У кошечки не боли, у собачки не боли, а у Илюши боли

Квартира Влада и Петра дышала. Не так, как дышат пустые комнаты, по которым гуляет только естественный шум. Нет, она дышала глубоко и насыщенно. Воздух был густым, слоистым: нижний слой еще хранил остатки ужина — карамелизированная корочка курицы, чеснок и розмарин, которые Петр всегда добавлял с какой-то пугающей щедростью. Выше, на уровне лица, витал запах типографской краски и старого картона — Влад все-таки достал с антресолей коробку «Монополия», несмотря на вялое, давно ставшее ритуалом сопротивление Петра. Барные стулья у кухонного островка были высокими, с узкими сиденьями из тисненой кожи, неудобными для долгого сидения. Но Влад любил это место для их совместных вечеров. Можно было возвышаться над полем боя, видеть всю карту или игровое поле, а главное следить за подлым мелким американским капиталистом, который будь здоров как умел хитрить. Илья сидел на соседнем стуле, специально, как он выразился, «для контроля честности», и его колено почти касалось бедра Влада, создавая на границе их личных пространств зону постоянного микроконфликта. Петр расположился напротив, подперев голову рукой. Его поза была классической: человек, который уже капитулировал, еще до начала самой игры. В нем никогда не было того азарта, который заставлял его омег спорить, ругаться и обещать перегрызть друг другу горло. Он больше ценил уютную домашнюю атмосферу и совместное времяпрепровождение в этой не обязывающей ни к чему обстановке. — Ты вообще правила помнишь? — спросил Илья, пока что он был спокоен, даже немного ленив, но в том, как он следил за пальцами Влада, пересчитывающими фишки, чувствовалась привычная подозрительность. — Или мы опять узнаем об этом только в середине? — Лучше тебя, — парировал Влад, не поднимая глаз. Он перекладывал разноцветные пластиковые домики, выстраивая их в идеальный ряд по алфавиту, хотя для игры это не имело ровно никакого значения. — Я с детства играю, — напомнил Илья, он тоже начал перебирать свои фишки, машинально группируя их по достоинству. — Я тоже, — Влад наконец поднял голову, и в его серых глазах блеснул знакомый всем троим азартный огонек, — и при этом не ною. Петр вздохнул. Это был не просто вздох, а полноценное выражение всех эмоций — глубокий, протяжный выдох, каким выдыхают перед прыжком в ледяную воду, когда уже знаешь, что будет холодно, больно, но по-другому никак. Он вообще жил по простой, выработанной временем их отношений философии: «Чем дети не тешились, лишь бы оба сразу не плакали». Иногда он повторял эту фразу вслух, и тогда оба омеги замолкали и смотрели на него с одинаковым выражением лица, в котором считывался пренебрежительный взгляд Мелании Трамп из популярного мема. Сегодня он решил поберечь нервы и оставил мысль при себе. Илья покосился на него, уловив смену настроения, потом перевел взгляд на Влада. — Наш альфа страдает, — сказал он тихо, но так, чтобы услышали оба. — Он всегда страдает, — поправил Влад, наконец отрываясь от ритуала раскладки, — это его естественное состояние. — Я счастлив, честно, — сказал Петр, обращаясь к беленому потолку, на котором от люстры плясали мелкие зайчики, — просто в предвкушении того, как вы передеретесь из-за какой-то глупости. — Когда мы дрались вообще? — возмутился Илья, но его голос прозвучал неуверенно даже для него самого. — Постоянно, — Петр опустил взгляд на игровое поле, расчерченное на разноцветные кварталы, кончики его губ дрогнули в улыбке, — это единственная константа в нашей вселенной. Под столом, в уютном полумраке, нога Ильи лежала на колене Петра. Он делал это неосознанно. Сейчас свободная рука Петра машинально гладила выступающую косточку щиколотки, иногда уходя чуть выше к икре, пока он наблюдал за раскладкой. Вторая нога Ильи то и дело сталкивалась с ногой Влада под островком. Это были не случайные касания. Каждый толчок был посланием: «Удачный ход? Ах, ты радуешься? Получи». Влад пинал в ответ, и сила толчков постепенно нарастала, пусть не желая сделать больно, а только поддеть и