Истина в прикосновениях

На шестом курсе Хогвартса было много странных вещей. Зелья, которые взрывались не по инструкции, привидения, которые забывали, чей сегодня день рождения, и крики профессора Снейпа, эхом разносившиеся по подземельям. Но, пожалуй, самой странной вещью, которую замечали студенты, была дружба Скотта Маккола и Стайлза Стилински. Слизеринец Скотт и гриффиндорец Стайлз. Это было настолько неправильно, что даже Драко Малфой как-то раз забыл съязвить, только молча проводив их взглядом в Большом зале. Как змея и барсук могли дружить? Как медлительная, спокойная натура и вечно кипящий вулкан могли находиться рядом дольше пяти минут? Скотт был тихим, медлительным и спокойным. Он говорил редко, двигался плавно, словно экономил каждую каплю энергии. Учёба давалась ему тяжело: профессор Флитвик как-то сказал, что Скотт «обладает душой, полной света, но головой, полной тумана». Он был честным, преданным и… простым. Не глупым, нет. Просто его мысли текли как тягучий мед, и ему требовалось время, чтобы дойти до истины. Он никогда не был инициатором разговора, но если уж говорил, то все замолкали, потому что в его словах чувствовалась такая весомая правда, что спорить было невозможно. Стайлз же был полной противоположностью. Он был когтем, которого по ошибке распределили в Гриффиндор — так шутили некоторые. Его рот никогда не закрывался. Его мозг работал на запредельной скорости: он выдавал по три теории за минуту, жестикулировал так, что ронял чернильницы, и вечно куда-то бежал, спотыкаясь о собственные ноги. Он мог говорить часами, перескакивая с темы на тему, и только Скотт каким-то чудом умудрялся следить за нитью его мыслей. Им было по шестнадцать. И они были друзьями уже три года. Никто не знал, как и почему. Они просто сидели вдвоем в гостиной Слизерина (куда Стайлз получил негласный пропуск после того, как спас от отчисления одного из слизеринцев, хотя сам до сих пор не понимал, как это вышло), списывали друг у друга (Скотт списывал у Стайлза Трансфигурацию, Стайлз у Скотта — Зелья, где у того получалось интуитивно), и делили одну плитку шоколада на двоих. Но если бы кто-то спросил Стайлза, что он чувствует к своему другу, он бы замялся, покраснел и начал бы говорить так быстро, что никто бы ничего не понял. Потому что где-то на четвертом курсе, наблюдая, как Скотт спас маленького первокурсника-хаффлпаффца от Пибоди, Стайлз осознал страшную вещь. Он влюбился. Влюбился в его медленную улыбку, в то, как Скотт поправлял очки, когда волновался, в его сильные, но такие осторожные руки. Но Стайлз был реалистом. Скотт был красивым, спокойным слизеринцем. Он мог иметь любого. К тому же, они были парнями. И, конечно, Скотт не мог испытывать ничего подобного к вечно болтающему, несуразному гриффиндорцу. Такие, как Скотт, влюбляются в элегантных чистокровных красавцев, а не в кучу веснушек и родинок. Скотт же думал иначе. Каждый раз, когда Стайлз поправлял ему мантию или беззлобно смеялся над его ошибками в эссе по Истории магии, у Скотта перехватывало дыхание. Ему нравилось, как Стайлз пахнет — бумагой, корицей и чем-то солнечным. Нравилось, как тот жестикулирует. Скотт не был глуп, он был… осторожен. И он тоже был уверен, что взаимности нет. Кому понравится такой, как он — медлительный и не блещущий умом? Стайлзу нужен был кто-то, кто мог бы поспорить с ним, поддержать бесконечный поток его теорий, а Скотт просто сидел и слушал, глупо улыбаясь. Их чувства росли в тишине, как корни деревьев под землей: незаметно, но неумолимо. *** Это случилось в пятницу вечером. Вся школа готовилась к завтрашнему матчу по квиддичу, и коридоры гудели от возбужденных голосов, но в гостиной Слизерина было тихо. Большинство слизеринцев собрались в Большом зале, обсуждая стратегию, или разошлись по спальням. Только в углу, у камина, на низком диване из зеленого