Часть 1
24 марта 2026 г., 17:42
Записано со слов Спаркла, первого ученика, и записей Саундвейва Хранителя памяти на 7 день вечного мира
Давным-давно, когда Кибертрон ещё дышал полной грудью, но дыхание это было тяжёлым, как у умирающего, на планете не было места для тех, кто не хотел стрелять. Автоботы и десептиконы — братья, рождённые от одной Искры-Прародительницы — разодрали мир на части. Красный и фиолетовый цвета залили улицы городов. Каждый день кто-то падал замертво. Каждый день кто-то терял тех, кого любил. И в этом аду, где даже камни пропитались горечью, жил один скромный бот.
Звали его Пенчворк.
Пенчворк был медиком. Не военным, не героем — просто тем, кто чинил сломанное. Его альт-формой был вездеход с вместительным багажником — достаточно большим, чтобы уместился раненый. В багажнике этом всегда лежала аптечка и лёгкий бластер с десятью патронами — не для нападения, а для того, чтобы, если совсем прижмёт, успеть утащить пациента в безопасное место. Главный его принцип был прост: не навреди и спаси как можно больше. Он не умел проходить мимо тех, кому больно. Даже если это был враг. Даже если это был тот, кто минуту назад стрелял в его пациента.
А под землёй, в старом районе Маккадам-Сити, у Пенчворка была операционная. Маленькая, тесная, но своя. Туда он привозил раненых. Там он ставил их на ноги. Там он жил.
Но однажды ночью, когда война выла сиренами над головой, а стены убежища дрожали от близких разрывов, Пенчворк сделал то, что изменило его навсегда. Он взял самый острый скальпель — тот, которым оперировал самых тяжёлых, тот, что держал для особых случаев — и нашёл кусок металла, оставшийся от какого-то древнего сооружения. Металл был старым, но чистым. Пенчворк долго водил по нему пальцами, чувствуя холод, а потом начал резать.
Он вырезал знак долго, терпеливо, с той тщательностью, с которой работал только на операциях. Каждая линия была выверена. Каждый угол — точен. Он вырезал не просто символ. Он вырезал свою клятву. Крест, в углах которого горели два круга — красный и фиолетовый, соединённые в одном символе. Те, кто смотрел на него, должны были понимать: здесь лечат всех. Без вопросов. Без исключений.
А потом он вплавил его в свою грудь. Навсегда.
Металл шипел, оплавляясь, входя в броню. Боль была невыносимой — Пенчворк специально не отключал болевые сенсоры, потому что хотел запомнить. Запомнить, что отныне он не просто врач. Он — тот, кто стоит между двумя армиями и говорит: «Стоп. Дальше — моя земля». Когда он вышел из операционной наутро, символ светился на его груди, как вторая искра. Он не знал тогда, что этот знак станет легендой. Что через много циклов его будут вырезать на стенах нового Кибертрона. Он просто делал то, что должен был.
Первым, кого принесли в убежище после того, как символ вплавился в грудь Пенчворка, был старый десептикон по имени Крэнк. Его притащили двое автоботов, которые нашли его в руинах старого моста — того самого, который он когда-то строил. Мост разбомбили на второй день войны. Крэнк вернулся туда через сотню циклов, чтобы... он сам не знал зачем. Может, попрощаться. Может, вспомнить.
Взорвавшейся миной ему посекло гидравлику в правой ноге. Автоботы могли добить его — он был десептиконом, врагом, — но они просто подхватили его и принесли к Пенчворку.
— Говорят, ты лечишь всех, — сказал один из них, молодой, с едва знакомым символом на груди. — Вот, лечи.
И ушли. Не обернулись.
Крэнк лежал на столе, глядя в потолок, и слушал канонаду. Его старый корпус гудел от боли, но он не жаловался. Он привык терпеть. Когда сирена воздушной тревоги взвыла особенно отчаянно, Крэнк повернул голову к Пенчворку и прохрипел:
— Отпусти ремни. Я своё отвоевал. Хочу встретить смерть на ногах.
Пенчворк даже не поднял головы. Он возился с гидравликой, аккуратно отсоединяя повреждённые магистрали. На столе рядом с ним лежали инструменты: лазерный скальпель, набор зажимов, герметик, запасные сервоприводы. В углу тихо гудел старый генератор, давая свет и энергию для инструментов.
— Извините, мистер Крэнк, — сказал он спокойно. — Как бы я ни уважал ваш возраст, я не могу отпустить вас, пока сервоприводы не встанут правильно. Если этого не сделать, вы останетесь без ноги. И наверху будете только обузой. Это территория автоботов как-никак.
Крэнк скрежетнул шестернями — то ли от боли, то ли от досады.
— Территория автоботов, — проворчал он. — Я помню времена, когда здесь была свалка. Никто не спрашивал, кто ты — автобот или десептикон.
— Я слышал о таких временах, — ответил Пенчворк, беря лазерный резак. — Надеюсь, они вернутся.
Пенчворк начал операцию. Он сделал разрез вдоль повреждённой магистрали, обнажив внутренние контуры. Крэнк вздрогнул, но не издал ни звука. Пенчворк работал быстро и точно: отсоединил перебитые каналы, зачистил края, припаял новые секции. Лазерный резак шипел, разрезая металл, и пахло озоном и горелой смазкой. Когда основные магистрали были восстановлены, Пенчворк взял набор микроинструментов и начал соединять нервные окончания — тонкие, как волоски, провода, отвечающие за чувствительность и движение. Каждое соединение он проверял тестером, чтобы убедиться, что сигнал проходит правильно.
— Сейчас буду ставить новый сервопривод, — сказал он, открывая ящик с запчастями. — Старый восстановлению не подлежит.
Крэнк скосил глаз на ящик.
— Откуда у тебя такие детали?
— Собирал по кускам на полях боёв, — ответил Пенчворк, вставляя новый сервопривод в коленный узел. — И на свалках. Много чего можно найти, если знать, где искать.
Он закрепил сервопривод, подключил к нему магистрали, проверил подвижность сустава. Потом взял герметик и начал запечатывать разрезы, слой за слоем, чтобы защитить внутренние механизмы от коррозии. Последним этапом была внешняя броня — Пенчворк подобрал подходящую пластину из своего запаса, подогнал её по размеру и приварил на место.
— Готово, — сказал он, выключая инструменты. — Попробуйте пошевелить ногой.
Крэнк осторожно согнул колено. Сервоприводы загудели ровно, без скрежета.
— Работает, — удивился он. — Ты, док, своё дело знаешь.
— Я много лет учился, — ответил Пенчворк, убирая инструменты. — И до сих пор учусь.
В этот момент в дверь постучали. Точнее, в неё кто-то ввалился.
На мониторах наружного наблюдения было видно: у входа сидит фигура. Одна нога неестественно вывернута, из плеча вырываются искры. На груди — символ десептиконов, наполовину содранный выстрелом. Фигура ползла к двери, оставляя за собой длинный след энергона.
— Не открывай! — заверещал маленький грузовой дрон, который до этого тихо сидел в углу, боясь даже дышать. — А вдруг он притворяется? Вдруг там засада?
— У них тут союзник, — сказал Пенчворк, уже направляясь к двери. — Тронуть не должны.
— Откуда вы знаете? — дрожащим голосом спросил грузчик.
— Я не знаю. Я надеюсь.