отвлечь. Петр делал вид, что ничего не замечает, для омег это было собственное и немного дикое проявление чувств друг к другу, поэтому препятствовать не было никакого смысла. Игра началась. Влад выбросил дубль, и фишка-собачка бодро протопала три клетки. Он с видом иллюзиониста, который вот-вот достанет кролика из пустой шляпы, вытянул карточку «Шанс», повертел ее перед носом у Ильи и торжественно огласил: — Вы получаете дивиденды в размере пятидесяти долларов от банка. Спасибо, прошу без аплодисментов. Я принимаю только валютой. — Это даже не твои деньги, — заметил Илья, хотя в его голосе прозвучала не злость, а скорее профессиональная обреченность человека, который уже понял, что игра пойдет не по его сценарию, — это банк дает, а ты просто посредник. — А я создал ситуацию, в которой банк дает, — Влад развел руками, едва не смахнув при этом башню из своих фишек, и высунул язык, демонстрируя его Илье. — Это называется стратегическое мышление. Ты просто не умеешь радоваться чужим успехам. — Ты просто вытянул карту. — Стратегия, Малинин. Стратегия. Илья пихнул его ногой под столом, на этот раз более чувственно. Влад пихнул в ответ с такой силой, что стул Ильи жалобно скрипнул, а сам омега едва удержал равновесие, вцепившись в край столешницы. — Тише вы, — сказал Петр, не поднимая головы, но в его голосе прорезались металлические альфа-нотки, которые заставляли обоих мгновенно выпрямляться. Они притихли ровно на один ход. Запахи становились ярче. Петр чувствовал это не только носом, а всем телом. Это была не та химия, не те абстрактные фрукты, ягоды и сладости, которыми любили оперировать те, кто привык вешать на мир ярлыки. Для него это было глубинное ощущение. Когда рядом один из них, пахнет привычно, спокойно, уютно, как пахнет дом, когда возвращаешься после долгого дня и первое, что делаешь, — выдыхаешь. Но когда они оба рядом, когда Илья начинает злиться, и от его кожи начинает исходить чуть солоноватый, острый запах азарта, когда Влад радуется, и его запах становится сладковатым, тягучим, когда их голоса накладываются друг на друга, споря и переплетаясь, когда они смотрят друг на друга с вызовом, под которым скрывается нечто гораздо более глубокое, — их запахи не просто существуют рядом. Они переплетаются, накладываются, смешиваются, вступают в реакцию. И тогда рождается что-то новое. Он называл это про себя — запах победы. Не потому, что кто-то из них выигрывал партию. А потому, что от этого запаха у него внутри все переворачивалось, мышцы живота напрягались, а дыхание становилось глубже, и он чувствовал себя так, будто выиграл что-то невероятно важное. Он любил их по отдельности. Это была простая, понятная любовь, не требующая объяснений, не удивляющая и не пугающая. С Владом она была нежной, выращенной из глубокой эмоциональной связи, построенной еще во время их дружбы. С Ильей тихой, как движение конька по зеркальной поверхности, оставляющее за собой идеальный след. Но когда они были вместе, когда их руки случайно встречались на его теле, когда они смотрели друг на друга с той смесью вызова и нежности, которую никто больше не видел, когда они спорили о том, кто виноват в проигранном ходе, и при этом их пальцы переплетались, — он влюблялся заново. Каждый раз. И этот запах, этот коктейль из их присутствия, был для него запахом чего-то абсолютно правильного. Он погладил щиколотку Ильи большим пальцем, под столом, незаметно, и почувствовал, как тот на секунду замер, принимая это прикосновение как должное. Влад купил улицу, потом вторую, потом с торжественным стуком водрузил на них первый пластиковый домик. Илья пронес фишку мимо его владений, и Влад издал разочарованный выдох, пихнув его ногой. Илья пихнул в ответ, и на этот раз его нога зацепила не только Влада, но и ногу Петра, которая мирно стояла в стороне. — Я вне игры, — объявил Петр, откидываясь на спинку стула. Его фишек почти не осталось, деньги разошлись по карманам двух жадных до чужого добра мошенников. — Вы меня выбили. — Это была стратегия, — повторил Влад, к нему вообще