бархата сидели двое. Скотт и Стайлз. Стайлз, как обычно, что-то увлеченно рассказывал, развалившись на диване так, что его ноги свешивались через подлокотник, а голова лежала на коленях у Скотта. В его руках был учебник по Зельям, но он даже не смотрел в него, увлеченно жестикулируя свободной рукой. — …и я ему говорю: «Профессор Снейп, если вы хотите, чтобы мое зелье не взрывалось, может быть, не надо дышать мне в котел с таким презрением? Потому что, знаете ли, ингредиенты очень чувствительны к негативной энергии!» — Стайлз захихикал, запрокидывая голову, чтобы посмотреть на Скотта. — Ты представляешь его лицо? Он побелел! Ну, белее обычного. Я думал, он сейчас снимет с меня десять очков, но он просто… развернулся и ушел. Ушел, Скотт! Я его победил! Скотт слушал, перебирая пальцами каштановые кудри Стайлза. Это стало их привычкой: Стайлз говорил, а Скотт молчал и гладил его по волосам. Иногда Скотт думал, что Стайлзу не нужен был собеседник, ему нужна была аудитория. И Скотт был счастлив быть этой аудиторией, потому что мог смотреть на него часами. — Ты гений, — тихо сказал Скотт, и в его голосе не было иронии. Стайлз на секунду замер, смущенно улыбнувшись, а потом быстро отвел взгляд. — Ну, не то чтобы гений… просто… Снейп меня бесит. Ладно, не будем о нем. — Он сел, поправил мантию и посмотрел на учебник, который лежал на столе. — Слушай, а ты подготовился к Защите? Я слышал, Снейп хочет устроить нам проверочную по этим новым заклинаниям. Ментальные штуки всякие. Veritas Revelio там, и всё такое. Скотт кивнул, но в голове у него уже зрела мысль. Она пришла внезапно, как это иногда бывало: медленно, но неумолимо. Veritas Revelio. Заклинание правды. Он смотрел на Стайлза, который уже снова что-то говорил — теперь о том, что у Филча появилась новая кошка, и она похожа на дементора, — и чувствовал, как в груди разрастается странное, горячее чувство. Три года он хранил свои чувства в тайне. Три года он слушал, как Стайлз тараторит о ком-то, о чем-то, но никогда — о нем. О них. И каждый раз, когда Скотт открывал рот, чтобы признаться, его голос застревал в горле, потому что слова были слишком тяжелыми, слишком окончательными. А если Стайлз не ответит? Если рассмеется? Если решит, что это шутка? Но сейчас… сейчас у него был шанс. Маленький, почти грязный, но шанс. — Стайлз, — прервал он его на полуслове. Стайлз замолчал, удивленно моргнув. Скотт редко перебивал. Если уж он начинал говорить, значит, это было что-то важное. — Да? — спросил Стайлз, поворачиваясь к нему всем телом. Его глаза — большие, карие, с золотистыми искорками от камина — смотрели с любопытством и доверием. Скотт полез в карман мантии и достал палочку. Стайлз проследил за движением и нахмурился. — Эй, чувак, ты чего? У нас же нет урока. Мы отдыхаем. Давай без магии, а? Я еще не отошел после того, как ты в прошлый раз случайно превратил мою сову в хрустальную вазу. Она до сих пор на меня косо смотрит. — Я хочу попробовать кое-что, — сказал Скотт, и его голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Мы же должны были практиковаться в классе. А Снейп… ну, он не будет проверять. Стайлз закатил глаза, но улыбнулся. Он всегда позволял Скотту делать то, что тот хотел. Это было одним из миллионов маленьких проявлений их дружбы, которые Скотт хранил в сердце. — Ладно, давай. Только аккуратно, ладно? Я еще слишком молод, чтобы умереть от того, что меня превратили в жабу. Хотя, если честно, жаба — это даже лучше, чем быть мной, потому что у жаб нет экзаменов, и они не влюбля… Он осекся. Резко, словно подавился словом. Его щеки вспыхнули алым, и он отвернулся, делая вид, что поправляет воротник мантии. — В общем, давай, — пробормотал он уже тише. Скотт сжал палочку. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он знал движение: плавное, круглое, без резких рывков. В отличие от Стайлза, который во всех заклинаниях напоминал ветряную мельницу, Скотт был сама элегантность, когда дело касалось движений. Но сейчас его рука дрожала. — Скотт? — Стайлз повернулся обратно, заметив заминку. — Ты в порядке? Мы можем не надо, если… — Нет, — быстро сказал Скотт. — Всё нормально. Он глубоко вздохнул, чувствуя запах камина, старого дерева и Стайлза — корицы и бумаги. Потом поднял палочку и направил на грудь друга. — Veritas Revelio, — тихо произнес он, и его палочка описала в воздухе серебристую дугу. Вспышка мягкого, лунного света коснулась груди Стайлза. Тот дернулся, моргнул, и его глаза на секунду стали прозрачно-серыми, словно затянулись дымкой. — Ого, — выдохнул Стайлз, оглядывая себя. Он потряс головой, как собака после купания, и потер грудь рукой. — Чувствую себя… странно. Как будто у меня развязался язык. Нет, серьёзно, я сейчас могу выдать какой-нибудь страшный секрет, например, что я на прошлой неделе стащил у Пинс… — Стайлз, — Скотт перебил его, чувствуя, как в груди разливается странное тепло и решимость. Обычно он медлил, обдумывал каждое слово по минуте, но сейчас, видя перед собой расслабленное, доверчивое лицо друга, он понял, что больше не может ждать. Еще секунда — и он передумает, закопает свои чувства обратно в ту яму, где они томились годами. Он сделал глубокий вдох. Камин тихо потрескивал. Где-то за толстыми стенами подземелья слышались приглушенные голоса, но здесь, в этой зеленой полутьме, существовали только они двое. — Стайлз, — повторил он, наклоняясь ближе. Его колено коснулось колена Стайлза. — Ответь мне честно. Прямо сейчас. Без шуток, без отговорок. Стайлз замер. Его глаза, все еще слегка мутные от заклинания, расширились. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла нервной. — Эй, ты меня пугаешь. Это же просто учебное заклинание, да? Мы же просто тренируемся, да? — Что ты чувствуешь ко мне? — спросил Скотт, не отводя взгляда. В гостиной стало так тихо, что Скотт слышал, как потрескивают угли в камине. И как сбивчиво дышит Стайлз. Стайлз открыл рот. Потом закрыл. Его лицо было растерянным, почти испуганным. Он хотел сказать что-то привычное, что-то, что всегда говорил в неловких ситуациях: шутку, сарказм, поток слов, за которыми можно было спрятаться. Но Veritas Revelio уже работало, ослабляя все внутренние барьеры, срывая маски одну за другой. Шутка застряла в горле. — Я… — начал Стайлз, и его голос дрогнул. Он вцепился пальцами в край дивана, словно пытался удержаться на земле. — Скотт, это не смешно. Сними заклинание. — Нет, — твердо сказал Скотт. — Ответь. Стайлз посмотрел на него. В его глазах плескалась паника, но заклинание уже взяло свое, расплетая язык, развязывая узлы, которые он так долго затягивал. — Я люблю тебя, — выпалил он, и слова прозвучали громко в тишине подземелья. Его лицо мгновенно стало пунцовым — от шеи до корней волос. — Нет! Стоп! Это заклинание! Я не… то есть… да, я люблю тебя! Он схватился за голову, вскочил с дивана и начал ходить по комнате, жестикулируя с такой силой, что чуть не опрокинул подсвечник. — Я думал, я это скрываю! Я так старался! Два года, Скотт! Два гребаных года я пытался не смотреть на тебя слишком долго, не краснеть, когда ты улыбаешься, не писать твое имя на полях учебников, а потом зачеркивать, потому что это по-детски! Скотт сидел неподвижно, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Голова шла кругом. Стайлз продолжал метаться по комнате, и его слова лились потоком, который уже невозможно было остановить. — Твоя улыбка! — кричал Стайлз, разворачиваясь к нему. — Когда ты поправляешь очки, это убивает меня наповал! А когда ты смотришь на меня своими этими глазами… я забываю, как дышать! Я, который никогда не замолкает, просто сижу и смотрю на тебя, как идиот! — Стайлз… — Не перебивай! — Стайлз взмахнул руками, чуть не задев люстру. — Ты