Пенчворк открыл дверь и выскользнул наружу. В коридоре пахло горелым металлом и озоном. Раненый лежал у стены, пытаясь подняться, и не мог. Пенчворк опустился рядом, подхватил его под плечи.
— Здравствуй, друг, — сказал он, помогая встать. — Как тебя зовут? Что тебя сюда привело?
Раненый поднял голову. Один его оптический сенсор был потушен, второй горел тускло и прерывисто.
— М-медик... — голос его прерывался помехами. — Я слышал... есть медик... нейтральный... Меня зовут Сайдсвайп. Разведка... автоботов... работал... под прикрытием.
Он хрипнул, из плеча вырвался сноп искр.
— Свои же... по мне и дали... Не узнали в темноте... Думали, десептикон... — он попытался усмехнуться, но вышло жутко. — Ирония... да?
В операционной их ждал Крэнк. Старый десептикон сидел на столе, свесив ногу, и держал в руке тяжёлый гидравлический ключ. Увидев Сайдсвайпа, он напрягся. Сайдсвайп, в свою очередь, заметил символ десептикона на груди Крэнка и замер.
— Спокойно, мальчики, — хрипло усмехнулся Крэнк. — Я мосты строил, а не убивал. Хотя... одного из ваших я однажды спас. Лет сто назад. Он в болото упал на Кибертроне-2. Такой же синий был. Только помоложе.
Сайдсвайп молчал, но напряжение в его корпусе чуть спало.
— Крэнк, знакомься, — сказал Пенчворк, укладывая Сайдсвайпа на стол. — Это Сайдсвайп. Он тут надолго. Ногу — под чистую. И мы ведь все цивилизованные боты и не будем друг на друга нападать, правда?
Крэнк посмотрел на автобота, на свои руки, на ключ... и крякнул.
— Док, я старый, у меня искра уже не та. Резать будешь ты. А я подержу ему руки, чтоб не дёргался, если больно будет. Идёт?
— Идёт, — кивнул Пенчворк.
Осмотр Сайдсвайпа показал, что ранения серьёзнее, чем казалось на первый взгляд. Левая нога была вывернута в коленном суставе, магистрали перебиты, из разорванных контуров сочился энергон. Но хуже всего было плечо — там, куда пришёлся выстрел, осколки брони вонзились глубоко в корпус, повредив нервные окончания и задев топливную магистраль.
— Придётся ампутировать ногу выше колена, — сказал Пенчворк, водя сканером над повреждённым суставом. — Коленный узел полностью разрушен, сервоприводы не подлежат восстановлению. Плечо — сложнее, там осколки, но попробуем сохранить руку.
Он взял лазерную пилу. Сайдсвайп взглянул на лезвие и зажмурился — насколько робот может зажмуриться.
— Не смотри, — сказал Крэнк, положив тяжёлую руку ему на плечо. — Смотри на меня. Рассказывай, как тебя угораздило.
Сайдсвайп открыл глаза. В них была боль, но он заговорил, чтобы отвлечься:
— Меня послали... на Западные Терракоты. Слухи были... что десептиконы строят там новое орудие. Я почти дошёл... а на обратном пути... свои патрули. Увидели темный силуэт... открыли огонь. Даже не спросили...
Пенчворк тем временем сделал первый разрез чуть выше колена. Лазерная пила вошла в металл с шипением, разрезая броню, затем мягкие ткани — пучки проводов, гидравлические трубки, слои изоляции. Кровь — энергон — потекла по столу, и Пенчворк тут же прижёг края разреза лазером, чтобы остановить утечку. Запах палёного металла смешался с едким запахом горящего энергона.
— Крэнк, держи крепче, — сказал он, откладывая пилу и беря набор зажимов.
Крэнк нажал на плечи Сайдсвайпа. Тот дёрнулся, но старый десептикон удержал его.
— Терпи, синий. Док знает, что делает.
Пенчворк пережал магистрали, одну за другой. Каждую он проверял тестером, чтобы убедиться, что она перекрыта полностью. Потом отсоединил повреждённый сегмент ноги — он отделился с хрустом, и Пенчворк отложил его в сторону. Культю он зачистил, убрал осколки раздробленного сустава, проверил, не осталось ли повреждённых нервных окончаний. Нашёл два — они были перебиты, и их пришлось удалить.
— Хорошо, что у нас есть донорские детали, — пробормотал он, открывая ящик с запчастями. — Вот этот подойдёт.
Он выбрал запасной коленный узел — не новый, но в хорошем состоянии, подобранный на одной из заброшенных станций техобслуживания. Вставил его на место, подключил к нервным окончаниям, закрепил. Каждое соединение он проверял маленьким тестером, наблюдая за сигналом на своём внутреннем дисплее.
— Сейчас самое сложное, — сказал он, берясь за гидравлику. — Нужно соединить все каналы в правильном порядке.
Он работал медленно, осторожно, соединяя трубки одну за другой. Каждая вставала на своё место с лёгким щелчком. Пенчворк проверял давление в системе, подкачивал энергон, следил, чтобы не было утечек. Когда все магистрали были подключены, он взял герметик и начал запечатывать швы.
— Готово с ногой, — сказал он через час. — Теперь плечо.
Сайдсвайп лежал тихо, только иногда скрежетал дентодами от боли.
— Ты молодец, — сказал Пенчворк, переходя к плечу. — Держишься отлично.
Плечо было в плачевном состоянии. Три осколка застряли глубоко, рядом с нервными пучками и топливной магистралью. Пенчворк взял микроинструменты — тончайшие щипцы и скальпель, которыми мог работать только под увеличением.
— Крэнк, говори с ним, — попросил он, входя в рану. — Ему нужно отвлечься.
Крэнк задумался на секунду, а потом начал негромко гудеть мелодию — низко, ритмично, почти как работающий генератор.
— Старая шахтёрская, — пояснил он. — Про то, как искра в руднике погасла. Мой отец пел.
Сайдсвайп слушал, и его корпус постепенно расслаблялся. Пенчворк тем временем нашёл первый осколок. Он был маленький, острый, застрял прямо в нервном пучке. Пенчворк зацепил его щипцами и медленно, миллиметр за миллиметром, вытащил. Сайдсвайп дёрнулся, но Крэнк удержал его.
— Ещё два, — сказал Пенчворк, прижигая рану лазером.
Второй осколок был глубже. Пенчворку пришлось расширить разрез, чтобы добраться до него. Он работал аккуратно, стараясь не задеть нервные окончания. Когда щипцы наконец нащупали осколок, Пенчворк выдохнул и вытащил его.
— Последний.
Третий осколок был самым опасным — он застрял рядом с топливной магистралью, и любое неосторожное движение могло привести к разрыву. Пенчворк работал медленно, почти не дыша. Скальпель вошёл в ткань, разрезая её вокруг осколка. Щипцы сомкнулись, Пенчворк потянул — и осколок вышел, не задев магистраль.
— Чисто, — выдохнул он.
Он зачистил рану, проверил нервные окончания — два были повреждены и их пришлось заменить микро-имплантами из запаса. Потом зашил всё, слой за слоем, и покрыл герметиком. Последним этапом была броня — Пенчворк подобрал подходящую пластину и приварил её на место.
— Всё, — сказал он, отключая инструменты. — Жить будешь.
Сайдсвайп открыл глаза. В них была благодарность.
— Спасибо, док, — прошептал он.
— Не за что, — ответил Пенчворк, убирая окровавленные инструменты в стерилизатор. — Я делаю свою работу.
