода, а тот оказался таким сложным, что теперь он точно или просрочит сдачу и опозорит факультет (Реддл в лучшем случае убьет его), или надорвётся сверх сил и никого не опозорит (Реддл над ним стоит как раз ради этого). Эта женщина обходит грядки с уже желтыми кабачками и огромными тыквами, размером с добрые ящики, стучит в дверь домика лесничего, а после сидит с мерзким полукровкой Хагридом на его ступеньках. Ничего интересного, будто с этой махиной вообще можно о чем-то интересном разговаривать — Том не уверен, что полувеликан, даже будучи отчисленным с третьего курса, умел читать. Небось картинки в учебниках разглядывал, а оценки ему ставили из жалости, гриффиндорцев всегда жалеют без меры, храбрости у них много, а мозгами праотцы обделили — если бы не Дамблдор, алознаменный факультет годами бы болтался в низах всех списков успеваемости. — Что там? — спрашивает Абраксас, посмотрев в ту же сторону. Том пожимает плечами. — Чужачка на территории школы. Должен ли я кому-то сказать? Лесничего даже не вижу, только этого… — Том не заканчивает, да и все понимают, лучшего слова, кроме ругательства, тут не придумать. Иден тоже отвлекается, притеревшись об начавшее запотевать арочное окно, любопытно пытаясь высмотреть, кого обсуждают оба его товарища. — Ходят слухи, что Гриндевальда уже видели в Британии. Вдруг она шпионка, — Иден щелчком пальцев возвращает сползшие с переносицы очки на место. — Хотя, конечно, так не выглядит. — Как по-твоему должны выглядеть его шпионы? Ходить в масках и капюшонах посреди дня? Foreshadowing — Том поворачивает голову Идена за подбородок палочкой, даже без заклинания, чтобы вернул все свое внимание горящей домашней работе. — Малфой, иди до учительской, доложи любому декану, а я пойду и вежливо попрошу её удалиться с территории. — Будет сделано, — отзывается Абраксас, на что Иден в отчаянии разводит руками — его единственный универсальный справочник по переводу рун уходит, даже не попрощавшись. Начищенные ботинки тонут в мягкой рыхлой земле, и эта Гермиона не смогла бы достать ему даже макушкой до подбородка, но смотрит с такой ненавистью, что был бы на его месте кто другой, тут же бы сполз на колени, склонив вниз голову. Том же слегка кивает. — Добрый вечер, мисс. Могу я поинтересоваться, каким образом вы попали на территорию школы? — Эй, Том, это моя подруга, у нее есть разрешение, — басит с высоты своего роста Хагрид, но Тому абсолютно не интересно, ради него даже головы поднять нет желания. — Для тебя — мистер Реддл, Рубеус. — Мистер, тоже мне, — Хагрид прячет руки за спину, чтобы спрятать свои сжимающиеся от злости кулачищи. — Нет-нет, все в порядке. Я сейчас же уйду, если мешаю мистеру Реддлу так сильно, — Гермиона успокаивающе поглаживает Хагрида по локтю — самое высокое, куда она может достать. — Ещё увидимся, здоровяк. Том ведёт рукой вдоль дорожки меж грядок, предлагая женщине пойти вперёд него — почти джентльменский жест с его стороны. Шагнуть в топкий туман и гнилую листву и пройтись с дьяволом до ворот из школы — мало кому так может повезти. Низвергнутый с небес за свою зависть самый прекрасный и любимый ангел, обретший смысл в дружбе со смертью, сделавший её своей рабой — Том знает цену убийству, она невелика, всего лишь сильное желание быть и быть собой, лучшей своей версией, быть лучше всех. Волосы этой Гермионы похожи на карамельные мотки проволоки, эта большущая копна подлетает с каждым ее шагом. Ноги в вехах ее простой юбки порозовевшие от осеннего холода, на маггловский манер сзади нарисована стрелка, как на нейлоновых колготках. Мерзость. — Можно взглянуть на ваше разрешение? Том бегло просматривает мятый пергамент, стукает по нему палочкой, проверяя подделка ли он — но нет, подпись директора Диппета не исчезает, все буквы остаются на своих местах. Это не значит, что Том не может сжечь его, верно? — Не надо, — слабо протестует Гермиона, будто прочитав мысль на его высоком лбу. Том легко приподнимает бровь. — Хотя, да, бесполезно с тобой спорить, как я до этого не смогла сама додуматься. Поджигай. Гермиона чешет запястье правой руки и с напускным интересом пялится на ворота, увитые сухим плющом. — Кто вы такая? — Я? Всего лишь помощница продавца в лавке сладостей. Кем мне ещё быть? — Конечно, — терпеливо кивает Том, возвращая ей пергамент в протянувшуюся навстречу руку, из-под мыльно-желтой ткани застиранной рубашки выглядывают шрамы в виде букв. — Империо.

