Право быть

Лес встречал его тишиной. Не той пугающей, животной тишиной, когда всё живое замирает перед хищником, а той древней, осмысленной тишиной, которая бывает только в местах, где время течёт иначе. Где секунды длятся как столетия, а столетия проскальзывают, не оставляя следа. Иллуги поправил лямку рюкзака и сделал ещё шаг по мшистому валуну. Сумеречный лес смыкался за его спиной, послушно расступаясь перед человеком, словно признавая в нём если не своего, то, по крайней мере, того, кому дозволено здесь находиться. Странное чувство для капитана отряда Соловьев, привыкшего к шуму и яростным битвам. Обычно лес молчаливо провожал путников, когда его отряд в очередной раз направлялся к очередному очагу дикой охоты, но этот - давил, выворачивал психику наизнанку, шептал голосами умерших. Иллуги сосредоточенно всматривался между стволов вековых деревьев, замечая мелькающие тени, еще сильнее напрягаясь  и стараясь не издавать шума больше, чем положено. — Пятый, на связь, — негромко произнёс он в старенькую рацию, зная, что в часе пути отсюда, на базе, его слушают. Шум помех. Ничего. — Пятый, приём. — Он коснулся пальцами уха. Мёртвая частота. Техника была исправна, он не потерял слух — просто… лес не пускал сигнал. Как не пускает дождь под густую крону, пока не пропитается ею сам. Иллуги остановился. Под ногами мягко пружинил слой прошлогодней листвы, смешанной с чем-то, напоминающим древесный пепел. Он присел, провёл пальцами — пепел оказался мельчайшей галькой, которую было тяжело разглядеть с высоты собственного роста. Юный капитан тяжело вздохнул. Это место всегда казалось ему недоступно загадочным. На столько, что за все годы его службы под началом Никиты, он ни разу не был в сумеречном лесу до момента, пока странные сигналы, поступившие на базу из этого региона, не заставили главнокомандующего усомниться в неприступности лесного массива. «Я не должен позволить лесу отвлечь себя», — пронеслось в голове. Иллуги услышал тонкий свист прямо над головой, резко задирая ее и сталкиваясь взглядом с феей. Та остановилась на секунду, задержав взгляд на незнакомом существе и рванула в глубь леса, оставляя в воздухе тонкий след искрящейся пыли. Вековые стволы уходили в небо, теряясь в сизой дымке, там, где даже сумерки превращались в непроглядную чернь. Ночь наступала куда более темная чем тот привык. На равнинах всегда сияла белая луна, освещала все пространство, заполняя собой пустоту в сердцах и душах путников, позволяя почувствовать себя спокойнее - воинам. Напоминала, что любое сражение - необходимая цена для защиты близких. В лесу такого не было. В лесу темноту разбавляли искристые следы фей, мелкие вспышки светлячков, что трясли своими надутыми бочками сидя в траве. Нужно было выйти к воде. Осторожно продвигаясь в глубину леса, Иллуги выставил перед собой фонарь, освещая дорогу и пугая волшебных обитателей этих нетронутых земель. Потребовалось всего-то сорок монотонных и оглушающе тихих минут чтобы выйти на небольшую поляну, где протекала узкая речушка с кристально-чистой водой. Капитан наклонился над ней, зачерпнув в ладони жидкость и сделал жадный глоток ледяной, живительной влаги. - Не лучшая идея, юный странник. Вода здесь обладает дурманящими свойствами. Такое слабое человеческое тельце не выдержит силы сумрака. - Иллуги вздрогнул, резко оборачиваясь в сторону глубокого голоса, что посмел потревожить его и без того беспокойный привал. - Что ты забыл в лесу, дитя? Иллуги замер. На него, снисходительно смотрел высокий мужчина в тяжелом, завешенном цепями, плаще. На поясе у него висел черный металлический фонарь в котором трепыхался синий огонь. Он знал легенду. Тысячелетние Альвы, чья плоть стала мыслью, а мысль обрела форму первородного огня. Те, кто ушли в Сумеречный лес ещё до того, как люди научились добывать огонь трением. Те, кто стали самим лесом, его памятью и его волей. — Я не нарушу твои границы, — тихо сказал Иллуги, понимая, что любой резкий жест сейчас будет воспринят как угроза. — Я пришёл из-за дикой охоты. Сигналы, приходившие на мою базу на протяжении недели были слишком похожи на её активность. - Довольно опрометчиво, будучи человеком, в одиночку заходить в сумеречный лес. Люди, особенно такие хрупкие, не заходят сюда. - Незнакомец с сомнением взглянул на Иллуги.  