Маленький грузчик, который всё это время стоял в углу и смотрел, широко раскрыв оптику, подошёл ближе.
— Доктор... можно я помогу убрать? — спросил он дрожащим голосом.
Пенчворк посмотрел на него. Маленький, испуганный, но уже не прячущийся в угол.
— Конечно, — сказал он. — Только осторожно, там острые края.
Грузчик кивнул и принялся собирать использованные салфетки и пустые пакеты из-под энергона. Его руки дрожали, но он делал всё аккуратно, стараясь не шуметь. Так в убежище Пенчворка поселились трое. Те, кто должен был ненавидеть друг друга. Но здесь, в тесной операционной, они стали просто пациентами. А маленький грузчик смотрел на всё это широко раскрытой оптикой и чувствовал, как в его искре загорается что-то новое. Что-то, чего он никогда раньше не чувствовал. Кажется, это называлось надеждой.
В тот же день, когда Пенчворк заканчивал уборку после операции, в дверь снова постучали. На этот раз стук был тяжёлым, отчаянным. Кто-то бился в дверь, теряя силы.
— Открывай! — крикнул Пенчворк, и грузчик, опомнившись, бросился к пульту.
Дверь отъехала в сторону, и внутрь ввалилась серебристо-синяя автоботка. Она тащила на себе кого-то огромного, тяжёлого, истекающего энергоном. Это был Айронхайд — легенда, старый вояка, вся броня которого была покрыта шрамами минувших битв. Сейчас он умирал.
— Пожалуйста! — крикнула автоботка, и в её оптике стояли слёзы. — Это командир Айронхайд. Он мой дядя. Если он погибнет... я не знаю, что делать.
— Кто ты? — спросил Пенчворк, уже подхватывая раненого.
— Хромия. Я — Хромия. Разведчик. Мы возвращались с задания. Попали в засаду. Дядя прикрыл меня... а сам...
Она не договорила. Пенчворк уже осматривал рану. Пробоина в левом боку была навылет. Два топливных контура перебиты, искровая камера под угрозой. Три осколка застряли глубоко, рядом с самой искрой.
— Повреждения несерьёзные, — сказал он, хотя врал. — Нужен анализ. Грузчик, принеси мой сканер и на всякий случай успокоительное.
Грузчик — тот самый маленький дрон, который ещё недавно трясся в углу — метнулся выполнять приказ. Он бегал теперь быстрее, чем когда-либо, потому что доктор сказал, и он должен успеть.
— Грузчик, неси последние пакеты энергона, да и свет не помешает, — добавил Пенчворк, уже снимая бронепластину с груди Айронхайда.
Хромия села рядом с дядей, взяла его за руку. Её пальцы дрожали, но голос был твёрдым, когда она начала говорить. Говорить тихо, нежно, о том, как они ходили на Лун-1, как он ворчал, что она слишком быстро бегает, говорил, что у него от молодых искра болит. О том, как он обещал ей, что после войны они полетят на Сатурн-9 смотреть на двойные закаты.
— Помнишь? — шептала она. — Ты сказал: «Там тихо. Никто не стреляет».
Айронхайд смотрел на неё мутнеющей оптикой и слабо скрежетал — то ли смеялся, то ли плакал.
— Красивая... когда злишься... особенно...
— Молчи, старый дурак, — отвечала она, но в голосе не было злости.
Пенчворк закончил снятие брони и обнажил внутреннюю полость. Сканер показывал: три осколка, два — рядом с искровой камерой, один — в топлеыном насосе со сквозным пробитием. Энергона оставалось мало — всего два пакета. Хватит? Не хватит. Придётся рисковать.
— Хромия, — сказал он, не отрываясь от работы. — У тебя руки не трясутся? Если так — бери щипцы. Сделаем быстро. Уберу только три осколка, которые близко к жизненно важным органам. Остальное или само выйдет, или потом доперацию проведём.
Хромия подняла на него глаза. В них — удивление пополам с благодарностью.
— Я... я не медик, — голос её звучал неуверенно, но она уже тянулась принять инструменты. — Но руки не трясутся. Обещаю.
— Хорошо. Грузчик, подключай энергон. Хромия, первый осколок — у самой искры. Видишь?
— Вижу.
— Вытаскивай. Плавно. Без рывков.
Пальцы Хромии — привыкшие к спусковому крючку, к холодному оружию — сейчас были нежны и осторожны. Она вошла в рану, нащупала осколок, зацепила. Вытащила. Положила на поднос. Её руки не дрожали.
— Молодец, — сказал Пенчворк, прожигая рану лазером. — Второй.
Второй осколок был глубже. Хромия задержала дыхание, когда пальцы коснулись его. Вытащила. Третий — последний, самый опасный. Она работала, как автомат, не думая, не сомневаясь. Просто делала.
— Чисто, — выдохнула она, когда последний осколок звякнул о поднос.
Пенчворк прожигал раны одну за другой. Запах палёного металла смешался с озоном. Энергон капал в магистрали Айронхайда, и тот перестал искрить, его гул стал ровнее.
— Так, большой бот, — сказал Пенчворк, заканчивая. — Как тебя сюда занесло?
Айронхайд открыл глаза. Говорить ему было тяжело, но он пытался:
— Возвращались... с разведки. Западный сектор. Думали, тихо там... А они... устроили засаду... Три дрона-камикадзе... выскочили из-за развалин... Хромия сбила двоих... а третий...
Он хрипло засмеялся:
— Я старый... медленный... прикрыл её. Глупо, да? Командир... должен быть впереди... а я... подставился...
— Не глупо, — сказал Пенчворк. — По-родственному.
Хромия сжала руку дяди и уткнулась лбом в его плечо. Она не плакала — роботы не умеют плакать, — но её корпус мелко вибрировал.
— Не смей больше так, — прошептала она. — Не смей.
— Обещать не могу, — ответил Айронхайд. — Но постараюсь.
Пенчворк отошёл от стола, вытирая руки. Он был измотан, но на его лице было удовлетворение.
— Через сорок минут пойду проверять поверхность, — сказал он. — Хромия и Грузчик — со мной. А пока отдыхаем. Айронхайд, лежите, пока энергон не восстановится.
Хромия не пошла. Она сидела на полу рядом со столом, положив голову на край, и её системы тихо гудели — кажется, она задремала. Айронхайд смотрел на неё сверху вниз, и если бы роботы могли улыбаться... в общем, он смотрел так, будто она — единственное, ради чего стоит выживать.
Сорок минут спустя Пенчворк, и Грузчик вышли на поверхность.
Поле боя было усеяно телами. Улицы старого города изрыты воронками. Несколько зданий превращены в груду обломков. В воздухе висел едкий дым, смешанный с озоном. Где-то далеко всё ещё слышны одиночные выстрелы — зачистка.
Первым они нашли десептикона. Молодой бот сидел у стены разрушенного здания, прижимая к груди культю левой руки. На груди — символ десептиконов, почти нечитаемый из-за копоти.
— Ты... кто? — хрипло спросил он, когда Пенчворк приблизился. — Автобот? Добить пришёл?
— Не переживай, — сказал Пенчворк, опускаясь рядом. — Я врач. Я хочу осмотреть тебя.
Вторую находку сделала Хромия. В воронке от взрыва лежала молодая автоботка. Лёгкий корпус разведчика, грудная броня смята, но искра слабо пульсировала — жива. Рядом валялся разряженный бластер.
— Док! — крикнул Грузчик. — Здесь девушка! Жива!