***

Грязнокровка, вот что было написано на ее руке, шрамы давно стали блеклыми, белыми полосками тонкой кожи — поверх парил дымчато-серый череп в оплётке змеи. — Ты шпионка? — Нет. — Чего ты боишься? Меня? — Опоздать, мой лорд, — Гермиона отряхивает руку, расправляет рукав вниз до ладони, пряча, кажется, под неприятной к коже тканью половину своей жизни.

***

— Ну конечно, ты же сам ещё не знаешь, что ты такое. Но я знаю, знаю, я тебе покажу, но не всё, договорились? Не защищайся — не то чтобы у тебя это сейчас могло получиться, верно? — Гермиона хлопает его по щеке, направляет палочку ему меж бровей. — Легилеменс. Собственное сознание податливо раскрывается, истекает, принимает, словно очень возбуждением открытое влагалище, Том видит человека — человек ли это — над телом черноволосого мальчика и пепел, хлопьями полнящий воздух, вокруг руины Хогвартса, их единственного дома, превращенные в последнюю колыбель для его трупа, и снова эта женщина, сидящая на нем, в нем, в этой картине из черного и белого, смотрит прямо на него и в ней единственной есть хоть какие-то цвета. Из-за чужого дифиндо ей приходится вынырнуть из его головы, вспышки заклинаний будят остальных слизеринцев, из которых почти все состоят в не очень легальном дуэльном клубе уже многие годы, и она наконец падает обездвиженная на пол. Розье бесцеремонно разрывает не отходящий с места полог и снимает с Тома заклятия, помогая встать. — Извини за полог, ты как? — Ничего, — Том хочет взять палочку с тумбочки, но она в застывших руках распластанной по полу Гермионы. Терлак как раз выуживает ее из мертвой хватки, а после бросает ему. — Все здесь? — Ага. Малфой походу все ещё спит, счастливчик, хрен разбудишь, — кивает Терлак на кровать Абраксаса. Эйвери на всякий случай запирает дверь заклинанием. — Странная всё-таки эта старуха, Том, тебе не кажется? Как она сюда пролезла-то? Лестрейндж распрямляется и лениво пинает ее руку. Розье встаёт с другой стороны и любопытно моргает, разглядывая разметанные вокруг головы женщины пышные волосы. У нее выпучены глаза и рот немного искажен, обведен рамкой возрастных морщинок, которые бывают только у тех, кто много улыбается во все лицо. — Да не, не старуха, миленькая даже по своему, — заключает со знанием дела Розье. — Ой, блять, Гийом, тебе дырку в земле покажи, ты и туда решишь хуй сунуть, — Терлак изображает рвотный позыв. — А сам то, — хохочет Розье. — Помолчите, — Том садится напротив ее головы, упираясь коленями в пол. Лейстрендж и Розье отходят, дважды повторять не надо. Она ещё обездвижена, но глаза уже ходят туда-сюда, наблюдая за всеми вокруг, Тому очень хочется распотрошить ее голову, открыв череп, как церемониальную чашу, но ещё больше хочется, чтобы ему перестали надоедать — хуже влюбленной четверокурсницы. Он применяет легилеменс, как делает это всегда — от скуки или любопытных побуждений, что там у профессора по астрономии за мысли о его однокурснице, красавице Аурелии Блэк, неужто он своими погаными маглорожденными руками решит дотронуться до чистокровной аристократки? Ему должно быть позволено только пол за ней лизать, и не больше. Можно ли заставить застанных после отбоя парочку с Гриффиндора изнасиловать друг друга? Можно, все можно, но в итоге это ещё и скучно — никто сопротивляться ему достаточно не может. Но Тома сносит нескончаемым водопадом воспоминаний о черноте этой комнаты, о том получеловеке и мёртвом мальчике, и всех цветах этой женщины, и тупой шутке Лейстренджа про дырку в земле — сколько раз это уже произошло, миллионы? Миллионы раз слушать шутку про дырку в земле, Салазар милостивый. Дальше этого потока словно ничего не существует, Том пытается его разгрести, но находит только отличия — вот первым ее услышал Абраксас, а вот Терлак, Гийом вернулся только под конец драки, а она ушла незамеченной, как и пришла, и унесла с собой красивые, стального цвета глаза наследника Слизерина. Или сердце. Или член, вырванный прямо вместе с нежными тканями мошонки и каналом мочеточника. Тому надоедает. Покажи что-то другое. Но это все, мой лорд, что мне позволено показать — звучит издевательский тон пополам со смешком. На самом деле ни за какого лорда она его не считает, недаром грязнокровка любовно вышита у нее на руке. На кого ты работаешь? На тебя. Вас. Я покажу. Том выныривает из ее мыслей, ослеплённый увиденным. Поднимается с пола, лениво отряхивает колени пижамы и алохоморой