невероятный! Ты самый добрый, самый красивый, самый… я представлял, как мы танцуем на Святочном балу, но ты же дружишь со мной по приколу или из жалости, потому что я постоянно несу чушь и не могу заткнуться ни на секунду, и я… Он остановился посреди комнаты, тяжело дыша. Его глаза блестели. Он выглядел разбитым, вывернутым наизнанку, и Скотт почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. — Я думал, это не взаимно, — прошептал Стайлз, и его голос сломался. — Я думал, ты… что я недостаточно… что я слишком громкий для тебя. Скотт медленно поднялся с дивана. Его движения были плавными, как всегда, но внутри всё кипело. Он подошел к Стайлзу вплотную, взял его за плечи — крепко, почти больно, чувствуя, как тот дрожит под его пальцами. — Ты идиот, — сказал Скотт, и в его голосе не было злости. Только нежность, такая огромная, что она не помещалась в груди. — Я знаю, — выдохнул Стайлз, не поднимая глаз. — Я ужасный идиот, я… — Стайлз. Скотт поднял руку и осторожно, как будто Стайлз был сделан из тончайшего фарфора, коснулся его щеки. Пальцами стер слезинку, которая всё-таки скатилась по веснушчатой щеке. — Я тоже тебя люблю, — сказал он просто. Без пафоса, без лишних слов. Так же, как говорил всё в своей жизни: медленно, честно, навсегда. Стайлз замер. Его рот открылся, но ни одного слова не вылетело. Впервые в жизни Стайлз Стилински был полностью, абсолютно безмолвен. — Что? — выдавил он наконец. — Я люблю тебя, — повторил Скотт, и в его глазах горел отсвет камина. — Уже давно. Я просто думал… ну. Ты слишком умный для меня. Слишком быстрый. Я думал, тебе нужен кто-то, кто сможет за тобой угнаться. Стайлз издал какой-то странный звук, похожий на всхлип и смех одновременно. — Скотт, ты… ты медленный, как улитка, но ты… ты единственный, кто вообще может меня слушать больше пяти минут! Ты… — Можно я тебя поцелую? — перебил его Скотт. Стайлз снова замолчал. Его глаза были огромными, влажными, полными недоверия и надежды. — Пожалуйста, — прошептал он. Скотт наклонился. Это было неловко сначала. Он слишком сильно прижался, их носы столкнулись, а очки Скотта уехали набок. Стайлз издал приглушенный звук, похожий на писк, а потом… потом его пальцы вцепились в мантию Скотта, и он ответил. Жадно, неумело, но отчаянно, с такой силой, словно боялся, что Скотт исчезнет, если он ослабит хватку. Скотт обхватил его лицо ладонями, большими, теплыми, и углубил поцелуй, медленно, не торопясь, изучая вкус его губ. Стайлз пах корицей и слезами, и это было самое лучшее, что Скотт когда-либо пробовал. Они стояли посреди гостиной Слизерина, у камина, который отбрасывал золотистые блики на зеленый бархат диванов, и для них не существовало ничего, кроме этого момента. Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, Стайлз был красным, сбитым с толку и счастливым. — Это… это было… — начал он, и его голос сорвался на шепот. — Тебе понравилось? — спросил Скотт, поправляя очки. Стайлз посмотрел на него так, будто он только что сказал самую глупую вещь на свете. — Скотт, я только что признался тебе в любви под действием заклинания правды, а ты меня поцеловал. Это был лучший момент в моей жизни. Даже лучше, чем когда я получил письмо из Хогвартса. Скотт улыбнулся — своей медленной, солнечной улыбкой, от которой у Стайлза подкашивались колени. — Хорошо, — сказал он. — Потому что я планирую сделать это снова. И сделал. *** Следующие две недели были похожи на сон. Они не спешили, потому что Скотт не умел спешить, а Стайлз боялся спугнуть это хрупкое счастье. После того вечера в гостиной они договорились никому не рассказывать, хотя вся школа уже знала — слишком много слизеринцев видели их поцелуй через портретную дыру, и слухи разлетелись мгновенно. Но Скотта это не волновало, а Стайлз был слишком счастлив, чтобы переживать. Их отношения менялись постепенно. Теперь, когда