— Грузчик, тащи её сюда, — скомандовал Пенчворк. — Я помогу пареньку.
Грузчик, дрожа всем корпусом, ковылял из воронки. Он осторожно поддел автоботку манипуляторами и вытащил её на ровную поверхность. Та не шевелилась — глубокая потеря сознания.
А Пенчворк уже осматривал десептикона. Рука оторвана чисто — взрывом или прямым попаданием. Магистрали пережаты кое-как, но утечка почти остановлена. Парень явно знал, что делает.
— Меня зовут Ривет, — процедил он сквозь дентоды. — Я из инженерного корпуса. Строили... тьфу... рыли окопы, а не строили. Попали под обстрел с фланга. Командир погиб сразу. Я отполз...
Он замолчал, сглатывая сбой в голосовом модуле.
— Слушай... док. Если ты правда нейтральный... там, за тем зданием... — он кивнул в сторону дымящихся руин, — наши двое. Живые, кажется. Я слышал, как они на общем канале звали помощь. Но я не дополз. Рука...
Пенчворк оглянулся. Грузчик вытащил автоботку из воронки и укладывал её на землю рядом. Она тихо гудела — искра стабильна, но броня смята сильно. Внутреннее кровотечение.
А ещё двое — там, за зданием.
Пенчворк закрыл лицо руками.
— Твою ж матрицу... что делать? На всех припасов не хватит… Поможет только чудо
И чудо пришло.
Огромный десептикон по имени Броук вышел из дыма, таща на себе двоих раненых. Тяжёлый, мрачный, с пушкой на плече и символом фракции, прожжённым на груди. Он нёс своих людей — перекинув одного через плечо, второго волоча под руку.
Он остановился в трёх метрах от Пенчворка, тяжело дыша. Его оптика обвела поле боя: врач, сидящий на земле, грузчик за его спиной, Ривет без руки, автоботка без сознания.
Потом он заметил красный крест на груди Пенчворка.
— Ты медик? — спросил он низким, гулким голосом.
— Да, — ответил Пенчворк.
— У меня нет припасов. Нет медика. Но есть это.
Он достал три полных пакета энергона и небольшой полевой медицинский набор.
— Мы оба знаем, что всех не спасти, — сказал он ровно. — Но если ты попробуешь... я прикрою. Тут скоро будет патруль автоботов. Им плевать, кого ты лечишь. Будут стрелять во всех.
И Пенчворк попробовал.
Он работал как безумный. Первыми были двое тяжёлых от Броука. У одного разворочена грудная пластина — осколки задели топливную магистраль. Пенчворк быстро нашёл течь, прижёг лазером, подключил энергон. Второй — множественные переломы корпуса, но искровая камера цела. Ему просто нужно время и покой.
— Ривет, — сказал Пенчворк, подходя к десептикону без руки. — Ты в целом в порядке. Кровопотери нет, внутренние повреждения есть, но незначительные. А вот руку придётся до конца убирать, чтобы не заржавел. Но по плечевому суставу это легко сделать.
— Делай, — скрипнул Ривет.
Пенчворк поднял руку Ривета, зафиксировал плечо. Одно точное движение — и рука отделилась от корпуса. Плазма тут же застыла, герметично закрывая магистрали.
— Всё, — сказал Пенчворк. — А ты боялся.
Ривет смотрел на пустое место, где только что была покалеченная рука, потом на врача, потом снова на пустое место.
— Я... это... я даже не почувствовал!
А потом прилетели дроны. Три маленькие точки в дымном небе, быстро приближающиеся.
— Док! Автоботский патруль! Три дрона-разведчика! — крикнул Броук, вскидывая пушку.
— Броук, бежим за ними! Мы закончили! — Пенчворк уже трансформировался. — Грузчик, грузи этих троих ко мне! Автоботка на тебе поедет!
И они понеслись. Грузчик бежал изо всех сил, таща на себе автоботку, Броук прикрывал сзади, стреляя на бегу. Вездеход Пенчворка ревел двигателем, уходя от преследования.
Грузчик влетел в убежище последним, когда дверь уже закрывалась. Он упал на пол, тяжело дыша, но автоботку не уронил — удержал. Крэнк подхватил его под руку:
— Малой, ты герой.
— Я... я просто делал, что док сказал... — прошептал Грузчик.
А потом Пенчворк упал без сил. Сорок часов он пробыл без сознания. Сорок часов его новая семья — автоботы и десептиконы вместе — ждали, когда он очнётся.
Грузчик не отходил от него ни на минуту. Сидел рядом, держал его за руку и тихо гудел старую шахтёрскую песню, которую когда-то напевал Крэнк.
— Ты только не умирай, доктор, — шептал он. — Пожалуйста. Я без тебя не справлюсь.
Когда Пенчворк очнулся, он не поверил своей оптике.
В операционной кипела работа. Броук и Сайдсвайп — десептикон и автобот — вместе чинили какую-то пластину. Хромия помогала Ривету калибровать плечевой сустав, чтобы тот не искрил. Айронхайд сидел в углу, но уже не лежал, и наблюдал за всем с философским спокойствием старого вояки. Крэнк копался в ящике с инструментами. А маленький Грузчик сидел рядом с Пенчворком, сжимая его руку, и дремал, уткнувшись лбом в край стола.
— Ты создал тут нейтральную зону, — сказал Крэнк, подходя. — При живом докторе не стреляют. Даже автоботы с десептиконами вместе чинят.
Пенчворк осторожно, чтобы не разбудить Грузчика, погладил его по голове. Маленький дрон всхлипнул во сне и прижался крепче.
— Спасибо вам, — сказал Пенчворк, когда вся команда собралась вокруг. — Ради такого я и рискую своей искрой каждый день. И каждый раз испытываю такие же приятные чувства. Может, так получится достучаться и до лидеров? Показать, что не такие уж мы и разные.
Грузчик проснулся от его голоса, подскочил, заморгал оптикой:
— Доктор! Вы живы! Я... я за вами следил! Всё время! Чтобы никто не обидел!
Пенчворк обнял его. Крепко, по-настоящему. Грузчик замер, а потом обнял в ответ, всем своим маленьким корпусом, и заплакал — тонкими струйками смазки из оптики.
— Я просто делал, что вы сказали... — шептал он. — Я просто светил и носил... я...
— Ты спас меня, — сказал Пенчворк. — Ты спас всех нас. Своей верой. Своей преданностью. Ты — герой, Грузчик. Самый настоящий.
Шли циклы. Убежище росло. Вместе с ним росла и команда.
Грузчик теперь был везде. Он помогал в операционной, бегал на склад, утешал раненых, учился у Пенчворка всему, чему мог. Он вырос — не корпусом, конечно, он так и остался маленьким, — но душой. Он больше не боялся. Ну, почти.
Через некоторое время Пенчворк объявил, что пришло время поставить Ривету новую руку. На складе нашли подходящую — почти новую, с нормальной гидравликой и целыми магистралями.
— Грузчик, — сказал Пенчворк, — хочешь мне помочь с операцией?
Грузчик смотрел на него огромными от ужаса глазами. А потом кивнул.
— Я... я сделаю, доктор! Я всё сделаю!
— Не всё, — улыбнулся Пенчворк. — Только то, что я скажу.
Операцию Пенчворк начал сам. Он зачистил плечевой сустав Ривета, убрал остатки старой конечности, подготовил контакты. Потом открыл ящик с запчастями и выбрал руку.