И действительно. Да, тело и дух капитана закалились в боях, но все равно - тот оставался хрупким, в каком-то смысле даже миниатюрным. Стройные ноги, тонкие запястья, длинные худые пальцы. Впалый живот - результат изнуряющих экспедиций вкупе со скудным рационом воинов. Изящные, болезненно острые черты лица. Тонкие губы изломились в усмешке, - Благодарю за беспокойство, я в полном порядке. — Ты не боишься, — голос раздался не снаружи, а внутри головы Иллуги. Не слова даже — суть. Холодный, как глубинные ключи, и тягучий, как вековая смола. — Боюсь, — честно ответил капитан, чувствуя, как рука касается ледяной глади воды. — Но у меня есть определенные обязанности перед людьми.  Пламя в фонаре качнулось, и Иллуги почудилась насмешка. Глаза альва завладели вниманием юноши. Вертикальные зрачки, светящиеся изнутри тем самым янтарным огнём, смотрели на Иллуги с выражением, которое человек не сразу смог прочитать. Оценка. Интерес. И что-то ещё, более личное, отчего по спине капитана пробежал неконтролируемый холодок. — Узник собственной смелости, — произнёс Альв уже вслух, голосом, похожим на шорох листвы под первым снегом. — Ты пришёл на зов. Но ты ошибся, человек. Зов был не для тебя. — Для кого же? — Иллуги встал ровно, глядя прямо в эти чуждые, гипнотизирующие глаза. — Для тех, кто умеет слушать. Для равных. А ты… — Альв сделал шаг вперёд, и лес вокруг затаил дыхание. — Ты просто человек. Хрупкий, шумный, быстротечный. На тонких губах Альва возникло подобие улыбки. Не хищной — заинтригованной. — Меня зовут Кирилл Флинс, — представился он, и в этом жесте не было ничего человеческого. Он просто обозначил имя, как обозначают границы своих владений. — Я хранитель этого леса. И я не видел никого похожего на тебя… возможно, никогда. — Иллуги. Капитан отряда «Соловьи», — коротко ответил тот, — Нам поступил сигнал. Сигнал тревоги. Я пришёл проверить, нужна ли помощь. Дикая охота… — Помощь? — Флинс изогнул бровь, перебив юношу, и это движение было столь чуждым для его хищной красоты, что выглядело почти трогательным. — Ты предлагаешь помощь мне? — Я предлагаю выяснить, что происходит, — твёрдо сказал Иллуги. — Твари, что лезут из черноты ночи. Я собираю информацию и разведываю обстановку. Альв замолчал. Его светящиеся глаза сузились, и Иллуги показалось, что его сканируют, просвечивают насквозь, видят каждый страх, каждую надежду, спрятанную в глубине. Обычно такое вторжение вызывало у капитана глухое раздражение. Сейчас же — почему-то — было иначе. В этом взгляде не было желания сломать или подчинить. Было желание понять. — Разведываешь, — повторил Флинс медленно, словно пробуя слово на вкус. — Скука — это тоже крик, Иллуги. Крик существа, которое живёт слишком долго и видит, как всё повторяется. Это я подал сигнал. — Ты звал нас от скуки? — В голосе капитана прорезались стальные нотки. — Я подавал сигналы, чтобы посмотреть, кто откликнется, — поправил его Альв, делая ещё один шаг. Теперь они стояли так близко, что Иллуги чувствовал исходящий от него холод, парадоксально соседствующий с ощущением скрытого жара. — Обычно приходят вооружённые до зубов отряды, которые стреляют сначала, а потом пытаются прочитать инструкцию. Приходят… — он помедлил, — аферисты, желающие заключить сделку. Но ты. Он наклонил голову, и прядь чёрных волос скользнула по плечу, открывая острое, почти болезненно прекрасное ухо. — Ты пришёл один. С одним копьем, которым вряд ли сможет меня убить. Ты смотришь на меня не как на бога или демона, а как на… равного. — Флинс усмехнулся, но в усмешке этой не было насмешки. Было изумление. — Ты вписываешься. Ты идешь по моему лесу так, словно всегда здесь ходил. Твоя стойкость… — он замолчал, подбирая слово, — интригует. Иллуги наконец расслабился. Не потому, что доверился, а потому что понял: если этот древний Альв захочет его уничтожить, никакие руны не помогут. Но он не хотел. Это читалось в каждом жесте, в каждом текучем движении. — Значит, скука, — подвёл итог капитан. — Я разочарую тебя. Я не развлекатель. — Напротив, — Флинс вдруг протянул руку. Его пальцы — длинные, с идеально ухоженными ногтями, отливающими тусклым серебром — коснулись плеча Иллуги, и тот невольно вздрогнул от контраста: прикосновение было ледяным, но оставило после себя горящий след. — Ты самый интересный из всех, кто заходил в этот лес за последние триста лет. — Три сотни лет? — переспросил Иллуги, чувствуя, как странно тяжелеют веки от этого прикосновения. Не магия — просто усталость, наконец, накрыла его после долгого перехода. — Я веду счёт, — тихо сказал Альв. И его голос, его близость, этот нечеловеческий запах озона и сухой листвы вдруг стали единственной реальностью в застывшем лесу. — Позволь мне