заставляет собственный сундук у изножья кровати распахнуться. — Эйвери, ты кажется на Рождество к родителям собирался? — спрашивает Том. — Не захватишь с собой подарок? — А? — Эйвери подсвечивает люмосом из-за своего полога. — Что мне надо сделать? — Выкинуть мусор, делов то, — Терлак хлопает его по плечу. Том кивает, не церемонясь запихивая тело Гермионы в заранее опустошенный прямо себе на кровать и уменьшенный сундук с помощью левикорпус, заставляя его хрустко ломаться и скрипеть с характерными звуками разрывающейся плоти и ломающихся костей. Гийом не может держать лицо, так что быстро скрывается у себя, а Иден и Терлак смотрят во все глаза — первый подслеповато щурясь, потому что без очков, а второй с хищным удовлетворением. Когда Гермиона умирает, ее тело становится возможно трансфигурировать, и школьный сундук с трупом внутри превращается в крохотную бархатную коробочку с горошиной. Эйвери ее неуклюже ловит, запихивает себе в тумбочку. Надо будет при всеобщем отъезде на рождественские каникулы напомнить ему, чтобы не забыл. Вынести мусор, как сказал Лейстрендж. Звучит очень правильно, пусть и не красиво.

***

Многие уезжают — Абраксас на собственную помолвку, Эйвери и Розье к семьям, из Блэков в замке остаётся только Альфард — когтевранец, которого Розье всеми силами пытается затянуть в их маленький чистокровный кружок для своих, но все без толку, он единственный Блэк, кто делов с Реддлом иметь не хочет. В том году выпустившаяся Вальбурга обещала Реддлу все силы своей семьи для помощи в его праведном деле, Аурелия, до мельчайших жестов копирующая повадки старшей сестры — тоже. Чистокровные с других факультетов уже немного порчены одним фактом, что Слизерин их не выбрал — Реддл честно готов принимать в свои ряды даже полукровок, если они будут достаточно истово верить в его идеалы, но не одной чистотой крови они едины, но амбициями, желанием менять и не подстраиваться. Подчинять и править, быть лучше остальных. У других факультетов такого набора качеств почти не сыскать — Когтевран самый близкий по духу Слизерину и с того никого не получилось добиться. Это может оказаться проблемой, ведь чем больше сторонников, тем лучше. Сейчас круг рыцарей совсем не внушителен, ограничен его однокурсниками и несколькими лицами младше, и Реддла это слегка раздражает, потому что это его последний год в Хогвартсе и больше у него такого широкого доступа к наследникам чистокровных семей, которые могли бы в будущем поддержать его политику, не будет. Оставшиеся в замке первогодки играют в снежки, а Том бдит над ними, как хищная птица над курятником — всё-таки Гриндевальда видели в Британии и нужен ему Дамблдор, сидящий сейчас в своем кабинете в замке и наверное лопающий драже со вкусом тухлой капусты — слабак, прячущийся за древней магией школы, делающей ее практически недосягаемой, а значит, и его тоже. Но что если нападут на Хогвартс-экспресс и вынудят его достать наконец голову из выгребной ямы и посмотреть заклятому другу в лицо. Вот бы посмотреть, как оно искажается в сознании смерти — он то успеет ее осознать, в отличие от нелепого папашки Тома, просто упавшего на спину, как шкаф, который сильно толкнули и его ножки сломались, не выдержав веса — также нелепо и громко. — Мать уехала во Францию тётку повидать, а я не смогу без нее провести больше пяти минут наедине с моим стариком, он невыносимый и знает об этом. Ещё попытается меня опять сосватать за какую-нибудь старуху, во радость то какая. — Для тебя старуха это старше двадцати четырех, понизь планку, — фыркает Том. Терлак хмыкает, нет, поймав первоклашку за воротник мантии, пока не упал. — Меня, кажется, глаза подводят, — Терлак до этого пулявший снежки в первогодок магией, заставляя ребят хохоча убегать от них, роняет руку с палочкой вдоль тела, перестав колдовать. Первоклашки повисают у него на руках, умоляя ещё с ними поиграть, но Терлак раздражённо от них отпихивается. Том оглядывается туда же, куда смотрит Лестрейндж. Гермиона идёт по высокому снегу, проваливается почти по колено в каждом шаге, волоча за собой хагридовскую шубу, почти как королевскую мантию — настолько она ей велика. Они о чем-то смеются, но слишком далеко — отсюда не разобрать. Она должна быть мертва, если она не мертва и даже ходит в собственном теле, это значит… Нет, это невозможно. Никто в Британии за последние сто лет душу свою не расщеплял — кроме Тома, конечно. Но тогда значит, что ее