плотно приклеилось это слово, осев в повседневной речи слишком сильно. Илья засмеялся. Смех вышел неожиданно звонким, сбил то колючее напряжение, которое копилось весь вечер. Главное, чтобы соседи не вызвали санитаров, надумав себе что-нибудь. Влад покосился на него и не удержался, его улыбка была кривоватой, но очень довольной. Петр смотрел на них: на раскрасневшиеся лица, на волосы, выбившиеся пряди, на то, как синхронно они откинулись на спинки стульев, выдыхая. Ход перешел к Илье. Он взял кубики, подержал их в ладони, словно взвешивая, и бросил с такой силой, будто надеялся разбить их о столешницу. Семь. Семь шагов для его фишки, которая и так балансировала на краю пропасти. Семь шагов, которые привели ее прямиком на синюю улицу Влада. Ту самую, где уже возвышался зловещий красный домик, символ финансового гнета и домашнего насилия в масштабах одной настольной игры. Влад назвал сумму. Его голос стал противно-сладким, вкрадчивым, каким он становился всегда, когда чувствовал свое превосходство. — Оплачивай, Илюш. И не надо смотреть на меня так, будто я украл у тебя последние чистые трусы. Илья пересчитал деньги. Потом пересчитал еще раз, шевеля губами. Потом в третий, потому что первые два раза дали один и тот же убийственный результат. Денег было ровно столько, сколько требовал Влад. Это бесило больше всего, если бы он вообще был способен сейчас анализировать свои чувства. Если бы не хватило, то можно было возмутиться, потребовать пересмотра, объявить техническую ничью. Но ровно столько — было приговором. Он положил купюры на стол, аккуратно, с видом человека, который выкладывает на алтарь последнее, что у него есть. И в тот же миг его нога под столом с размаху, со всей накопившейся за час игры злостью, ударила по ноге Влада. Он не рассчитывал силу. Просто поддался импульсу, потому что Влад бесил его уже час, потому что удача повернулась к нему спиной, потому что Влад смотрел на него с этой дурацкой, самодовольной ухмылкой, и от этого хотелось не просто выиграть — хотелось стереть эту ухмылку. Влад дернулся. Его нога дернулась, зацепила ножку стула Ильи, и тот, не удержав равновесия на высоком, неустойчивом стуле, вместе с ним же полетел на пол. Звук был глухим и страшным. Что-то треснуло, но Петр не понял, что именно. Время будто замедлилось. Он видел, как руки Ильи взметнулись в воздух, пытаясь схватиться за что-нибудь. Как его лицо на секунду исказилось испугом. Влад в это время закрыл лицо руками, больше рефлекторно, чем от реального нежелания смотреть. Альфа вскочил первым. Его тело двигалось быстрее мысли: он обогнул стол, не замечая, что задел угол, и уже стоял на коленях рядом с Ильей, уже положил руку ему на плечо, уже вглядывался в лицо, пытаясь понять масштаб катастрофы. Ладонь ощущала чужое тепло, значит, все не так страшно. — Где ударился? Что болит? — тон Петра был ровным, хотя внутри все дрожало мелкой противной дрожью. Илья лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в потолок. Стул валялся рядом, одна ножка жалобно постукивала по ламинату, и Петр успел заметить, что цела, только отлетела пластиковая заглушка. Илья моргнул, пошевелил пальцами ног, потом руками. Влад застыл на своем стуле с открытым ртом, бледный, не дыша. Потом, когда стало ясно, что Илья не убился, он начал смеяться. Смех вырывался судорожно, нервно, с присвистом — от испуга, от облегчения, от того, как глупо это выглядело со стороны. — Илюш, — выдохнул он, пытаясь сдержать смех и задыхаясь, — ты… ты такой грациозный на льду… а тут даже на ровном месте… усидеть не можешь… как ты вообще кататься умудряешься? Петр обернулся к нему, и в его глазах была сложная смесь: злость на то, что Влад не может просто промолчать, и облегчение, которое искало выхода в любом действии. — Влад, — рявкнул он, но на омегу такое не действовало. — Я восхищаюсь. Такой Илья – редкая эстетика. — Помоги лучше. Влад сполз со стула, подхватил Илью под свободный локоть, и они вдвоем поставили его на ноги. Илья зашипел сквозь зубы, ушибленное бедро отозвалось острой, пульсирующей