предложить тебе отдых, капитан «Соловьёв». Ты устал. А мне…хочется продолжить разговор. Иллуги должен был отказаться. Должен был сослаться на устав, на связь с базой, на то, что он на задании. Но связь не работала. База ждала его только через сутки. А лес — этот странный, молчаливый, принимающий его лес — сомкнулся над ними тёмным шатром, отсекая остальной мир. — Разговор о чём? — спросил он, не делая шага назад, но и не принимая предложения. Флинс убрал руку, но остался стоять так же близко. Его светящиеся глаза в полумраке казались двумя окнами в мир, где время течёт вспять. Он улыбнулся — открыто, впервые за эту встречу, и улыбка эта преобразила его хищное лицо, сделав его почти человеческим, почти уязвимым. — О тебе, — просто сказал он. — О том, почему ты не боишься того, что должно пугать. О том, почему твой силуэт так органично смотрится на фоне моего леса. О том, почему за тысячу лет я впервые… Он не договорил. Но Иллуги и без слов понял. Впервые захотел не просто понаблюдать, а прикоснуться. И это «впервые» древнего, уставшего от бесконечности существа прозвучало громче любых признаний. Где-то в глубине леса ухнула птица. Где-то в другом мире ждала база, доклады, приказы. А здесь, в Сумеречном лесу, капитан отряда соловьев стоял перед тем, кого его мир называл легендой, и понимал, что не хочет уходить. По крайней мере, не сейчас. — Хорошо, — тихо сказал Иллуги, позволяя себе то, на что никогда бы не решился при исполнении. Слабость? Возможно. Или, наоборот, невероятную смелость — довериться тому, кто старше его цивилизации. — Один разговор. А потом я вернусь с докладом, что сигналы были ложные. — Ложные? — Флинс притворно нахмурился. — Капитан, я подаю сигналы каждые сто лет, чтобы проверить бдительность людей. Это плановая проверка. Иллуги фыркнул. Это вышло непроизвольно, и он прикусил язык, но Альв вдруг рассмеялся — тихо, раскатисто, как дальний гром. Лес шевельнулся следом — тысячи невидимых голосов подхватили этот смех, и Иллуги на мгновение показалось, что деревья вокруг тоже улыбаются. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. — Плановая проверка, — повторил он, не скрывая иронии. — И что, часто люди её проходят? Флинс сделал приглашающий жест, разворачиваясь к тропе, которой минуту назад здесь не существовало. Трава расступалась перед ним, обнажая мягкую, присыпанную серебристым мхом землю. — За последнюю тысячу лет — ни разу, — бросил он через плечо. — Либо бегут, стреляя во все стороны, либо замирают на месте и ждут, пока их съест их же собственный страх. — Он обернулся, и в янтарных глазах мелькнуло что-то странное. — Ты первый, кто фыркнул. — Я не фыркал, — возразил Иллуги, но без особой уверенности. — Фыркнул. Как рассерженный котёнок. Капитан запнулся о корень, которого за секунду до этого точно здесь не было. Флинс, не оборачиваясь, протянул руку назад и подхватил его под локоть. Прикосновение обожгло даже сквозь ткань формы. — Осторожнее, — голос альва звучал почти ласково. — Тропы здесь не любят, когда их обсуждают. — Тропы здесь обидчивые? — Иллуги высвободил руку, но продолжил идти следом. — Всё здесь обидчивое. — Флинс остановился на развилке, где две древние сосны сплелись корнями в причудливый узор. Он коснулся шершавой коры кончиками пальцев, и дерево отоздалось глубоким, тягучим скрипом. — Эта тропа ведёт к моему дому. Та, что слева — к болотам, где даже я предпочитаю не появляться без необходимости. — Дом? — переспросил Иллуги. В его представлении Альвы жили либо в выдолбленных стволах вековых деревьев, либо в пещерах, украшенных светящимися кристаллами. Слишком много сказок слышал он в детстве от старых солдат. — Удивлён? — Флинс двинулся по правой тропе, и лес вокруг начал меняться. Исчезла дикая, первозданная мрачность. Появились мягкие моховые кочки, очерченные ровными кругами. Ветви над головой сомкнулись в высокий свод, и в этом своде зажглись огни — не фонари, не светлячки, а что-то среднее, живое и пульсирующее в такт дыханию леса. — Не то чтобы удивлён, — Иллуги задрал голову, разглядывая игру света. — Просто… представлял иначе. — Ты представлял меня в дупле? — В голосе Флинса слышалась усмешка. — В пещере, — честно признался капитан. — С кристаллами. Альв остановился так резко, что Иллуги едва не врезался в его спину. Флинс обернулся, и на его лице читалось искреннее изумление. — С кристаллами? — повторил он. — Это… — он запнулся, подбирая слово, — восхитительно. Кристаллы. Я обязательно что-нибудь придумаю с кристаллами. Он засмеялся