просто не поймали, также как и его. Кого она убила ради этого, интересно. — Я пойду. Отведешь детей обратно, понял? Ещё не поздно, в замке они могут свободно ходить — но наших отведешь в гостиную под присмотром, сдашь их Нотту, он уже должен был вернуться с больничного крыла. — Замётано, — кивает Лестрейндж. Будто это не он Нотта довел до больничного крыла пару недель назад. — Черкнуть Эйвери? — Да. Семь шкур с него спущу, если это его рук дело. — О-о-о, я бы на это посмотрел. Лестрейнджу нравится наблюдать смерть, нравится пытать — его круциатус один из самых болезненных и неумолимых. Лучший цепной пёс Реддла, пусть вслух он этого говорить не будет, ему даже нравится, как Лестрейндж с Розье дерутся за право лидерства при их не очень легальном дуэльном клубе — вербально и не. Ей очень, очень везёт, что на территории Хогвартса нельзя аппарировать, а снегу в пару дней выпало — норма за несколько месяцев. Том бежит, облекшись в чары горячего воздуха, чувствуя, как начинает от хлещушего по лицу снега гореть кожа. Гермиона замечает его — конечно, ещё бы — она ведь знает, что это должно случиться, что это должно было случиться. Или будет. Она сбрасывает шубу с плеч и даёт деру в сторону леса — худая и без оков теплой одежды у нее это получается легко, будто и не стараясь. Хагрид ревёт в голос, НЕ СМЕЙ ЕЕ ТРОГАТЬ, в ублюдке великанская кровь и заклинания отскакивают от него горохом от стенки, но у него нет своей палочки, и Том просто душит его заклинанием, выдернув собственный галстук из-под мантии и трансфигурируя его в канатную верёвку, а когда Хагрид всё-таки перестает двигаться, сосредоточившись на том, чтобы не сдохнуть от недостатка кислорода, Том запускает оглущающее ему в лицо. Время, время, нужно больше времени, ещё больше. Том припускает к лесу. Разберётся с памятью Хагрида позже. Далеко пигалица не убежит, он раздробит ей череп и сожрёт серое вещество оттуда, давясь резиновым скальпом и царапающими горло жёсткими волосами. Нужно съесть сердце врага, чтобы обрести его храбрость, мозг — ум, а у этой женщины мало ума, она прожила эти моменты десятки и тысячи раз и все равно выбрала убежать, но Тому все равно хочется запустить в нее руки по локоть, разорвать, присвоить. Он видел будущее, он уверен, тот получеловек-полузмея имеет к нему какое-то отношение, раз она все время думает о нем, когда Том ковыряется в ее голове с жаждой маньяка, у которого из-под носа едва не увели его цель. Лучи заклинаний летят Гермионе в спину и разбиваются о щиты. У нее голые ноги и от колкого снега они становятся красными — если отморозит окончательно, до вонючей гангрены, будут черными. Том проваливается почти по пояс и красным лучом ступефая таки попадает Гермионе в голову, она падает ничком, проваливаясь, как в болото — Том одержимо ползет к ней, ледяной и твердый снег набивается ему в рукава, заполняет штанины и сапоги, все красное, красное, вокруг красное. — Почему ты не сопротивляешься? — он переворачивает Гермиону лицом вверх, Тому кажется, что он спрашивает это негромко, но эхо почему-то тонет меж темных деревьев и летит в него обратно. Он кричит? — Очень устала. Проще поддаться, — вздыхает Гермиона, снежинки в ее волосах тают от его дыхания. — Ты провидица? Что ты такое? — Не оскорбляй меня так, пожалуйста, — она смеётся. Том снимает слой за слоем, как дети нетерпеливо разворачивают подарки, сдирая фольгу, но фольги так невозможно много, и она не заканчивается — словно бесконечные маски, Гермиона внутри Гермионы внутри Гермионы внутри. Спустя почти двадцать липких кожаных ошметков, тонущих в окровавленном снегу вокруг них, он снимает с нее протеевую метку татуировки из черепа и змеи, злобно шарит по ее утончившейся шее, сняв достаточно слоев, чтобы она стала маленькой, лохматой, большезубой девочкой, похожей на бобра, которая точно не сможет дать сдачи. Сколько ещё внутри слоев у этой многолетней яблони — где-то в глубине есть ещё младеница Гермиона, у которой даже глаза не успели стать карими, а дальше, что дальше? Том думает, боже, он что маггл какой-то, убивать ребенка голыми руками, отбрасывает брезгливо эту тощую шейку от себя и ослепляет ее большие пустые глаза ядовитой вспышкой смертельного. Он не оставляет следов на снегу, крови на своей одежде и в памяти ублюдка — ничего. Но все равно почему-то кажется, что она вернётся. Но хоть что-то интересное в этой наскучившей школьной рутине. Пусть возвращается.