болью, и он перевесился на Петра, почти повиснув на нем, уткнувшись лицом в его плечо. Петр чувствовал, как дрожит его тело не от боли, а от пережитого стресса. — Я в порядке, — глухо пробубнил Илья в его плечо. — Верю. Он повел Илью, поддерживая под спину, чувствуя, как каждый шаг дается тому с трудом. Влад шел следом. На его лице все еще блуждала виноватая улыбка, но в глазах читалось искреннее беспокойство. В спальне пахло чистым бельем и лавандой, Петр всегда клал саше в ящик комода. Этот спокойный, уютный запах резко контрастировал с хаосом только что пережитого. Альфа уложил Илью на кровать, подсунул подушку под голову, вторую — под ушибленное бедро, приподнимая, чтобы уменьшить отек. Движения его были быстрыми, отработанными, медицинские курсы не прошли даром. — Лежи, — сказал он мягко, но так, что не возникло бы и мысли ослушаться, — не вставай. И, ради бога, не добейте тут друг друга. — Я и не собирался, — буркнул Илья, но по его лицу было видно, что план мести уже обрабатывался. В его голове уже прокручивались разные варианты: от подставленной подножки до внезапной подушки в лицо ночью. Петр ушел на кухню, чтобы найти что-нибудь холодное. Влад остался сидеть на краю кровати, смотреть на Илью сверху вниз, как провинившийся пес, который принес тапок, но не тот и не туда. Молчал несколько секунд, собираясь с духом. Потом протянул руку и начал гладить его по волосам, подцепляя и разбирая кудряшки пальцами. Неловко, короткими движениями, будто гладил крокодила, который в любую секунду может откусить руку. — У кошечки не боли, — прошептал он, наклоняясь ближе, — у собачки не боли, а у Илюши боли. Илья не до конца понимал, что за чушь несет Влад, наверно, очередная русская присказка, но не отодвинулся. Прикосновение было теплым, и Влад, даже когда пытался быть нежным, умудрялся делать это как-то по-своему, неуклюже, но от этого очень трогательно. Влад не прекращал гладить. Его пальцы путались в светлых волосах, задевали ухо, спускались к шее, чертили незамысловатые линии. Черт возьми, это было так хорошо и так приятно, что даже боль от ушиба постепенно уходила на второй план. Голос у Влада стал тихим, и его пальцы сейчас двигались робко, словно боялись сделать больно. Примирение уже началось, даже если никто не произнес этого слова вслух, даже если впереди еще будут претензии и обвинения. Петр вернулся с пакетом замороженных овощей. В кухне не нашлось ничего более подходящего. Присел на край кровати, осторожно приложил холод к бедру Ильи, и тот зашипел, дернулся, но не отодвинулся, только вцепился пальцами в простыню. — Влад, я слышал тебя, — начал строго альфа, не поднимая глаз, сосредоточенно удерживая пакет в нужном положении, — и мы оба знаем, что там не так говорится. — Моя версия лучше, — пробормотал Влад, все еще водя пальцами по волосам Ильи. Спустя двадцать минут, когда эмоции поутихли, а овощи уже не давали прежнего холода, было принято коллективное решение остаться в кровати, не возвращаясь к игре. Влад потянулся к Илье, чтобы поцеловать коротко и примиряюще. Но в этот момент Илья приподнялся на локтях, не обращая внимания на пакет с овощами, сползший на простыню, и перехватил его губы первым. Поцелуй получился долгим, с намеком, с легким прикусом нижней губы, от которого у Ильи перехватило дыхание и мысли разбежались. Влад целовал медленно, с той отдачей, с какой он вообще все делал в жизни, и его пальцы легли на затылок, притягивая ближе. Пахло от Ильи сейчас остро, с горчинкой — адреналин после падения еще не выветрился, смешивался с теплом его тела. Петр смотрел на них, чувствуя, как смешиваются их запахи, как этот коктейль заливает его изнутри, растекается под ребрами, обжигает солнечное сплетение, спускается ниже, в живот и колит в кончиках пальцев. Пальцы Влада скользили по спине, поднимались к шее, зарывались в волосы, сжимали их у корней, вызывая легкую, приятную боль. Потом он прижался губами к уху, и Илья шумно выдохнул. — Сними это, — требовал Илья, дергая за край футболки Влада. — Лежите больной, не