снова, и на этот раз Иллуги не сдержал ответной улыбки. Что-то в этом древнем, могущественном существе было до смешного… человеческим. Или, может быть, дело было в том, как он смотрел на капитана — с любопытством, с которым дети разглядывают незнакомую букашку, боясь спугнуть. Тропа вывела их на поляну, и Иллуги замер. Дома не было. Вернее, дом был — просто он не сразу смог разглядеть его человеческими глазами. Деревья росли не хаотично, а по кругу, и их кроны переплелись так плотно, что образовывали живой купол. Стволы были гладкими, без единого сучка, и между ними струился мягкий золотистый свет. В центре этой живой ротонды стоял стол, вырезанный из цельного куска янтарной древесины, и два кресла, больше похожие на сплетённые из ветвей коконы. — Проходи, — Флинс сделал шаг в круг, и свет внутри загорелся ярче, заливая поляну тёплым, почти осязаемым сиянием. — Не бойся. — Я не боюсь, — возразил Иллуги, переступая невидимую границу. И в этот момент понял, что солгал. Страх был. Только не тот, к которому он привык. Не страх смерти или боли. Другой. Глубинный. Тот, что живёт в самой сердцевине человека, когда он понимает, что стоит на пороге чего-то, что изменит его навсегда. — Хорошо, — тихо сказал Флинс, и в его голосе не было насмешки. — Не боишься. Садись. Иллуги опустился в одно из кресел, и ветви мягко сомкнулись вокруг него, принимая форму тела. Это было так неожиданно и так удобно, что он невольно выдохнул — глубоко, расслабленно, позволяя усталости наконец взять своё. — Ты голоден? — Флинс опустился напротив, и его движения вдруг стали мягче, словно он тоже позволял себе расслабиться. — Я не знаю, что едят люди сейчас. Раньше они ели хлеб, мясо, пили вино. — Всё то же самое, — Иллуги провёл рукой по спинке кресла, чувствуя под пальцами живое, пульсирующее тепло. — Только хлеб теперь другой. И вино. — Вино, — протянул Флинс, и на столе возник кувшин — из ниоткуда, соткался из воздуха, как утренний туман над рекой. — Попробуй. Это не из вашего мира. Но, надеюсь, тебе понравится. Иллуги взял протянутую чашу. Она была тёплой на ощупь, хотя внутри плескалась прозрачная, янтарная жидкость. Он сделал глоток — и мир вокруг распался на тысячи огней. Вкус был… неописуемым. Он чувствовал в нём и мёд, и лесные травы, и что-то ещё, от чего по телу разливалось приятное, тягучее тепло. Но не пьянящее — скорее, успокаивающее. Как если бы кто-то заботливо укутал его одеялом после долгого холодного перехода. — Что это? — спросил он, делая ещё глоток. — Слёзы деревьев, — серьёзно ответил Флинс. — Они плачут весной, когда просыпаются после зимы. Я собираю этот сок и жду тридцать лет, пока он станет тем, что ты сейчас пьёшь. Иллуги поперхнулся. — Тридцать лет? — Для тебя это много, — Флинс наклонил голову, рассматривая его с тем же странным выражением. — Для меня — миг. Как твой вдох. Он замолчал, и тишина между ними стала плотной, почти осязаемой. Где-то в кронах зашуршали невидимые крылья, где-то капнула вода, и этот звук прозвучал как удар колокола. — Почему ты не спросил меня о главном? — тихо произнёс Флинс. — О чём? — Иллуги чувствовал, как напиток продолжает разливаться по телу, снимая напряжение с каждого позвонка, с каждой мышцы. — Почему я подал сигнал. Почему я ждал именно тебя. Почему я… — он запнулся, и впервые в его голосе проскользнуло что-то неуверенное. — Потому что ты сказал — скука, — пожал плечами Иллуги. — И потому что я не думаю, что существо, которое старше моей цивилизации, обязано отчитываться перед капитаном отряда «Соловьи». Флинс смотрел на него долго. Так долго, что Иллуги успел допить напиток и поставить чашу на стол. — А если я скажу, что впервые за тысячу лет увидел во сне человека? — голос альва звучал ровно, но в этом ровном звучании чувствовалось напряжение. — Что я видел тебя задолго до того, как ты родился. Что я ждал именно этого момента — когда ты войдёшь в мой лес, сядешь напротив меня и будешь смотреть так, словно я не чудовище из легенд. — А ты чудовище? — спросил Иллуги, и в его голосе не было страха. — Для многих — да. — Флинс подался вперёд, и свет в кронах дрогнул, стал глубже, интимнее. — Я тот, кто забирает. Тот, кто хранит границы. Тот, кто смотрит, как умирают целые поколения, и не может умереть сам. Чудовище ли это? — Это одиночество, — тихо сказал Иллуги. — Просто очень долгое одиночество. Флинс замер. Его пальцы, лежавшие на столе, дрогнули, и на миг Иллуги показалось, что он видит что-то — тень того, что скрывалось за хищной красотой. Усталость. Не