***

Гермиону убивают каждый вечер, трансфигурируя ее тела во всевозможные безделушки, дабы незаметно выносить их из школы и уничтожать. Она становится отличным манекеном для тренировок, гораздо лучше тех, что умел наколдовывать Том. Простые манекены просто отражают все заклинания обратно, а у Гермионы есть свой довольно богатый арсенал, но существенный минус — одно тело поделить на всех не получается. Кто убил, тот и будет ее убирать — новое негласное правило. — Она ещё теплая, — пространно говорит Эйвери, согнувшись пополам над мертвым телом, сжимает пальцами ее мягкие щеки в мелких веснушках, другой рукой держась за собственные очки. Сегодня она умерла быстро, пусть и выдержала бои с четырьмя рыцарями. Лестрейндж понимающе смеётся, переступает через ее ноги, распинывая их пошире, и наклоняется, берясь за отвороты ее застиранной рубашки, чтобы рвануть их в стороны. Том хмыкает, потерев в складке рукава мантии свою потеплевшую палочку. — Развлекайтесь. Только уберите за собой нормально, не как в прошлый раз. Однажды Гермиона поняла, что просто устала выдумывать новые планы — ничего не работало, все, что она делала, приводило к одному и тому же — ничему. Она умоляла Дамблдора о помощи — нашла же, у кого её просить, у великого наблюдателя и посмешища, неудивительно, почему он оказался бессилен. Поработала помощницей преподавателя по изучению магических существ, кажется, просто помогая ему передвигаться — большинство его конечностей было съедено этими самыми магическими существами. Особенно ей понравилось работать завхозом, но все время приходилось убивать нынешнего и иногда это не проходило бесследно. В библиотеке было славно, но она будто была там заперта, пусть и обожала возможность наконец перерыть всю запретную секцию безнаказанно. Библиотекаршу тоже приходилось убивать, дабы занять ее место. Спустя множество, множество попыток она поняла, что не может внести себя в историю, она не существует здесь, как бы сильно не пыталась стараться, не может ничего изменить. Она убивала Тома Марволо Реддла столько раз, что могла бы выложить его трупами весь Хогвартс, она расчленяла, закапывала, варила и сжигала его, ела и трахала его красивый и идеально сложенный, сахарно-белый труп, но толку, если с законченным действием она возвращалась в начало, в яркую душистую осень посреди Хогсмида, пахнущую паданкой, сухой смородиной и сырой землёй. Без палочки, средств к существованию и желания продолжать. В будущем всё ещё остаются мертвый Гарри, и Рон, и все остальные Уизли, Люпин, Тонкс, орденцы, ее работа быть послушной марионеткой и выполнять каждое поручение, каким бы отвратительным оно не было. Но Гермиона выслужилась своим умом, упорством и терпением, Гермиона получила лепесточек свободы и тут же предала того-кого-нельзя-предавать. Том смотрит, как одноклассники насилуют труп, а потом избавляются от него, живую ее они не трогали, было сильно мерзко к живой грязнокровке прикасаться холеными чистокровными пальцами да членами. Сперма лежит красиво, перламутрово разбрызганная по ее диким волосам и округлой груди, расплющенной лифом не по размеру, в созвездиях вишневых ангиом. Том чувствует, что кровь приливает и в брюках становится тесно и жарко — и ему это отвратительно. Это лишний раз подтверждает, как человеческая плоть слаба пред низшими удовольствиями, и обычным человеком он быть не хочет. В следующее собрание он говорит своим, что труп уберет сам и сам спускает ей на лицо спустя полторы фрикции, потому что член в нетерпении уже готов был взорваться от одной мысли о разрядке, и сперма у него такая же, как и у его однокурсников, не божественный благословенный ихор высшей пробы имени великого Салазара Слизерина, а белесая, влажно падающая на чужое лицо липкая жижа. — И всё-таки, душа моя, расскажи мне, как ты заходишь в замок незамеченной каждый раз, — Том возвращает Гермионе ее краденую невесть у кого палочку из терновника. Сегодня редкий день, когда она выжила. Гермиона берет ее судорожно дергающейся рукой — на ней два часа подряд тренировали круциатусы. — Не скажу. — Я тебя прикажу, — ласково говорит Том, у Гермионы перед распухшим от рыданий носом появляется его палочка. — Прикажи. От империо ее лицо расслабляется, становится мечтательным, а тело будто приподнимается и выпрямляется, перестав нервно сутулиться. — Расскажи мне, каким образом ты приходишь незамеченной в замок, — повторяет Том. Рот ее приоткрывается в мечтательном вздохе. — Ногами, мой лорд, — отвечает Гермиона, снимая маску, позволяя себе расхохотаться. Том знает, каков ее поганый рот мертвым на вкус — сухой неповоротливый язык, кровавая слюна. Гермиона в ответ бьёт его так сильно, что у Тома брызгают слезы из глаз. И рот у нее все ещё кровавый, но такой сладкий.