— Смотри, — сказал Пенчворк Грузчику. — Сначала нужно соединить нервные окончания. Видишь эти контакты? Они должны совпасть по цвету. Красный к красному, синий к синему. Потом — гидравлика. Потом — броня.
Грузчик смотрел, не моргая. Его манипуляторы дрожали, но он старался запомнить каждое движение.
— Понял?
— Кажется... да.
— Тогда продолжай.
Грузчик взял инструменты. Его руки тряслись, когда он начал соединять контакты. Первый — красный к красному. Второй — синий к синему. Третий...
— Не так, — мягко сказал Пенчворк. — Этот контакт — жёлтый. Видишь?
— А... да... я перепутал...
— Ничего. Исправляй.
Грузчик исправил. Потом подключил гидравлику — здесь его руки уже не тряслись, потому что он делал это сотни раз на складе, ремонтируя старые механизмы. Потом — броню. Кривовато, но плотно.
— Готово, — выдохнул он.
Ривет шевелил пальцами. Медленно, неуверенно, но они двигались!
— Малой, — сказал он, — ты гений. Я чувствую! Я всё чувствую!
Грузчик смотрел на него, не веря своей оптике.
— Я... я сделал? Правда?
— Правда, — улыбнулся Пенчворк. — У тебя талант.
Ривет сидел на столе, разглядывая новую руку, кривую но рабочую. Пальцы слушались его, хотя и не идеально — чувствительность вернётся позже, но они двигались, сжимались, разжимались. Он смотрел на свою новую конечность, потом на маленького дрожащего грузчика, который только что сделал ему руку.
— Слушай, малой, — сказал Ривет, спрыгивая со стола. — У тебя имени нет, да?
— Грузчик, — ответил тот.
— Это не имя. Это профессия. Хочешь, я тебе имя придумаю?
Грузчик замер. У него никогда не было имени. Никто никогда не считал нужным давать имя грузовому дрону. Его называли по функциям: «грузчик», «малый», «эй ты». А теперь этот десептикон, которому он только что сделал руку, предлагает ему имя.
— Вы... вы правда можете?..
— Могу, — улыбнулся Ривет. — Ты же мне руку сделал. Я тебе имя сделаю. По рукам?
Они пожали манипуляторами.
— Я думал об этом, — сказал Ривет, серьёзно глядя на грузчика. — Есть старое кибертронское слово. «Спаркл». Так называли маленькие искры, которые светятся даже в темноте. Ты как Спаркл. Всегда светишься. Всегда рядом. Всегда помогаешь. Даже когда страшно.
Грузчик — теперь уже Спаркл — смотрел на него широко раскрытой оптикой.
— Спаркл... — повторил он. — Это... это моё имя?
— Если хочешь.
Спаркл повернулся к Пенчворку:
— Доктор, можно? Можно я буду Спарклом?
— Конечно, — улыбнулся Пенчворк. — Лучшего имени для тебя и не придумать.
Спаркл просиял так, что, казалось, осветил всю операционную.
— Я — Спаркл! — объявил он. — Меня зовут Спаркл!
И все, кто был в убежище — автоботы и десептиконы, старые и молодые — зааплодировали. Даже вечно мрачный Броук улыбнулся. Даже Сайдсвайп, который всё ещё ворчал, что вокруг слишком много сантиментов, не удержался и крикнул:
— С именем, Спаркл!
Ривет вытянул новую руку и осторожно, чтобы не поцарапать, коснулся груди Спаркла.
— Я потом, когда рука привыкнет, выгравирую тебе имя. Аккуратными буквами. С завитушками. Обещаю.
Спаркл смотрел на него, и из его оптики текли тонкие струйки смазки — он плакал от счастья.
А на фоне этого происходило то что никто не мог даже представить.
Всё началось с мелочи. Броук заметил, что Хромия каждый вечер сидит у окна (вернее, у монитора, который выводил изображение с поверхности) и смотрит на закат. Не на бой, не на вспышки выстрелов — на закат. На то, как багровое солнце Кибертрона уходит за горизонт, оставляя после себя длинные тени.
— Красиво, — сказал он однажды, подходя.
Хромия вздрогнула. Она не ожидала, что кто-то заметит её маленький ритуал.
— Я... да. Красиво. Дядя говорил, что на Сатурне-9 закаты ещё красивее. Двойные.
— Я был на Сатурне-9, — неожиданно сказал Броук. — До войны. Там действительно красиво.
Она посмотрела на него с удивлением:
— Ты был на Сатурне-9? До войны?
— Я был многим, — ответил он. — До того как стал солдатом.
Они замолчали. А потом Броук сказал:
— Мой брат любил смотреть на закаты. Он погиб в первый год войны. С тех пор я смотрю на них за двоих.
Хромия смотрела на его профиль — жёсткий, израненный, но вдруг ставший... человечным.
— Мне жаль, — сказала она.
— Мне тоже, — ответил он.
С того дня они стали сидеть вместе. Сначала молча. Потом начали разговаривать. Броук рассказывал о планетах, где успел побывать до войны. Хромия — о дяде, о том, как он учил её стрелять, а потом учил не стрелять, когда можно договориться.
— Твой дядя — хороший воин, — сказал однажды Броук.
— Ты тоже, — ответила Хромия.
Он посмотрел на неё долгим взглядом. В его оптике было что-то, чего она раньше не видела.
— Я убивал таких, как ты, — сказал он.
— Я убивала таких, как ты, — ответила она.
— И что теперь?
— Теперь... теперь я не знаю, кто ты.
— Я тоже не знаю, кто я, — признался Броук. — Но здесь... здесь я чувствую себя... другим.
Они замолчали. А потом Хромия протянула ему руку.
— Давай узнавать заново, — сказала она.
Он взял её руку. Его огромная, покрытая шрамами ладонь осторожно, почти нежно, сжала её тонкие пальцы.
— Давай, — ответил он.
Айронхайд видел это из коридора. Он долго стоял, опираясь на стену, и смотрел, как его племянница сидит рядом с десептиконом, и как они держатся за руки. Он ничего не сказал. Только усмехнулся и ушёл.
Позже, когда они остались вдвоём, Хромия спросила:
— Дядя, ты не против?
Айронхайд посмотрел на неё, на Броука, на их переплетённые пальцы.
— Знаешь, — сказал он, — я сначала был против. Думал, что он тебя не достоин. А потом понял: если он готов был умереть, прикрывая меня, когда я был ранен — значит, достоин. А если он смотрит на тебя так, как смотрит — значит, любит. А любовь... любовь важнее любой войны.
— Ты становишься сентиментальным, дядя, — улыбнулась Хромия.
— Война кончилась, — ответил Айронхайд. — Можно.
Хромия и Броук. Она — серебристо-синяя, быстрая, как молния, с острым языком и верным сердцем. Он — огромный, мрачный, покрытый шрамами, привыкший командовать и прикрывать собой тех, кто слабее. Они не должны были даже разговаривать. Автоботка и десептикон. Племянница старого командира и солдат, который всю жизнь стрелял по таким, как она. Но здесь, в убежище Пенчворка, эмблемы перестали что-то значить.
И в тот же момент когда Хромия призналась дяде, глубокой ночью, когда все спали.
Сначала Спаркл подумал, что это очередной обстрел или замлетресение. Стены содрогнулись так, что с потолка посыпалась пыль. Старый генератор в углу замигал, дважды чихнул искрами и погас. Операционная погрузилась во тьму, и только аварийные лампы зажглись тусклым красным светом, окрашивая всё в цвет тревоги.