ту, что проходит после сна. Вечную. Ту, что въедается в кости, когда живёшь слишком долго, чтобы помнить, с чего всё начиналось. — Да, — прошептал Флинс. — Одиночество. Я не знал, что люди могут называть вещи своими именами. — Мы не всегда умеем, — Иллуги почувствовал, как тяжелеют веки. Не от напитка — от странного, давно забытого ощущения безопасности. — Но иногда получается. — Ты устал, — заметил Флинс, и в его голосе прозвучало что-то новое. Забота? — Твой путь был долгим. — Я всегда устаю, — капитан попытался улыбнуться. — Это часть работы. Спать по четыре часа, есть когда получится, всегда быть наготове… — Не здесь, — голос альва стал мягче, и свет вокруг померк, оставив только тёплое, уютное мерцание. — В моём лесу ты можешь позволить себе отдых. Никто не потревожит. — Устав… — начал Иллуги, но Флинс поднял руку. — Твой устав не знает моего леса. А я говорю тебе — отдыхай. Я посторожу. Иллуги хотел возразить, но тело больше не слушалось. Кресло обвивало его мягкими ветвями, убаюкивало, успокаивало. Сквозь навалившуюся дремоту он видел, как Флинс встал, подошёл к нему, наклонился. Чёрные пряди коснулись его щеки, пахнуло холодом и лесом. — Спи, — прошептал древний голос, и в нём не было приказа. Было разрешение. Наконец-то разрешение быть слабым. И Иллуги позволил себе провалиться в темноту. --- Он проснулся от тихого пения. Не голоса — самого леса. Ветви перешёптывались над головой, и в этом шорохе угадывались слова, которых он не понимал, но чувствовал сердцем. Свет изменился — стал мягче, розоватым, как заря. Иллуги открыл глаза и замер. Флинс сидел рядом, на корточках, и смотрел на него. В его руке была ветка, с которой он стряхивал капли воды, и капли эти падали на лицо спящего капитана, не причиняя неудобства, а скорее — освежая. — Сколько я спал? — хрипло спросил Иллуги, пытаясь приподняться. — Недолго. — Флинс отбросил ветку. — Пару часов. — Всего? — удивился капитан. Он чувствовал себя так, словно проспал сутки. Тело было лёгким, мысли — ясными, а усталость, казалось, растворилась без следа. — Время здесь течёт иначе, — напомнил Альв, поднимаясь. — Для тебя прошло два часа. Для леса — мгновение. Для меня… — он помедлил, — достаточно, чтобы понять. — Что понять? — Иллуги выбрался из кресла, разминая затекшую шею. — Почему я видел тебя во сне. — Флинс стоял к нему вполоборота, и его профиль на фоне светящихся крон казался высеченным из янтаря. — Почему лес принял тебя. Почему ты… Он не договорил. Вместо этого резко развернулся и в два шага оказался перед Иллуги. Так близко, что капитан чувствовал его дыхание — холодное, пахнущее мятой и чем-то древним, как сама земля. — Почему я? — прошептал Иллуги, не отводя взгляда от светящихся глаз. — Потому что ты не пытаешься быть мной, — ответил Флинс, и в его голосе не было загадок. Была обнажённая, пугающая искренность. — Ты просто есть. Ты приходишь в мой лес, не боишься, не преклоняешься, не пытаешься убить или заключить сделку. Ты просто… есть. И этого оказывается достаточно. Он коснулся лица Иллуги — кончиками пальцев, осторожно, словно боялся сломать. Провёл по скуле, по губе, задержался на подбородке. — Ты даже не представляешь, как это редко, — выдохнул Альв. — Просто быть. Иллуги чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он должен был отступить. Должен был напомнить себе, кто он, кто перед ним, зачем пришёл. Но вместо этого он сделал то, что никогда не делал прежде. Он закрыл глаза и позволил себе просто быть. Ладонь Флинса скользнула на затылок, пальцы переплелись с волосами. Губы — ледяные, как горные ручьи — коснулись его лба, затем века, затем уголка губ. Не поцелуй — почти. Вопрос, на который можно ответить. — Я не знаю, что это, — прошептал Иллуги, не открывая глаз. — Я не знаю, что со мной происходит. — А нужно знать? — ответный шёпот коснулся его губ, и в нём не было издевательства. Было то же самое недоумение, та же самая растерянность существа, которое живёт слишком долго, чтобы помнить, каково это — начинать что-то новое. Иллуги открыл глаза. Флинс смотрел на него — и в этом взгляде не было ни силы, ни власти. Было ожидание. Такое чистое, такое… человеческое. — Нет, — тихо сказал капитан. — Наверное, не нужно. И он сам сделал шаг вперёд, сокращая расстояние, которое, возможно, разделяло их не только здесь, но и во всех мирах, где время текло правильно, а люди боялись леса, а лес помнил всё. Их губы встретились. Поцелуй Флинса был холодным — таким холодным, что у Иллуги перехватило дыхание. Но