***

Это даже похоже на ритуал. Зайти, снять туфли, пол мокрый и в воздухе пахнет морозно от открытого окна колючим воздухом, сосновыми иглами. Том не любит грязь, Гермиона убирается в своей крохотной комнате для персонала прямо перед его приходом. Она закрывает маленькое окно, чтобы они не замёрзли насмерть, у нее полный передник желейных конфеток, заставляющих съевшего парить под потолком, и перцовых шипучек, от которых чихаешь языками пламени, как огненная саламандра. Приходить к Гермионе, как приходить в музей, садиться на лавку напротив полотна и позволять грациям в воздушных прозрачных одеждах затанцевать вокруг, как стрекозам над болотной осокой — дыхание у них пахнет цветами, а волосы на ощупь напоминают водоросль, когда касаешься ее в воде, такие они шелковистые. С войной в обоих мирах это была большая роскошь. Гермиона напоминает Тому якорь, брошенный за борт. Он уже начинает ржаветь, вливаться в экосистему моря, покрываться кораллами, актиниями и каменеющими моллюсками — и выдирать его на поверхность никто не собирается, потому что на том корабле давно уже все мертвы и истлели в пыль. Гермиона разводит руками над собой, как если бы объясняла ему положение звёзд на свидании — в каком доме сегодня благоволящая нам Венера, куда смотрит Марс — набросит ли Вулкан на них крепкую сеть и опозорит пред остальными богами? Это все ещё свидание, но Гермиона объясняет ему время. — Время не прямая линия, не петля, это сломанный конфетный автомат, дождь и снег, крупа и зерно, завихрения звёздной пыли, все, что может из себя представить субстанция, превращенная в частицы событий и обречённая сыпаться на твою голову. Нет никаких петель, нет пути назад — потому что назад больше не существует, его и не было никогда, раз я здесь. Я хотела всех спасти, сначала я хотела убить тебя, потом пожалеть, уберечь, вдруг твое сердце дрогнет, а вдруг моё? Но теперь мне все равно, а я в итоге застряла в этом году — вся я застряла здесь. Насовсем. Я не могу пойти вперёд, потому что дороги не будет, не могу пойти назад, потому что сама ее разрушила. — Как будто ты в воспоминаниях? — Том накручивает на палец ее кудряшку и оттягивает, будто вытаскивая воспоминание из виска, чтобы уложить его в серебряное блюдо с ручками вместо сезонных фруктов. Если вытащить все из головы Гермионы получится большое бурное море. — Ты не можешь мне навредить и никому не можешь навредить, правильно? — Да, — Гермиона перестает прятать лицо в ладонях, отнимая их от щек — она выглядит, будто долго плакала, но улыбается она очень радостно. — Я долго пыталась. Том смеётся, и смех пузырится карамельно у него в груди, ему тепло и весело, он не помнит, чтобы хоть когда-то чувствовал себя так спокойно. Легко. Ничего страшного не произойдет. Он всех победит. — Я видел, моя душа, — Том наклоняется к ее матово-пудровому лицу — румянец в полосочку, как будто у нее щеки — яблочки, ведёт носом от ее виска к щеке, чтобы прошептать в рот. — Каково на вкус мое сердце? — Жесткое и соленое, мой лорд, — отвечает Гермиона, поглаживая его по лаково уложенным, жёстким волосам за ухом. — Ты можешь убивать меня, сколько хочешь, но я просто возвращаюсь в начало, доживаю до убитой точки и вижу тебя снова, как в первый раз, знаю, чем ты станешь, — Гермиона чертит ему по лицу пальцами — прямой греческий нос, ровные скулы, томная тень бровей — он не кажется от нее мрачным, но это и не делает его взгляд по-детски открытым, все в нем идеально, кроме его гнилого, давно мертвого нутра. — Ты был таким красивым. Том усмехается, вставая со скрипучей койки, накрахмаленные простыни кажутся чуть мягче наждачки, он оставляет распахнутую рубашку позади. Разбирает пол руками, чтобы не тревожить заклинаниями хозяина «сладкого королевства», бродящего внизу в пустом от посетителей магазине между