Но обстрелы не бывают такими. Не бывает, чтобы от одного удара замолкал генератор. Не бывает, чтобы бетон трещал, как лёд под ногами.
Потом был второй удар. Ближе. Кто-то бил в гермодверь снаружи. Не стучался — бил. Раз за разом. Методично. Спаркл прижался к стене, его маленький корпус дрожал так сильно, что, казалось, вот-вот разлетится на детали. Крэнк выскочил из жилой зоны с ключом в руке. Айронхайд, ещё слабый после операции, поднялся со своего места, опираясь на стену.
Третий удар — и дверь, массивная гермодверь, которая держалась столько лет, прогнулась внутрь. Металл заскрипел, протестовал, но не выдержал. Дверь медленно, с чудовищным скрежетом, открывалась. Не от взрыва — её открывали снаружи. Кто-то просто раздвигал створки, как бумагу.
И тогда Спаркл увидел его.
Фигура в проёме была огромной. Не просто большой — огромной. Чёрный корпус, матовый, не отражающий свет, будто вырезанный из самой тьмы. Глаза — два фиолетовых огня — горели в темноте, как звёзды умирающей галактики. Они не мигали. Они смотрели. Впивались. Сканировали.
Тишина стала абсолютной. Даже генератор, казалось, забыл, как шуметь. Воздух в операционной стал тяжелым, давящим, будто кто-то включил гравитацию на полную мощность. Системы Спаркла начали сбоить — он чувствовал, как его процессор перегревается от одного только присутствия этого существа. Это было не просто страшно. Это было первобытное, древнее чувство, которое вшито в искру каждого робота с момента создания: опасность. Смерть. Не двигайся. Это был Саундвейв
Саундвейв — легенда, миф, тот, о которой рассказывали шепотом — медленно переступил порог. Каждый его шаг отдавался в полу, как удар колокола. В руках он держал кого-то — маленького, израненного, истекающего энергоном. Реведж. Его брат по искре. Но даже держа на руках умирающего, Саундвейв не выглядел ослабленным. Он выглядел как стихийное бедствие, которое на минуту остановилось, чтобы перевести дыхание.
— Где медик?
Голос был низким. Нет, не просто низким — он был повсюду. Он шёл не из динамиков, а из самой глубины его корпуса, вибрировал в стенах, в полу, в броне Спаркла. Голос, от которого хотелось закрыть уши, но Спаркл не мог пошевелиться. Он слышал, как у него внутри что-то скрежещет — его собственные шестерёнки сдают от страха.
Сайдсвайп, который стоял в дверях жилой зоны, побледнел так, что его синий корпус стал серым. Его рука потянулась к оружию, но он не достал его. Не смог. Никто не мог. Крэнк, старый десептикон, который видел всё и не боялся ничего, вцепился в свой ключ так, что костяшки побелели, но не сделал ни шага. Айронхайд, вояка, чьё имя заставляло трястись многих десептиконов и даже автоботов, стоял, опираясь на стену, и молчал. Даже Броук — огромный, мрачный Броук, который сам внушал страх — замер в коридоре, не решаясь войти.
Фиолетовые глаза Саундвейва медленно обвели комнату. Они остановились на Сайдсвайпе, на Крэнке, на Айронхайде. На каждом — на секунду, не больше. Но Спарклу показалось, что эта секунда длилась вечность. Он чувствовал, как его сканируют, как его искру переворачивают наизнанку, как все его секреты, страхи, сомнения становятся прозрачными для этого чудовища.
— Здесь есть автоботы, — сказал Саундвейв. Это не был вопрос. Это была констатация факта. Он повернул голову, и свет аварийных ламп скользнул по его корпусу, открывая шрамы — сотни, тысячи шрамов, каждый из которых был чьей-то смертью. — Мне плевать.
Он перешагнул через порог, и Спаркл услышал, как треснул пол под его ногами. Саундвейв не нёс Реведжа — он нёс Реведжа, как что-то бесконечно ценное и хрупкое, но его походка была походкой палача, идущего на казнь. Он прошёл мимо Спаркла, и маленький дрон почувствовал, как воздух вокруг него стал холодным. Фиолетовые глаза мелькнули рядом — и Спаркл зажмурился, ожидая конца.
Но Саундвейв прошёл мимо. Он подошёл к столу, опустил Реведжа, и его движения вдруг стали... нежными. Осторожными. Этот монстр, этот ужас, это стихийное бедствие — он укладывал брата, как мать укладывает ребёнка.
— Это Реведж, — сказал он. — Мой брат по искре. Он умирает.
И тогда из темноты вышел Пенчворк.
Он был маленьким по сравнению с Саундвейвом. Все были маленькими. Но он шёл прямо на него, не замедляя шага, не пряча глаз. Его руки были пусты — никакого оружия, только шрамы на груди, светящиеся в красном свете аварийных ламп, и спокойное, ровное лицо.
— Я здесь, — сказал Пенчворк. — Положи его на стол.
Саундвейв посмотрел на него. Впервые за всё время его фиолетовые глаза перестали сканировать, перестали искать угрозу. Они просто смотрели. На этого маленького медика с выжженным на груди символом.
— Спаси его, — сказал Саундвейв. — И я уйду. Не трону никого.
Он замолчал. А потом добавил — тихо, так тихо, что Спаркл едва расслышал:
— Пожалуйста.
И в этот момент монстр исчез. Остался просто бот. Бот, у которого умирает брат. Бот, который пришёл просить помощи. Бот, который не знает, что делать, если эта помощь не придёт.
Спаркл смотрел на Саундвейва и не верил своим оптическим сенсорам. Он видел, как дрожат руки у этого чудовища — едва заметно, но дрожат. Он видел, как мерцает его оптика — не ровно, а с перебоями, как будто он борется с чем-то внутри себя. Он видел, как этот бог войны, этот ужас десептиконов, этот живой миф — просит. Обыкновенно просит.
Пенчворк кивнул.
— Спаркл, — сказал он. — отведи всех в жилой модуль и пулей сюда.
— А вы? — прошептал Спаркл, всё ещё не в силах оторвать взгляд от фиолетовых глаз.
— А я займусь нашим гостем.
Пенчворк подошёл к столу, где лежал Реведж, и начал осмотр. Его руки были спокойны, голос ровен. Он не обращал внимания на Саундвейва, стоящего рядом — огромного, чёрного, пульсирующего сдерживаемой силой. Он просто делал свою работу.
— Подключите капельницу, — сказал Пенчворк. — Энергон подавать медленно, давление низкое. Спаркл, свет!
Спаркл очнулся. Его ноги подкосились, когда он побежал к пульту, но он удержался. Он включил свет, настроил инструменты, подал доктору сканер. Его руки тряслись, но он делал. Потому что доктор сказал.
Потому что доктор не боялся. А если доктор не боится — значит, и он может не бояться. Хотя бы попробовать.
Операция началась.
Пенчворк отключил слуховой процессор и начал.
Сначала — стабилизация. Он подключил капельницу с энергоном, вводя иглу прямо в главную магистраль. Энергон пошёл, но медленно — давление было слишком низким. Пенчворк увеличил поток, наблюдая за показателями на внутреннем дисплее. Реведж чуть ожил — искра перестала мерцать.