следом, сквозь эту стынь, пробивался жар. Тот самый скрытый жар, который капитан чувствовал с самого начала. Иллуги вцепился в плащ альва, цепляясь за него, как за единственную реальность в мире, который начал кружиться, рассыпаться на свет и тени, на запахи леса и вкус чужого, такого невозможного, такого желанного рта. Флинс прижимал его к себе — осторожно, но настойчиво, и Иллуги чувствовал, как под плащом угадывается тело, такое же твёрдое, как вековой дуб, и такое же живое, вопреки всему. Сердце альва билось где-то под рёбрами капитана — медленно, ровно, как прибой. — Ты дрожишь, — прошептал Флинс, отрываясь от его губ. — Это ты холодный, — выдохнул Иллуги, не отпуская его. — Я всегда такой. — Альв провёл носом по его щеке, вдыхая, запоминая. — Но ты… ты горишь. — Тогда согрейся. Слова вырвались прежде, чем Иллуги успел их обдумать. Но отступать было поздно. Да и не хотелось. Флинс замер. Его пальцы, всё ещё лежавшие на затылке капитана, дрогнули. — Ты не понимаешь, что предлагаешь, — тихо сказал он. — Понимаю, — Иллуги посмотрел ему в глаза — прямо, открыто, так, как смотрят в лицо смерти, когда знают, что не отступят. — Я предлагаю тебе не быть одному. Хотя бы одну ночь. Хотя бы здесь. — А потом? — В голосе Флинса слышалась боль, которую он не мог скрыть. — Ты уйдёшь. Как все. — Я капитан отряда «Соловьи», — Иллуги улыбнулся — мягко, почти невесомо. — Мы всегда возвращаемся туда, где нас ждут. Флинс смотрел на него долго. Так долго, что Иллуги успел пересчитать все тени, пляшущие в его глазах. А потом Альв улыбнулся — впервые за эту ночь по-настоящему, без тени насмешки, без защиты. — Ты опасен, — прошептал он, наклоняясь к его уху. — Ты не представляешь, насколько ты опасен для такого, как я. — И что ты сделаешь с этой опасностью? — прошептал в ответ Иллуги, чувствуя, как мурашки бегут по спине от его дыхания. — Я её приручу, — пообещал Флинс, подхватывая его на руки. — Если позволишь. Иллуги не ответил. Вместо этого он обхватил шею альва руками, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как ледяная плоть начинает согреваться под его ладонями. Флинс нёс его сквозь светящийся сумрак, туда, где кроны смыкались плотнее, а тишина становилась глубже, интимнее. — Ты не пожалеешь? — спросил Альв, когда они оказались в сердце живого дерева, где было тепло и пахло смолой, и где вместо кровати лежал мягкий, пушистый мох. — У нас, людей, нет времени жалеть, — Иллуги коснулся его лица, проводя пальцами по острым скулам, по губам, по странному шраму, пересекавшему бровь. — Мы живём слишком мало, чтобы тратить его на сожаления. — Тогда… — Флинс накрыл его руку своей, прижимаясь губами к ладони. — Научи меня жить, капитан. Научи меня чувствовать. Они упали в мох, и на этот раз Флинс не выглядел неуверенным. Каждое его движение было выверенным, точным, как у того, кто знает о теле всё — и о чужом, и о своём. Он накрыл Иллуги собой, опираясь на локти, и в его светящихся глазах плескалось что-то, от чего у капитана перехватило дыхание. — Ты даже не представляешь, — тихо сказал Альв, — как давно я не видел ничего более прекрасного. Его пальцы скользнули под край куртки, оглаживая рёбра через ткань. Иллуги вздрогнул, когда Флинс нашёл особо чувствительное место под рёбрами и надавил — легко, едва заметно. — Я думал, ты будешь медлить, — выдохнул капитан, чувствуя, как по телу разливается предвкушение. — Я ждал тебя тысячу лет, — Флинс склонился к его уху, и его голос — низкий, тягучий — заставил мурашки пробежать по спине. — Неужели ты думаешь, что я не знаю, чего хочу? И как это взять? Он расстегнул куртку одним движением — резким, почти нетерпеливым, но когда ткань разошлась в стороны, его пальцы снова стали медленными. Флинс стянул с Иллуги рубашку, открывая его торс, и замер. — Смотри на меня, — приказал он, и когда капитан послушно открыл глаза, увидел, как изменилось лицо Альва. Исчезла насмешка. Осталось только восхищение — первобытное, почти благоговейное. — Ты создан из линий, — прошептал Флинс, проводя пальцами по ключицам — острым, выступающим, таким хрупким на вид. — Каждый изгиб… каждая тень… Его ладони легли на грудь Иллуги, обводя рёбра, спускаясь к животу. Живот был впалым — следствие походов и скудного пайка, и под тонкой кожей угадывались мышцы, тугие, но такие узкие, что Флинс мог бы обхватить талию капитана обеими руками. — Ты даже не ешь, — в голосе Альва прозвучал укор. — Ты моришь себя. — Я ем достаточно, — возразил Иллуги, но слова вышли хриплыми, потому что Флинс