бочек с мармеладками, заглядывает под доски и там пусто, прошлой Гермионы с взрытыми в ямы телесными отверстиями, начиненными по детской прихоти им же землёй и обломками керамических горшков, там нет, будто бы она говорит чистую правду. На подоконнике нет растений и тех самых горшков. Гермиона зевает, отворачиваясь к стене лицом. Надо успеть скупить по магазинам Хогсмида все, о чем его слёзно попросили однокурсники, которым нельзя выходить из замка — ему тоже, но он слишком хороший мальчик, чтобы декан мог ему возразить в просьбе о небольшой прогулке до канцелярского и аптеки, ему тоже не помешает пополнить запасы — и при этом успеть вернуться до комендантского часа. — Как думаешь, можно ли сделать из тебя хоркрукс и оставить здесь, в этом времени? — Том встаёт с пола, возвращается в узкую койку, совсем не подходящую для двух человек. Том просовывает руку к Гермионе под одеяло, обнимает ее по талии по расхлестанной блузке, прикладывая ладонь в торчащий от худобы реберный ствол меж грудей. И сердце испуганно падает ему в ладонь сильнее, чем когда она кончила под ним от собственных рук. — Ах, значит, можно. — Нет, нельзя. Меня же невозможно убить. — А зачем тебя убивать? Я же сказал, сделать тебя хоркруксом. Ты не живая, не мертвая, ты придёшь ко мне и я узнаю тебя, и позволю тебе предать меня. Том вдыхает цитрусовый запах ее волос, ластится о теплую спину — но она грязнокровка, она не достойна продолжать род Слизерина, как бы сильно ему ее не хотелось. Даже если бы могла, все равно не достойна. Том думает, кого можно бы было убить в этой похожей на проходной двор деревеньке и уйти незамеченным, очень уж хочется опробовать свою небольшую теорию в действии. Гермиона ложится на спину, скользит своей ногой по его, укладывая ее поверх его бедра. Том целует Гермиону в гулкую вену на шее, как ручей, уползающую синевой за ухо, и прикладывается щекой к острой ключице. Какая же она драгоценная.

***

С весной заканчиваются обе войны — за Гриндевальда обидно, всё-таки его идеи Реддлу и рыцарям были близки, но со своих школьных парт они не могли никак посодействовать. Отцам многих однокурсников Тома пришлось даже открещиваться от того, что иногда они публично высказывались очень благосклонно в его сторону, а кто-то даже спонсировал. На магглов Тому все равно, он в этот мир возвращаться не собирается, ему там нечего делать после убийства отца и остальной бесполезной немощи его рода. — Что это? — Том щурится. — Шоколадные яйца. Внутри птичка из крема, она даже недолго летает, если не успевает растаять. — Типа у меня своих нет? Гермиона тупо смотрит на него мгновение, а потом устало прикрывает глаза. — Мерлин, я все время забываю, что по сути ты мальчик пубертатный, — она трёт лоб, отпустив корзинку сладостей болтаться в одной руке. — Это я пыталась тебя с праздником поздравить. — А я пытался пошутить, — фыркает Том, всучивая ей в руки подарок в бумажной обёртке. — А это тебе, побирушка. У Гермионы удивлённо подлетают брови, она заглядывает в пакет в надежде не увидеть там свою голову, но там всего лишь плотные темно-коричневого цвета чулки и льняная зеленая мантия. — О, неожиданно. Правда. Спасибо. — Пожалуйста, — пожимает плечами Том, сунув огненную шипучку за щеку. — Не вовремя ты ушла с работы, твой старик там сейчас без тебя загнётся. — Разговариваешь, как Лестрейндж, — фыркает Гермиона, садясь на ступеньку. Взмахивает палочкой, запирая дверь позади неё изнутри, чтобы старик и не подумал, что она вышла наружу, а запропастилась где-то в дебрях магазина, поглощённая голодными школьниками, спутавшими ее с облаком сладкой ваты. Они молчат, пока Том пихает конфеты и мармелад себе в рот, заполняя тем самым тишину — наверняка, в магазине есть какая-то тайна, раз Гермиона решила оставаться здесь. Сама она наслаждается маленьким