Потом — броня. Пенчворк снял повреждённые пластины одну за другой, открывая внутреннюю полость. Осколков было сотни — крупные, средние, мелкие, как песок. Они застряли везде: в магистралях, в нервных окончаниях, в суставах. Пенчворк начал с крупных, работая быстро, но осторожно. Каждый осколок он вытаскивал щипцами, проверял, не повреждено ли что-то рядом, прижигал рану лазером. Мелкие он убирал магнитным полем, водя над раной специальным инструментом.
Искровая камера была повреждена — трещина шла по всей верхней части. Пенчворк взял специальный прибор — маленькую таблетку, которая создавала силовое поле. Он ввёл её рядом с искрой, активировал. Поле охватило камеру, запечатав трещину. Временное решение, но Реведж больше не терял энергию.
Конечности. Левая передняя лапа отсутствовала полностью — её просто не было. Пенчворк зачистил культю, поставил временный протез, без особой подвижности как костыль. Правая задняя лапа была раздроблена — кости, сервоприводы, магистрали — всё перемешалось. Пенчворк удалил повреждённые фрагменты, зачистил края, поставил схожий протез но более подвижный.
Позвоночный стержень. Перебит серьёзное , но чисто— это было даже хорошо. Пенчворк выровнял позвонки, зафиксировал их временной шиной, проверил, что нервные окончания совпадают. Сложная работа, требующая ювелирной точности. Каждый нерв он соединял вручную, микроинструментами, проверяя сигнал тестером.
И наконец — искра. Самое сложное. Повреждённая часть искровой оболочки не подлежала восстановлению. Пенчворк открыл ящик с донорскими частями, нашёл подходящую оболочку. Она была чуть больше оригинала, но это не страшно — главное, чтобы подошла по форме.
Он начал замену. Сначала отключил искру от повреждённого сегмента — Реведж дёрнулся, но не проснулся. Пенчворк убрал старую оболочку, вставил новую. Каждое соединение он проверял трижды. Когда всё было готово, он подключил искру обратно.
Искра загорелась. Ровно, спокойно. Реведж задышал — глубоко, размеренно.
Пенчворк включил слуховой процессор.
— Это была самая сложная операция, — сказал он. — Конечности таких малых размеров у нас нет. Если найдёте — можете принести их к нам. А пока ему нужен покой.
Саундвейв стоял рядом. Его фиолетовая оптика была неподвижна, но в ней было что-то, чего Спаркл раньше не видел. Не холод. Не угрозу. Что-то... живое.
— Я видел много операций, — сказал он. — Медики десептиконов работают быстро, потому что времени нет. Но так... так никто не работает.
Он опустился на колено. Спаркл вздрогнул, когда это чудовище согнулось, уменьшилось, стало... почти обычным.
— Я твой должник, — сказал Саундвейв. — Навсегда.
А потом, когда все разошлись, Пенчворк и Саундвейв остались вдвоём.
— Ты ведь всё записываешь? — спросил Пенчворк тихо, чтобы никто не слышал. — Если так — я не возражаю. У тебя своя работа, у меня своя. Но надеюсь, что ты для себя хотя бы вынес урок. Что на этой войне будет меньше жертв.
Саундвейв замер. Его фиолетовая оптика гасла и загоралась снова — он перезагружал процессоры от неожиданности.
— Ты знаешь, — сказал он. — Ты знаешь и не выгоняешь. Не угрожаешь. Не пытаешься уничтожить запись.
Он достал кристалл данных — с записью всего, что произошло в убежище. Операций, объятий, споров, строительства. Объятий Спаркла. Смеха Ривета. Закатов Хромии и Броука.
— Я должен отправить это Мегатрону, — сказал он. — Это мой долг. Моя программа.
— Делай то, что должен, — ответил Пенчворк. — Если чувствуешь, что должен спасать — спасай. Если не можешь — стремись к этому. А если это приносит тебе хоть чуточку удовольствия или покоя — то делай.
Саундвейв спрятал кристалл глубоко в корпус, рядом с тем, первым.
— Я не отправлю. Не сейчас. Если эта запись попадёт к лидерам — они увидят угрозу. Или слабость. А я вижу... надежду.
Он посмотрел на Пенчворка долгим взглядом.
— Ты не просто медик, док. Ты — мост. Ты соединяешь то, что не должно было соединяться. И это... это что-то великое.
А потом Пенчворк сделал невозможное.
Он написал письмо. Простое, честное, без хитростей. О том, что война убивает всех. О том, что есть место, где автоботы и десептиконы работают вместе. О предложении встретиться. Поговорить. Без оружия.
— Саундвейв, — сказал он. — Можешь показать это Мегатрону? А потом отправить Прайму? И скажи, что это ты нашёл, а не я дал.
Саундвейв взял кристалл. Спрятал его глубоко в корпус, рядом с тем, первым.
— Я отнесу, — сказал он. — И если они захотят уничтожить это — я буду знать. Если захотят поговорить — я вернусь.
Они пришли через три цикла.
Два огромных корабля зависли над убежищем. Из каждого вышла фигура. Оптимус Прайм — высокий, синий, с уставшими, но добрыми глазами. Мегатрон — серый, массивный, с тяжёлой поступью вековой войны.
Они встретились на площадке над базой. Посмотрели друг на друга. И оба повернулись к Пенчворку.
— Доктор Пенчворк, — сказал Прайм. — Мы наслышаны о вас.
— Саундвейв рассказал всё, — добавил Мегатрон. — Мы пришли посмотреть своими оптическими сенсорами.
Пенчворк сел прямо на землю. Достал четыре стакана из карманного отсека. Налил энергон.
— Присаживайтесь, — сказал он. — У вас есть предпочтения? Выдержка? Чистота? Может, какой-то эзотерический любите?
Лидеры замерли. А потом... сели. Рядом. На землю. Впервые за тысячи циклов.
— Зачем эта война? — спросил Пенчворк. — Из-за того, что автоботы цветные, а десептиконы однотонные?
Он коснулся своей груди. Там, где был вплавлен символ — крест с красными и фиолетовыми кругами. Металл вокруг него оплавился, въелся в корпус, стал частью его.
— Я носил этот знак, — сказал он. — Вырезал его из металла, который нашёл в руинах. Вплавил в себя, чтобы помнить. Чтобы никто не мог сказать, что я ношу его просто так.
Он взял скальпель. И одним движением — резким, точным, как на операции — вырезал символ из своей груди.
Металл скрежетнул. Из раны брызнул энергон. Спаркл вскрикнул, рванулся вперёд, но Крэнк удержал его за плечо.
— Стой, малой. Он должен сам.
Пенчворк держал символ в руке. Тот, который был частью его. А на груди остался шрам — неровный, грубый, из оплавившегося металла. Шрам, похожий на крест. Напоминание о том, что он носил. Напоминание о том, что он отказался от разделения.
— Я отказываюсь от фракционного неуважения, — сказал он. — И приглашаю вас сделать то же самое.
И тогда случилось чудо.
Мегатрон посмотрел на Прайма. Прайм — на Мегатрона.
— А если... если это всё действительно не имеет смысла? — тихо спросил Мегатрон.
Они пожали руки. Впервые кажется за сотню вечностей.
А потом напряжение спало, каждый житель этой планеты мог выдохнуть спокойно. Крэнк и Айронхайд — старые враги, ставшие друзьями. Хромия и Броук — любовь, выросшая на нейтральной земле. Сайдсвайп и Ривет — те, кто научился работать вместе. И Спаркл — маленький, дрожащий, но такой гордый.
