У взгляда больше слов

Ничего. Вокруг них было абсолютное белое ничего. Ни звука, ни трассы, ни боксов. Пустота не была гнетущей, а тишина неловкой. Наоборот, ничего давало больше возможностей этим двоим. Никто не пытался их оторвать друг от друга, смерть не преследовала за каждым крутым поворотом и даже время не торопилось, потому что здесь гонщики сами им управляли. Вокруг ничего, а у них всё. Весь мир. Карии глаза так долго не видели этих зеленых, меланхоличных и глубоких родных глаз. Не видели этого искривлённого носа, тонких губ и ярко выраженных морщинок на лице. Взгляд знал их наизусть, каждую точку на коже, каждую складку. Знал и все тело. Любовь и еще сотни приятных чувств распирали обладателя карих глаз. Он старался передать их всех, пропитать и объект обожания такими же чувствами. И так увлекся этим, что далеко не сразу осмелился взять за руку своего ненаглядного зеленоглазого. А тот был и не против. Старость исчезла, уступила место тому внешнему виду, который хотел видеть кареглазый. Даже такой могущественной вещи как старение пришлось повиноваться этому эгоисту. А в прочем, обладатель зеленых глаз был и не против. Опять. Его рука, тонкая, мозолистая будто только что сжимала руль, покоилась в такой же мозолистой, в местах без верхнего слоя кожи, но крепкой руке. Их пальцы медленно стали сплетаться. Но фигуры по-прежнему продолжили смотреть друг на друга, не отрывая очей. Первым, не разрывая тишину вопрос задал 3 кратный. Его глаза опустились, поднялись снова, голова наклонилась в бок и густые брови дернулись наверх. Это был вопрос о состоянии гонщика напротив. 4 кратный приулыбнулся, поджимая губы и дергая плечами. Короткий ответ о том, что все потихоньку. Пухлые губы растянулись в легкой и нежной улыбке. Бразилец дернул за руку и сделал шаг назад, поворачиваясь. Ему повиновались, зашагали за ним, наблюдая, как абсолютное ничто превращается в пустой вечерний Париж. Только он им и нужен был, поделенный на половину, покорный и тихий. Глаз бразилец не отрывал. А француз чувствовал что за ним наблюдают, очерчивают профиль и смотрел на того в ответ, не поворачивая головы, лишь вспоминая этот взгляд перед собой в голове. Живой и задорный. Но сейчас он мертв. Город вдали стал демонстрировать знакомое здание. До боли знакомое, любимое картингистами, фанатами формулы и самими гонщиками. Дворец спорта, Берси. Чем ближе он был, тем громче становился шум картов, голосов, смеха и… музыки? Нежная, ненавязчивая, но перекрывающая весь шум и звучащая прям в голове. Ласковый вальс заставлял двигаться, взяться за руки крепче и приобнять друг друга что бы закружится в танце. Вокруг никого не было, был только шум, дворец и мелодия. Они снова видели только друг друга, смотрели в глаза без отрыва. Эмоции в карих глазах не успокаивались, они только больше и больше пропитывались теми чувствами, что были почти непозволительны в том мире, в котором они жили. Сейчас того мира нет, есть они, есть их новый мир. Однако, зеленая тоска, боль и печаль в глазах напротив никуда не делись. Прост не мог смотреть на друга по другому, даже спустя 30 с лишним лет. От этого Сенне в итоге стало плохо. Рука сжалась на худой талии, прижала тело к себе, а большой нос уткнулся в шею. Он мелко дрожал, беззвучно всхлипывал, понимая какие то важные для себя вещи, либо надумывая их. Например, что даже их мир не даст им счастья. Или это не надумано? Взаимностью ему не ответили. не прижали и не уткнулись в веснушчатое плечо, что было вполне не удивительно. Лишь вальс продолжался, заменяя этим необходимые объятия. Не помогало. Музыку заглушили беззвучные рыдания и она исчезла вместе с Берси. Париж стал Монако. Предрассветный пляж района Монте-Карло, если быть точнее. Вальс остановился и только тогда тонкие руки французского гонщика на легли на широкую спину, не сжимая, а лишь очень аккуратно поглаживая. Морской бриз