они сидели в библиотеке, Скотт сидел ближе, чем обычно, касаясь коленом ноги Стайлза. А Стайлз, впервые в жизни, иногда замолкал. Не потому, что ему нечего было сказать, а потому, что он просто смотрел, как Скотт переворачивает страницы, и в голове становилось тихо и хорошо. Он ловил себя на том, что может часами сидеть и просто наблюдать за тем, как Скотт жует перо, когда думает над эссе, или как морщит лоб, пытаясь вспомнить формулу зелья. — Можно я прикоснусь к твоему лицу? — спросил как-то Скотт, когда они сидели в пустом классе на седьмом этаже, куда нашли лазейку. Это стало их местом — Выручай-комната, которую они превратили в уютное убежище: старые подушки, пледы и мерцающие свечи. — Ты спрашиваешь? — фыркнул Стайлз, сидя на подоконнике. — Мы уже целовались на глазах у половины Слизерина, а ты спрашиваешь про лицо? Скотт мягко улыбнулся. Он подошел вплотную и осторожно, словно Стайлз был сделан из тонкого фарфора, провел пальцами по его щеке, по веснушкам, по губам, которые тут же приоткрылись от неожиданности. — Ты очень красивый, — сказал Скотт тихо. — Я всегда так думал. Еще с третьего курса. Помнишь, ты тогда упал с метлы на Зельях, и у тебя всё лицо было в саже, но ты смеялся. Я тогда подумал: он самый красивый человек, которого я видел. Стайлз шумно выдохнул. От таких медленных, обдуманных слов Скотта у него всегда подкашивались колени. Он никогда не мог привыкнуть к тому, как Скотт говорит о нем — без спешки, без иронии, просто выкладывая правду, как она есть. — Ты невыносим, — прошептал Стайлз, притягивая его за шарф. — Это незаконно — так говорить. Их поцелуи стали глубже. Скотт обхватил его лицо ладонями, а Стайлз запустил руки в его густые, жесткие волосы, которые всегда были немного влажными после душа. Скотт пах деревом и чем-то горьковатым, и Стайлз хотел тонуть в этом запахе вечно. В тот вечер случился первый серьезный разговор. Они сидели на полу в Выручай-комнате, завернувшись в один большой плед. Стайлз, как обычно, говорил, но потом замолчал, глядя на свои руки. — Я боялся, — признался Скотт, нарушая тишину. Он сидел напротив Стайлза, скрестив ноги, и смотрел на него серьезно. — Я думал, ты считаешь меня… ну. Глупым. Что я слишком медленный для тебя. Что тебе будет скучно со мной. Стайлз так резко поднял голову, что хрустнула шея. — Что? Скотт, нет! — Он подался вперед и схватил его за руки, сжимая так сильно, как только мог. — Ты не глупый! Ты… ты как… как скала. Ты обдумываешь всё. Ты никогда не говоришь лишнего. А я — ураган, который ломает всё на своем пути. Если бы не ты, я бы давно уже сгорел от того, что несусь со скоростью света и не знаю, куда приземлиться. Скотт покраснел. Даже шея покрылась пятнами, и Стайлз улыбнулся, увидев это. — Правда? — переспросил Скотт, и в его голосе сквозила такая надежда, что у Стайлза сжалось сердце. — Правда, — твердо сказал Стайлз. — Ты мой якорь, Скотт. Ты — самое лучшее, что было в моей жизни. И я обещаю, я больше никогда не буду называть тебя «танком». Ладно, буду. Но только ласково. Скотт рассмеялся — тем низким, грудным смехом, от которого у Стайлза подпрыгивало сердце. Он наклонился и поцеловал Стайлза в лоб, долго и нежно. — Ты тоже мой якорь, — сказал он. — Ты учишь меня не бояться говорить. Даже если я говорю медленно. Стайлз уткнулся носом ему в плечо, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. — Мы странная пара, — пробормотал он. — Самая странная в Хогвартсе, — согласился Скотт, обнимая его. *** Прошел месяц. Их отношения перешли ту грань, когда слова стали излишними. Они всё так же сидели в библиотеке, списывали друг у друга и спорили о том, чей факультет лучше (Скотт утверждал, что Слизерин, Стайлз — что Гриффиндор, и оба в глубине души считали, что правы оба). Но между ними появилось что-то новое: прикосновения, которые длились дольше, чем