Они протягивали руки друг другу. Автоботы и десептиконы. Враги, ставшие семьей.
Спаркл подбежал к Пенчворку и обнял его:
— Доктор! Доктор! Они пожали руки! Значит... значит, война кончится? Правда?
Пенчворк обнял его в ответ. Крепко. По-настоящему.
— Правда, — сказал он. — Теперь всё будет по-другому.
— Что ты хочешь в награду? — спросили Прайм и Мегатрон.
Пенчворк посмотрел на свою команду. На Хромию и Броука, стоящих рядом, держащихся за руки. На Айронхайда, который смотрел на племянницу с такой гордостью, что, казалось, сейчас засветится. На Крэнка, который что-то доказывал Ривету, размахивая ключом. На Сайдсвайпа, который делал вид, что ему всё равно, но краем оптики поглядывал на Реведжа. На Спаркла, который светился рядом с ним.
— Я хочу, чтобы войны больше не было, — сказал он. — Чтобы никто не умирал от голода, от огнестрела. Чтобы ко мне приходили только с бытовыми травмами. Там ударился головой на заводе или упал с лестницы.
Он улыбнулся:
— И чтобы Спаркл стал моим главным ассистентом.
Спаркл посмотрел на него такими огромными глазами, что, казалось, они сейчас выпадут из оптических сокетов:
— Я?.. Главным?.. Ассистентом?..
— А ты думал, я кого-то другого возьму? — усмехнулся Пенчворк.
Много циклов спустя на Кибертроне не было войны.
Не стало фракций. Не стало красно-фиолетовых знаков. Были просто кибертронцы — те, кто строил, любил, работал, жил.
В огромном медицинском центре, выросшем из маленькой подземной операционной, работал главный врач. Его звали Пенчворк. На его груди, там, где когда-то был вплавлен символ надежды, остался шрам. Он видел его каждый день, когда смотрел в зеркало. И каждый день напоминал себе: я отказываюсь от разделения.
Ассистировал ему Спаркл — теперь уже не грузчик, а главный ассистент, лучший ученик, правая рука и один из лучших инженеров и медиков всего кибертрона. Он вырос не только наростиа себе корпус, но и мудростью. И на его груди, там, где когда-то была просто броня, красовалось имя, выгравированное рукой Ривета: «Спаркл». Аккуратными буквами, с завитушками.
К ним часто заходили гости. Крэнк и Айронхайд — теперь уже не десептикон и автобот, а просто два старых друга — спорили о мостах и зенитках. Крэнк всё ещё ворчал, что молодёжь ничего не умеет, а Айронхайд доказывал, что он не молодёжь, а старый вояка, который видел больше, чем Крэнк мостов построил. Спорили они до хрипоты, но всегда мирились за стаканом энергона.
Хромия и Броук сидели в приёмной, держась за руки. Их церемония, кажется у других цивилизации это называется так была первой за всю историю Кибертрона — на ней автоботы и десептиконы стояли вместе, не пряча оружия, потому что оружия не нужно было. Саундвейв записывал всё на кристалл, а Спаркл плакал от счастья (и пытался убедить всех, что у него просто сбой оптики).
Сайдсвайп и Ривет работали в службе безопасности — вместе, плечом к плечу. Они так и остались вечно спорящими, но каждый знал: если что — друг прикроет. Ривет до сих пор хранил ту самую первую, кривую руку, которую ему сделал Спаркл. Показывал её новым сотрудникам:
— Вот, смотрите. Это мне Спаркл сделал. Криво, но с душой. С тех пор я понял: если маленький грузчик может стать хирургом, то и мы с автоботами можем стать друзьями.
Саундвейв приносил кристаллы с записями — теперь уже не разведки, а истории. Он создавал музей новой эры. Главный экспонат — тот самый кристалл, который он не отправил. Первый. С записью того, как автоботы и десептиконы обнимали маленького грузчика.
— Это начало, — говорил он посетителям. — Всё началось с того, что один врач сказал: «Заходите».
А Реведж, его брат, стал работать в медицинском центре. Не врачом — он не умел лечить, — но санитаром. Помогал переносить раненых, утешал тех, кому больно, сидел с теми, кто боялся операций. Он научился этому у Спаркла.
А Прайм и Мегатрон часто сидели на крыше медицинского центра, пили энергон и смотрели на закат. Иногда спорили, но без злобы. Просто по привычке.
— Знаешь, — сказал однажды Мегатрон, глядя на город, где не стреляли. — Я думал, это всё было для какой-то великой цели.
— А теперь? — спросил Прайм.
— А теперь думаю, что война — это глупость. А мир... мир — это просто выбор того что нужно каждому, я даже не знаю что меня заставило так поменять себя.
Но Прайм не слушал, он давно простил Мегатрона, давно понял что он просто оступился.
— Спасибо одному медику, — улыбнулся Прайм.
— Спасибо, — кивнул Мегатрон. — И спасибо всему Кибертрону что приняли десептиконов несмотря на их грехи.
В операционной в это время Пенчворк осматривал нового пациента.
— кто то подрезал на мосту и вы упали? — спросил он. — Ну, бывает. Сейчас подлечим.
Спаркл подавал инструменты и сиял.
— Доктор, — шепнул он. — Помните, как всё начиналось? Как мы боялись, что нас убьют? А теперь...
— А теперь, — улыбнулся Пенчворк, — мы просто делаем своё дело. Лечим тех, кто упал с лестницы.
— Это счастье? — спросил Спаркл.
Пенчворк посмотрел на него, на операционную, на город за стенами, где не стреляли, где жили, где любили. Посмотрел на шрам на своей груди — напоминание о том, от чего он отказался. И понял, что это был лучший выбор в его жизни.
— Да, — сказал он. — Это и есть счастье.
А потом он отложил инструменты, подошёл к окну и посмотрел на закат. Там, на крыше, всё ещё сидели Прайм и Мегатрон. Рядом с ними стояли Хромия и Броук, держась за руки. Крэнк и Айронхайд спорили о чём-то, размахивая руками. Сайдсвайп и Ривет делали вид, что проверяют охрану, но на самом деле просто стояли и смотрели.
Спаркл подбежал к нему и тоже прижался к стеклу.
— Доктор, а они счастливы?
— Думаю, да.
— А вы?
Пенчворк положил руку на плечо маленького ассистента. Там, где когда-то была грубая броня грузового дрона, теперь сияло имя: «Спаркл». Выгравированное рукой друга. Символ того, что даже из маленькой искры может разгореться большой свет.
— Я счастлив, — сказал он. — Потому что я здесь. Потому что вы все здесь. Потому что мы сделали это. Вместе.
За окном садилось солнце Кибертрона. Багровый свет разливался по городу, где не стреляли. Где строили мосты, а не взрывали. Где любили, а не ненавидели.
И в этом свете Пенчворк увидел своё отражение в стекле. И шрам на его груди — тот самый, что остался от вырезанного символа — светился в лучах заката, как новая звезда.
Конец сказания о Целителе Искр.
Но не конец истории.
Потому что история продолжается каждый раз, когда кто-то выбирает лечить, а не убивать.
Каждый раз, когда кто-то говорит «заходите» вместо «стреляйте».
Каждый раз, когда маленький грузчик становится большим героем.
Каждый раз, когда враги смотрят на один закат.
Потому что даже в самой чёрной войне есть место для света.
И этот свет — в каждом из нас.
Главное — не бояться его зажечь.