дергайтесь, — процитировал известный мем Влад, но футболку снял. Потянул через голову, и на секунду его лицо скрылось за тканью, а когда появилось снова, волосы стояли дыбом, и это выглядело так смешно, что даже Илья, в своем травмированном величии, не удержал усмешки. Петр подсел ближе и откинул пакет с овощами на пол, где тот бесшумно приземлился на ковер, стянул с себя толстовку, путаясь в рукавах, потом помог Илье избавиться от его футболки. Пальцы путались, ткань цеплялась, и кто-то засмеялся — то ли Влад, то ли Илья, — но их смех утонул в поцелуях. Илья оказался прижатым к кровати, и это было правильно — его больное бедро требовало покоя, а поза лежа позволяла расслабиться, отдать контроль. Влад нависал сверху, и их губы встретились снова, уже без той осторожности, которая была в первом поцелуе. Теперь это было властно и жадно. Петр смотрел на них, сидя рядом, и чувствовал, как его собственное дыхание сбивается, как сердце усиленно колотится, отдаваясь пульсом в висках. Влад целовал Илью медленно, почти лениво, и его рука скользнула по животу Ильи, чувствуя, как напрягаются мышцы под пальцами, спустилась ниже, задержалась на поясе джинсов. Илья выгнулся, и Петр наконец двинулся, прижимаясь к Владу со спины, целуя его сначала в плечо, потом спускаясь ниже к лопатке, чувствуя под губами горячие, напряженные мышцы. — Тише, — прошептал он, и его голос прозвучал глухо, потому что губы были прижаты к чужой спине, — мы никуда не спешим. Он чувствовал, как Влад дрожит под его губами — мелкой, едва уловимой дрожью, как натянутая струна. Как Илья хватается за плечи Влада, оставляя на них красные следы от ногтей. Как их дыхание сбивается в один ритм. Альфа расстегнул джинсы Влада, помог стянуть их вместе с бельем, не торопясь, проводя ладонями по бедрам, по ягодицам, чувствуя, как напрягаются мышцы под его руками. Потом переключился на Илью, и пальцы его сталкивались с пальцами Влада, и они оба смеялись — тихо, прерывисто, потому что получалось неловко, потому что все трое хотели одного и того же, но невербально договорится не получалось. — Дайте я сам, — сдался Илья, отбиваясь от рук, в его голосе уже было хриплое нетерпение. — Много хочешь, мало получишь, — ответил Влад и поцеловал его снова, заглушая любые возможные возражения. Петр потянулся к тумбочке, открыл ящик, нашарил знакомые тюбик и упаковку. Движения совершались на автомате, потому что мысли занимало другое: звук дыхания Влада, когда тот оторвался от губ Ильи, чтобы перевести дух, блеск кожи Ильи в тусклом свете, пробивающемся из коридора, тяжесть собственного тела, которая требовала выхода. Влад тем временем спустился губами к шее Ильи, потом к ключице, и Илья выгибался под ним, закусывая губу, чтобы не застонать слишком громко. Петр смотрел на них, и в голове больше не было ничего. Он видел, как пальцы Влада сжимают бедро Ильи, как Илья запрокидывает голову, открывая шею, как Влад целует ее, оставляя след, который завтра будет краснеть под воротником кофты. Кажется, он в любой момент был готов кончить просто от того, как эти двое взаимодействуют. — Иди сюда, — позвал Влад, не поднимая головы. Петр придвинулся, и теперь они были втроем, переплетенные, тесные и жаркие. Он целовал Влада, чувствуя, как напряжены его распухшие губы, как пальцы Ильи скользят по его спине, оставляя за собой влажные дорожки, как тело отзывается на каждое прикосновение, как мышцы напрягаются и расслабляются в такт движениям, которые никто не задает, но все чувствуют. Они нашли позу, в которой всем было удобно: полулежа на подушках, притянув Илью к себе, а Влада сбоку, чтобы тот мог видеть все и участвовать во всем. Влад помог ему подготовить Илью, и их пальцы встречались, скользили друг по другу, и Илья шипел от растяжения, но не просил остановиться — только сильнее вцеплялся в плечо Влада, оставляя на них царапины, которые еще долго будут навеивать приятные воспоминания. Петр вошел в него медленно, чувствуя, как тот прогибается, как его дыхание сбивается, как Влад наблюдает за ними, и его рука лежит на пояснице