нужно; взгляды, которые говорили больше, чем слова; напряжение, которое росло с каждым днем. Это случилось в субботу вечером, когда вся школа была на ужине, а они, притворившись больными, остались в Выручай-комнате. Комната на этот раз выглядела как спальня: камин, огромная кровать с балдахином из темно-зеленого бархата и мягкий ковер, заглушающий шаги. Стайлз подозревал, что комната подстроилась под их общие желания, и от этого ему становилось одновременно неловко и… нет, неловко было только в первую секунду. Стайлз нервничал. Это было видно по тому, как он перебирал пальцами край своей мантии, кусал губы и тараторил, не давая себе ни секунды на передышку: — Это, наверное, глупо, да? Я несу какую-то чушь. Ты хочешь есть? Я могу сходить на кухню, эльфы там… или нет, мы же закрылись… Слушай, если тебе неудобно, мы можем просто… мы не обязаны… я имею в виду, я не хочу, чтобы ты думал, что я… что я ожидаю… — Стайлз, — Скотт подошел к нему и взял за руки. Его ладони были большими и теплыми, и они накрыли пальцы Стайлза целиком, останавливая их бесконечное движение. — Дыши. Стайлз сделал вдох. Скотт сделал вдох вместе с ним. — Выдохни, — сказал Скотт. Стайлз выдохнул. — Я не тороплюсь, — сказал Скотт, глядя ему прямо в глаза. В отблесках камина его глаза казались почти черными, но в них было столько спокойствия и уверенности, что Стайлз почувствовал, как напряжение начинает отпускать. — Мы будем делать только то, что ты хочешь. Только то, к чему ты готов. Ты мне веришь? — Верю, — выдохнул Стайлз, и его плечи опустились. Скотт медленно улыбнулся и отпустил его руки, только чтобы подойти еще ближе. Он поднял руку и осторожно коснулся щеки Стайлза, большим пальцем проводя по скуле. — Ты дрожишь, — прошептал он. — Это от холода, — тут же соврал Стайлз, но его голос сел, и Скотт усмехнулся, зная, что в комнате тепло, как в летний день. Он начал медленно. Очень медленно. Даже для него. Сначала он расстегнул пуговицы на его школьной рубашке — одну за другой, и каждое движение сопровождалось поцелуем. Лоб, щека, уголок губ, подбородок. Он касался губами ключиц, когда рубашка открывала их, и Стайлз вздрагивал, потому что кожа там была слишком чувствительной, слишком живой. — Скотт… — выдохнул Стайлз, и это прозвучало скорее как мольба. — Тише, — прошептал Скотт, стягивая рубашку с его плеч и позволяя ей упасть на пол. — Я хочу запомнить каждую секунду. Он целовал каждую веснушку, которую находил. На плечах, на груди, на ребрах. Стайлз вцепился в его плечи, чувствуя, как пальцы немеют от напряжения, но это было хорошее напряжение, то, которое хотелось растянуть на вечность. — Ты красивый, — снова повторил Скотт, и в его голосе было столько благоговения, что у Стайлза защипало в глазах. — Скотт, если ты сейчас расплачусь, это будет очень неловко, — прохрипел Стайлз, пытаясь улыбнуться, но его губы дрожали. Скотт прижал его к себе, позволяя почувствовать свое тепло. Он гладил его по спине широкими, успокаивающими движениями, и Стайлз чувствовал, как его сердце постепенно выравнивает ритм, подстраиваясь под сердце Скотта. — Я тебя люблю, — сказал Скотт просто. Без пафоса, без лишних слов. Так же, как в тот вечер в гостиной Слизерина. Но сейчас это прозвучало иначе — глубже, взрослее. — Я тоже тебя люблю, — ответил Стайлз, уткнувшись носом ему в плечо. — Ты даже не представляешь, как сильно. Они переместились на кровать, и всё продолжалось в том же темпе: медленно, нежно, с бесконечными остановками, чтобы посмотреть друг на друга, чтобы убедиться, что всё в порядке. Скотт то и дело останавливался, проверяя взглядом: «Ты как?», и Стайлз кивал, притягивая его ближе, потому что слова были ему больше не нужны. Скотт целовал его запястья, внутреннюю сторону локтей, ладони. Он изучал каждый сантиметр его тела с терпением археолога, раскапывающего сокровище. И Стайлз, забыв о своей