погружал в спокойствие, которого так не хватало в данный момент. Этой атмосферы хватило что бы тело перестало подрагивать. Но голову Сенна так и не поднял. Не было сил. Да и торопить его не хотели. У них было время. В этом мире, в их мире. Так мужчины и простояли, не считая часы, не говоря, не смотря друг на друга. Ровно до тех пор, пока окружающий их мир не изменился и снова не окружил их шумом. Эти ревы моторов гонщики слышали сотни раз, трассы знали наизусть, у каждого болида могли сказать название модели. Но именно эта трасса сейчас вызвала и ужас и восторг и ностальгию одновременно, заставляя обернуться в сторону старта. Судзука. День. Слезы на глазах да Силвы исчезли мгновенно, тоска сменилась адреналином, радостью от возможности посоревноваться, даже если у них не было машин. На что им ноги? Бегать они оба любили. Мари Паскаля снова дернули за руку, уводя к линии старта. А тот снова был и не против. Что им мешало? В одну секунду они в голове представили взмах флага и рванули, преследуемые звуком моторов. Этих двоих тоже в целом можно сравнить с машинами. Входя в тот поворот, больной и манящий, Прост вдруг ощутил неприятный толчок в бок и не успел устоять, падая на гравий. Больно не было, было от чего-то смешно. 1990 год. Смех это вызвало и у причины падения. Айртон беззвучно расхохотался, склоняя голову и нависая над Аленом. Тот хихикал в ответ, прикрывая рот рукой. Свое соревнование они не продолжили. А заново подняли глаза друг на друга, улыбаясь и пытаясь отдышаться. Тишина. Ален вздохнул. Он вдруг понял, что сейчас будет. Знал и ответил на это признание в чувствах. Вальс вернулся, но танцевали уже губы. Долго, съедая друг друга, восполняя танец, незаконченный в Берси. Их день прошел в поцелуях и диалоге через них. Танец передал все, что они хотели друг другу сказать, но не стали лишать тишину святой целомудренности. И закончили только когда стало темнеть. Вечером Японию заменили. Алое солнце, погружаясь за горизонт, красило Сан-Паулу как хотело, использовало всю свою палитру на которое было способно. Ален поднялся первый. После долгого «диалога» он чувствовал себя слегка сонным. Жмурился от слепящего света, закрывал глаза руками, тер и после, отряхивался от пыли японской трассы. Только потом он смог посмотреть на солнце. Нет, не то что на небе, а то, что стояло рядом и счастливо лыбилось. Айртон снова нежно взял свою луну за руку и потянул на себя. Луна подчинилась. Они говорили опять, поглаживая друг друга по тыльной стороне ладони и не произнося ни слова, понимая друг друга и в тишине. Ну, или пытаясь друг друга понять. Солнце зашло за горизонт окончательно, а второе подошло к дому и замедлило шаг. Айртон остановился на крыльце и вдруг понял что руки в руке то нет! Продолжение его тела, которым уже стал для него возлюбленный не было. Ален остановился за пару шагов до крыльца. К нему повернулись с воплощающим и даже испуганным взглядом. Прост не посмотрел в ответ, отвернулся и ненадолго замер, осматривая город, оставшийся позади. В который раз ему пришло осознание, что сколько бы он не отворачивался, не сомневался, не обнимал в ответ, он возвращает глаза на место. Зеленые глаза постепенно, за время прогулки потеряли свою вселенскую тоску, что была на протяжении всей жизни гонщика, наверное кроме тех моментов, когда зелень смотрела на брата. Но вне жизни его нет, есть замена и уже, смотря на нее, постепенно исчезала глубокая печаль. Ален повернулся как и всегда, тонкие губы растянулись в кривой улыбке и ноги сами понеслись навстречу к кареглазому эгоисту, а руки вцепились так же крепко, как и тот во время рыданий. Они вернулись друг к другу как и возвращались всегда, даже будучи раненными, в печали или тревоге. Сейчас же мир не позволил ни одному их этих не самых приятных состояний окутать своих богов. Вне реальности, вне жизни они позволили друг другу жить по новому.