Ильи, помогая, направляя, поглаживая. В глазах Ильи было что-то темное, глубокое удовольствие от происходящего. Он любил быть в центре, любил чувствовать две пары рук и глаз на себе. Петр утонул в этом взгляде, чувствуя, как мир сужается до этих глаз, до этого тела под ним. Потом они поменялись, и Влад оказался сверху, а Илья прижался к нему со спины, целуя куда только сможет, и Влад опустился, утыкаясь лицом в плечо Петра. Петр чувствовал, как дрожит Влад, как каждое его движение отдается во всем теле, как Илья вжимается в него, как их запахи смешиваются до полной неразличимости, как этот запах — победы, дома, чего-то такого, что не имеет названия, — заполняет комнату, заполняет его легкие, заполняет каждую клетку тела. Они не пытались кончить вместе. Это было бы слишком театрально, слишком постановочно, не в их стиле. Все происходило естественно, с паузами, когда кто-то просил подождать, потому что очень чувствительно и слишком много всего. Илья кончил первым, содрогаясь, сжимаясь вокруг Петра, и Петр вышел, чтобы не перегружать его, и довел Влада рукой, глядя в глаза, чувствуя, как тот напрягается, будто собирая все свое тело в одной маленькой точке, чтобы потом взорваться и рассыпаться на миллион осколков. После они лежали, нужно было прилично времени, чтобы прийти в себя, выровнять давно сбитое дыхание, успокоить феромоны и пережить внутри все эмоции. Петр потянулся за салфетками, вытер Влада, потом Илью, и движения его были медленными, почти сонными, но в каждом из них было что-то бережное и хозяйское. Затем альфа оказался посередине, меж двух еще не остывших до конца тел. Каждый раз это случилось само собой — просто так было удобнее всем. Влад закинул руку ему на грудь, ногой обвил бедро, прижимаясь всем телом, как репейник. Илья прижался к его плечу, уткнувшись носом в шею, и его дыхание было таким приятным и немного щекочущим. Альфе было жарко, слишком жарко для того, чтобы спать в обнимку, но разъединяться не хотелось. В комнате было темно, только свет из кухни пробивался под дверью, очерчивая на полу длинный прямоугольник света, и в этой полосе медленно, как в замедленной съемке, кружились пылинки. — Петь, — Влада часто преследовало недовольное хныканье после секса, и удивительным образом каждый раз находился повод, — у тебя локоть острый. — Ты сам сюда лег, — Петр не двинулся, но почувствовал, как губы Влада растянулись в улыбке у него на груди. — Я сожалею о своем выборе. Илья хихикнул в плечо Петра, и его дыхание щекотно прошлось по коже. — Если вы сейчас не замолчите, я вас обоих выгоню, — в Илье же наоборот разыгрывались гормоны, Влад ласково называл это синдромом “осторожно, злая собака”. — Куда? — лениво поинтересовался Влад. — На кухню, доигрывать. Влад молчал три секунды. Потом поднял голову, и в темноте блеснули его глаза. — А что, я не закончил. У меня там дом на синей улице. Я выигрывал. — Влад, — позвал Петр устало, тем самым призывая не начинать опять. Альфа всегда был выжит, но безмерно счастлив после таких посиделок. — Что? Если бы Малинин не устроил цирк с падением, я сейчас обобрал бы его до трусов. Хотя может и их не оставил бы этому американскому капиталисту. Илья поднял голову, переглянулся с Владом через Петра. Потом оба посмотрели на альфу, и в их взглядах читалось одно и то же: предвкушение новой битвы. — Ты с нами? — шуточно спросил Илья, конечно же, они уже не собирались никуда идти. — Нет, — сказал Петр, — я сплю. — Слабак, — заключил Влад и тоже лег обратно, утыкаясь носом в его ключицу. Петр не ответил. Он чувствовал, как тяжелеют руки, как Влад уже почти спит, его дыхание становится глубже, ровнее, как Илья расслабленно дышит в его шею. Он закрыл глаза и подумал, что лучшего вечера и не придумать. Илья прижимаясь ближе, зарываясь носом в шею Петра, вдыхая его запах. Потом, уже сквозь сон, он услышал, как Влад бормочет что-то неразборчивое: — Все равно я выиграл. Илья, почти уснувший, нашел в себе силы ответить: — Ты скинул меня со стула. — Это была стратегия. — Ты идиот. Затем долгожданная тишина.