привычке болтать, молчал, потому что слов не было. Только ощущения: тепло, доверие, его пальцы, сплетенные с пальцами Скотта над подушкой. — Не отпускай, — прошептал Стайлз, когда накатила волна сладкой истомы, и его голос сорвался. — Никогда, — пообещал Скотт, сжимая его руку крепче. После они лежали в тишине, нарушаемой только треском дров в камине. Стайлз лежал головой на груди Скотта, слушая размеренный стук его сердца. Скотт перебирал его каштановые кудри, распутывая узлы, которые накрутились за день. Плед укрывал их обоих, и в комнате было тепло, уютно и безопасно. — Знаешь, — начал Стайлз сонным голосом, и его веки тяжелели. — Я всё думаю. Снейп нам за тот урок всё-таки поставил «неуд». Потому что я так и не применил Veritas Revelio на тебе. Сказал, что мы нарушили методичку. — Хочешь применить сейчас? — спросил Скотт, и в его голосе слышалась улыбка. — Нет, — Стайлз приподнялся и посмотрел на него. В карих глазах плясали золотые искорки от камина. — Я тебе и так верю. Мне больше не нужно заклинание, чтобы говорить правду. Я люблю тебя. Скотт улыбнулся своей медленной, солнечной улыбкой и поцеловал его в лоб. — А я не хочу, — сказал он. — Потому что ты и так не умеешь врать. Особенно когда говоришь, что не пялишься на мою задницу. Стайлз замер, покраснел и ткнулся лицом в грудь Скотта, чтобы скрыть смущение. — Это была один раз! — пробормотал он. — Три раза. На этой неделе, — поправил его Скотт. — Ты ведешь счет?! — Я всё помню, — сказал Скотт. — Я же медленный. У меня хорошая память. Стайлз рассмеялся — громко, свободно, запрокидывая голову, и в этом смехе было столько счастья, что Скотт почувствовал, как у него самого перехватывает дыхание. — Я люблю тебя, — снова сказал Стайлз, уже серьезно. — Ты знаешь это, да? — Знаю, — ответил Скотт, обнимая его крепче. — Я тоже. Они лежали в тишине, слушая, как потрескивает камин, и смотрели, как тени танцуют на потолке. Впервые за долгое время они оба спали спокойно, без снов, убаюканные тишиной и пониманием, что правда, которую они так долго скрывали, наконец сделала их свободными. *** Утром их разбудила сова, которая постучала клювом в окно Выручай-комнаты. Это была сова Макгонагалл с требованием явиться в кабинет директора и объяснить, почему они отсутствовали на ужине и на завтраке. — Ну вот, — простонал Стайлз, выбираясь из объятий Скотта. — Нас отчислят. Я не доживу до выпускного. — Не отчислят, — спокойно сказал Скотт, натягивая рубашку. Он посмотрел на Стайлза, на его взлохмаченные волосы, на следы от поцелуев на шее, и улыбнулся. — Стоило того. Стайлз покраснел и бросил в него подушку. — Ты невыносим, Маккол. — Знаю, — сказал Скотт, ловя подушку. — Но ты меня любишь. — Это единственная причина, по которой ты еще жив, — проворчал Стайлз, но, когда Скотт протянул ему руку, чтобы помочь встать, взял её без колебаний. Они вышли из Выручай-комнаты, и коридор был пуст. Скотт сжал его пальцы, и Стайлз сжал в ответ. — Слушай, — сказал Стайлз, когда они шли к кабинету директора. — Ты когда-нибудь задумывался, что Снейп специально дал нам это задание? Может, он всё знал? Скотт задумался. Это заняло у него около минуты. — Думаю, да, — сказал он наконец. — Иногда мне кажется, что он видит больше, чем говорит. — Жуткий тип, — фыркнул Стайлз. — Но мы должны его поблагодарить, — добавил Скотт. Стайлз остановился, повернулся к нему и посмотрел серьезно. — Скотт, если ты когда-нибудь скажешь Снейпу «спасибо» за то, что он научил нас заклинанию правды, я притворюсь, что не знаю тебя. Скотт рассмеялся и поцеловал его в макушку. — Не скажу. Обещаю. — Точно? — Честное слово слизеринца. Стайлз фыркнул, но улыбнулся, и они пошли дальше, рука об руку, по пустому коридору Хогвартса, туда, где их ждали неприятности, выговоры и, возможно, отработки. Но это было неважно. Потому что у них была правда. И друг у друга.