перерывом, играясь с палочкой, которая ее не слушает — терновник очень строптивая древесина, но пока у Гермионы руки на месте, значит, она её в целом терпит. Призрачно-жемчужная выдра облетает Тома по спирали, тыкается прохладным носом ему в нос и исчезает, как сигаретный выдох. Гермиона не предсказательница, но она сказала, что скоро все закончится — и так оно и случилось. За последние несколько лет этой весной дышится легче всего. Если бы в ее голове не было столько неисчислимых версий происходящего, Том мог бы посмотреть, что будет дальше, но так, чтобы множество деталей и событий поглотили и его, а не будто перед ним пролистывают альбом колдографий на очень большой скорости — не успеваешь ничего толком рассмотреть, а оно уже кончилось. — Ты даже не стараешься. — Завидуешь? — хмыкает Гермиона. — Что тебе мешает быть счастливым? Необъятная пустота в груди, в которую ты кидаешь непростительные, пытки и трупы, а там бездна, и ничего не может её наполнить? — И что, мне кинуть туда шоколадные яйца и послушать, когда они о дно стукнутся? — Том пакостливо бросает в Гермиону конфетой, и она застревает в этих удушливых кудрях. — Чушь какая-то. Нет во мне никакой бездны. Я очень-очень счастлив. И это твоя вина. — Но это ведь ничего не меняет. Ничего ничего не меняет, — Гермиона выпутывает конфету из волос, кладет в рот. Из ушей сквозь взбитые кудри принимается валить синеватый дым. — Не знаю, что с тобой делать, все перепробовала и все бессмысленно. — Хваленная гриффиндорская непобедимая сила духа, — Том садится напротив на корточки, аккуратно подобрав полы мантии, чтобы не нацеплять травы и пыли. — И я ее победил. Гермиона фыркает и вытягивает уставшие ноги — можно натянуть подаренные чулки. Она столько воровала и обманывала в свое время, что от простого подарка ее голодранской душеньке приятно до слёз. Она очень устала.

***

Прощаться с замком не хочется, лучшие годы, прекрасные годы Том провел именно здесь, оставил Хогвартсу свое чёрное сердце — его подземельям, башням, тайнам и легендам. Он бы расплакался, как девочки-однокурсницы, он и сам поутешал заходящуюся в совершенно искренних слезах Аурелию Блэк, аккуратно сплавляя ее в объятия Лестрейнджа, а то всю мантию ему промочит. Но Том не уезжает в одиночестве и в одиночестве больше не останется, как было раньше, каким он приехал в Хогвартс, сироткой без рода и имени — он больше никогда не будет один, его рыцари лихи, амбициозны и смертоносны. И они его. В каждом из них есть то, что ему нужно, а он их верный слуга — тот, кто разовьёт их потенциал в абсолют, кто приведет их к миру прекраснее нынешнего, лучше и чище. Их лорд. А вот и его любимое воспоминание — ждёт, пока он скоординирует всех младшеклашек в последний раз по вагонам, Нотт обещал занять ему место в вагоне старост, а Розье заняться вещами, чтобы его ничего не отвлекало. Война окончена — с той стороны, этой и внутри тоже. Однажды он начнет свою и победит. Гермиона расправляет складки на мантии нервными ладонями, но это лён, он держит все заломы долго. — Том, Том, мой лорд, мой, — слова валятся изо рта розами и лягушками, Гермиона хватает его за руки, за эти холеные руки своими, руками рабочей, сухими и щербатыми, как восковая луна, машинист кричит об отбытии через пять минут, — я так хочу, чтобы ты убил меня, когда снова встретишь. Чтобы я перестала сюда возвращаться. — Перестала возвращаться ко мне? — Том берет ее за руки, вкладывая ладони в ладони, наклоняется поцеловать ее в лёгком прикосновение губ к губам, ее волосы пахнут апельсиновой цедрой. — Но ты уже знаешь, что я отвечу, душа моя. Оставайся здесь. Ты заслужила это за то, что предашь меня. — Хватит, — вздыхает Гермиона, пытаясь вырвать свои руки из его хватки. Том целует на прощание ее пальцы, холодеющие в преддверие очередного начала.