в это время провёл языком по его соску, и мир на мгновение померк. — Ты врешь, — Флинс поднял голову, и в его глазах горел янтарный огонь. — Я чувствую каждое твоё ребро. Я могу пересчитать их губами. И он сделал это. Медленно, опускаясь всё ниже, он целовал каждое ребро, задерживаясь на выступающих костях, обводя их языком, прикусывая. Иллуги выгибался под ним, вцепляясь в его плечи, и не мог понять, почему это — простое прикосновение к костям, которые он сам считал недостатком, — заставляет его тело гореть. — Красиво, — прошептал Флинс, добравшись до последнего ребра и скользнув языком в ямку между ними. — Ты даже не знаешь, как это красиво. Худоба, которая не от слабости. Которая — от огня внутри. От того, что ты сжигаешь себя, защищая других. — Ты поэт, — выдохнул Иллуги, чувствуя, как пальцы Флинса тем временем расстегнули ремень. — Я — тот, кто видел слишком много красивых вещей, чтобы не научиться ценить, — ответил Альв, стягивая с него штаны вместе с бельём одним плавным движением. Он отбросил их в сторону и выпрямился, рассматривая распростёртое перед ним тело. Иллуги лежал на мху, нагой, и чувствовал себя одновременно уязвимым и… желанным. Потому что взгляд Флинса не был оценивающим. Он был жадным. Он скользил по тонким лодыжкам, по длинным, стройным ногам, по бёдрам, где мышцы были сухими, без лишнего жира, по выступающим тазовым костям, по животу, где при каждом вздохе обозначались мышцы пресса, по грудной клетке, где сердце билось так часто, что это было заметно даже со стороны. Он поднёс ладонь капитана к своему лицу, разглядывая длинные, тонкие, с узловатыми суставами пальцы. Кожа на них была шершавой — от копья, от верёвок, от костров, у которых Иллуги грелся в долгих переходах. — Ты создан, чтобы держать оружие, — прошептал Флинс, проводя губами по каждому пальцу. — Но сейчас ты держишь меня. — И что ты сделаешь с этой силой? — спросил Иллуги, и в его голосе дрожала усмешка. Флинс посмотрел на него — и улыбнулся. Улыбка была хищной, обещающей. — Я покажу тебе, на что способно тело, которое я ждал тысячу лет. Он накрыл Иллуги собой, и на этот раз в его движениях не было неуверенности. Он знал, где нажать, чтобы капитан выгнулся. Где провести ногтем, чтобы по коже побежали мурашки. Где прикусить, чтобы Иллуги забыл, как дышать. Он ласкал его долго — так долго, что капитан потерял счёт времени. Каждый дюйм его тела был исследован, отмечен, восхвален. Флинс говорил — тихо, хрипло, и слова его были непристойными, но в них звучало такое восхищение, что Иллуги не мог чувствовать себя осквернённым. Только желанным. Только прекрасным. — Твои бёдра, — выдохнул Флинс, раздвигая ему ноги и ложась между ними. — Я мог бы смотреть на них вечность. Такие тонкие, но я чувствую, какая в них сила. Он провёл ладонями по внутренней стороне бёдер, и Иллуги вздрогнул, когда пальцы Альва коснулись его возбуждённого члена. — Ты такой отзывчивый, — Флинс сжал его, и капитан вцепился в мох, чтобы не закричать.  — Замолчи, — прохрипел Иллуги, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Не хочу, — Флинс наклонился, лизнул головку, и капитан выгнулся дугой. — Я хочу, чтобы ты слышал. Хочу, чтобы ты знал. Твоё тело — это произведение искусства. И я собираюсь наслаждаться им до тех пор, пока ты не забудешь своё имя. Он взял его в рот — глубоко, умело, и Иллуги забыл, как дышать. Флинс работал языком, губами, и каждое движение было идеальным — ни спешки, ни неловкости. Он знал, когда нужно ускориться, а когда замереть, когда добавить давление, а когда — лёгкое прикосновение зубов. Капитан сжимал мох в кулаках, пытаясь не кончить слишком быстро, но Флинс, словно чувствуя это, отстранился в последний момент. — Нет, — выдохнул он, поднимаясь. — Не сейчас. Не так. Он навис над Иллуги, и в его глазах горел огонь — древний, терпеливый, но нетерпеливый одновременно. — Я хочу быть в тебе, — сказал он прямо. — Я хочу чувствовать тебя изнутри. Каждое твоё движение, каждый вздох. — Тогда сделай это, — прошептал Иллуги, обхватывая его ногами за талию. Флинс усмехнулся — и его пальцы, всё ещё холодные, скользнули ниже, нашли вход. Иллуги дёрнулся, но Альв уже ввёл один палец — медленно, осторожно, но без колебаний. — Расслабься, — его голос звучал как приказ, но в нём была и просьба. — Я знаю, что делаю. Доверься мне. И Иллуги доверился. Он заставил себя расслабиться, позволил Флинсу раскрывать его, готовить — спокойно, методично, не пропуская ни одной чувствительной точки. Второй палец вошёл легче, третий — почти без сопротивления. И всё это время Флинс говорил — о том, как красиво тело Иллуги в этом состоянии, как оно открывается ему, как хрупкие кости таза выделяются под кожей, как он может представить, каким будет ощущаться внутри. — Ты готов, — сказал он наконец, убирая пальцы. Иллуги почувствовал, как к горлу подступает ком — от нетерпения, от желания, от того, как много значил для него этот момент. Флинс навис над ним, и в его руке — длинный, идеальный — был его член. Он направил его к входу, посмотрел Иллуги в глаза. — Смотри на меня, — повторил он. — Не отводи взгляд. И вошёл. Медленно. Невероятно медленно. Иллуги чувствовал каждую миллиметровую долю этого движения — как наполняется, как растягивается, как внутри всё горит от этого ледяного жара. Он вцепился в плечи Флинса, не в силах выдохнуть. — Ты принимаешь меня, — прошептал Альв, замирая, когда вошёл до конца. — Вся твоя хрупкость — и ты принимаешь меня так легко. Он начал двигаться — плавно, глубоко, и Иллуги потерял нить реальности. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в кончиках пальцев, в самом центре его существа. Флинс двигался идеально — менял угол, ритм, глубину, заставляя капитана кричать, извиваться, царапать его спину. — Ты всегда принадлежал мне, — выдохнул Флинс, наклоняясь, чтобы поцеловать выступающую ключицу. — Я знал это за тысячи лет до твоего рождения, а теперь знаешь и ты. Он ускорился, и Иллуги сорвал голос, когда Альв попал в нужную точку. — Здесь? — Флинс ударил снова, точно в то же место. — Здесь у тебя всё внутри сжимается? — Да, — прохрипел Иллуги, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Пожалуйста… — Чего ты хочешь? — Флинс замедлился, заставляя его ждать. — Скажи. — Сильнее, — выдохнул капитан, вжимаясь пятками в его бёдра. — Быстрее. Я хочу… — Что ты хочешь? — Флинс наклонился, кусая его за нижнюю губу. — Хочу кончить, — признался Иллуги, чувствуя, как стыд сгорает в этом огне. — Хочу, чтобы ты… — Всё будет, — пообещал Флинс, выпрямляясь. — Но сначала я хочу насладиться видом. Он схватил Иллуги за бёдра — тонкие, хрупкие бёдра, которые его пальцы почти смыкались — и приподнял их, меняя угол. И в этом положении капитан был полностью открыт, полностью уязвим, и Флинс смотрел на него — на то, как его член входит в это узкое, худое тело, как натягивается кожа на животе, как перекатываются мышцы при каждом движении. — Боги, — прошептал он, начиная двигаться быстрее. — Ты даже не представляешь, как это выглядит. Как ты прекрасен в своей уязвимости. Как я хочу наполнить тебя собой, чтобы ты ушёл отсюда с моим запахом на коже, с моей сутью внутри. Он говорил — и каждое слово было как удар, как ласка. Иллуги чувствовал, как нарастает напряжение, как всё внутри сжимается, как мир сужается до этого лица — хищного, прекрасного, такого сосредоточенного на его удовольствии. — Кончай, — приказал Флинс, и его рука сжала член капитана. — Кончай для меня. Иллуги кончил — с криком, выгнувшись, вцепившись в мох, чувствуя, как мир взрывается светом. И в этот же момент Флинс вошёл в него последний, самый глубокий раз, замер, и Иллуги почувствовал, как тепло разливается внутри — чужое, древнее, долгожданное. Они замерли. Флинс упал на него, не выходя, и Иллуги обхватил его руками, чувствуя, как тяжело и часто бьётся его сердце — слишком часто для Альва, слишком по-человечески. — Ты солгал, — прошептал капитан, когда смог говорить. — О чём? — Голос Флинса был глухим, довольным. — Что ты не делал этого сотни лет. Ты слишком хорошо… всё это умеешь. Флинс поднял голову, и в его глазах плясали огоньки. — Я сказал, что не делал этого сотни лет, — он коснулся губами губ Иллуги. — Я не говорил, что забыл, как. — Ты хитрый, — выдохнул Иллуги, чувствуя, как внутри него Флинс снова начинает двигаться — медленно, лениво, как сытый зверь. — Я древний, — поправил Альв. — И терпеливый. И теперь, когда я тебя нашёл… Он замолчал, вглядываясь в лицо капитана. — Что? — спросил Иллуги, зарываясь пальцами в его волосы. — Я больше не собираюсь ждать, — сказал Флинс, и в его голосе была сталь. — Ты мой. До последней клетки. — Это угроза? — усмехнулся Иллуги. — Это обещание, — ответил Флинс, начиная новый, более быстрый ритм. — И я всегда выполняю обещания. Лес затих, внимая их дыханию, их стонам, их шёпоту. А где-то далеко ждала база, и приказы, и мир, в котором люди боялись леса. Но сейчас существовали только они — древний и хрупкий, опытный и жадный, сплетённые в одно целое, в одной древней, как этот лес, игре.