Я тебя прощаю...

Я захожу к тебе в камеру; ты, как и все предыдущие наши немногочисленные встречи, сидишь на полу, но не пишешь что-то на своих бесконечных листочках, а будто ждёшь. Просто обхватил колени руками и напряжённо вглядываешься в дверной проём. Потом видишь меня, и лицо неожиданно становится спокойным, губы даже совсем чуть-чуть трогает улыбка. Я даже застываю на месте, окидываю тебя взглядом. Стены и пол камеры — всё такие же отвратительные: в пятнах, потёках, грязи, бесконечных безумных рисунках и надписях. А ты — нет. Даже больничная рубашка на тебе удивительно белая. Контраст настолько сильный, что в скудном свете из узких окон ты почти светишься.  И лицо… лицо у тебя чистое. Ни одной жуткой раны, что я оставил тебе. Глаза ясные, голубые, и в них столько покоя… — Игорь… — всё та же особая манера произносить моё имя. Как-то по-особому он умел его произносить. С каким-то… уважением, что ли? Как когда мы только познакомились. Потом моё имя он чаще произносил в страхе или мольбе. Сейчас звучало приятнее, чем в те разы. Скорее как приветствие. — Ты хотел поговорить? — Я…  И здесь я потерялся, потому что не знаю зачем пришёл, как здесь оказался — тоже не знаю.  — Да… да, наверное, поговорить… Сергей кивнул, снова мягко улыбнулся и приглашающим жестом указал на пол напротив себя. Я на долю секунды помедлил, потом всё же уселся, листочки рядом со мной тихо зашуршали. А вот слова в горле застряли, мысли застыли как желе, я будто вовсе в то мгновения думать разучился. — Игорь… к сожалению, у нас очень мало времени… — сказал будто извиняясь. — Санитары придут? — Нет, никто не придёт… но времени мало… Я интуитивно понимал, что это значит, но эта очевидная мысль уворачивалась, словно юркая рыбка из рук. Переспрашивать я не решался. Понимал просто, что он прав. Надо было… надо было сказать. И пока я собирал свои разваливающиеся мысли, он сидел и спокойно смотрел на меня, иногда опускал взгляд, будто стараясь не сбивать. — Сергей… кхм, ты… Серёг… в общем… — грудь так стиснуло, что не то что говорить — дышать стало трудно. Я нервно потёр затылок, избегая смотреть на Разумовского. — Ты… ты прости меня. Я… я всё не так сделал. Мне… мне очень жаль, что всё так вышло.  Я даже не понимал до конца, о чём именно говорю. Что «вышло»? Что он в дурке оказался? Но вина таким шипованным комом разрасталась в груди, что становилось физически очень больно. — Послушай, — он обратился мягко, снова слишком размеренно и спокойно для себя. — Не вини во всём себя, Игорь. Мы с тобой в чём-то похожи, если позволишь такое сравнение. В попытке помочь людям, сделать их жизнь лучше, мы совершаем грубые ошибки, за которые будем вечно себя винить. Мы пытались. Если посмотреть, у тебя действительно получилось спасти много людей. Ты, в отличие от меня, справился, мои же попытки принесли лишь горе. — Ну какую же херню ты говоришь! — Здесь я не мог не возмутиться. Я его перебил, а он посмотрел на меня с таким искренним удивлением. — Ты ведь стольким детям помог, бездомным, гранты всякие молодёжные спонсировал. И всё своими мозгами.  Он сначала смотрел на меня, как будто даже шокированно, потом смущенно потупился, хмыкнул. За чёлкой попытался скрыть влажный блеск, мелькнувший в глазах.  — Спасибо, Игорь, — заулыбался искренне, выдохнул шумно. Будто помилование получил. — Для меня это многое значит. Правда. Но… ты всё равно себя не вини. Хотя бы за это. — За что «за это»? — Я, признаться, совсем запутался. — За то, что привело тебя сюда. — Привело меня сюда? — Я повторил медленно, нахмурившись, отчаянно пытаясь сообразить, а что именно заставило меня в этот раз прийти в палату Разумовского. — Да. То, за что ты винишь себя часто. Думаешь об этом. Отпусти, Игорь. По-другому бы не получилось. Ты сделал что мог. У меня голова начинала болеть, будто я блокировал какую-то важную часть сознания, а она рвалась наружу, собираясь выдать мне вопиющую правду. — Да ты можешь прямо сказать? За что я, по-твоему, себя виню? — чувствовал себя идиотом, задавая этот вопрос. — За то что я умер, Игорь. Он сказал это спокойно, с грустной, понимающей улыбкой, будто сочувствовал мне. — Чего?.. Как умер… Мы же разговариваем с тобой. В камере что-то менялось, то ли темнее стало, то ли холоднее, то ли воздух стал заканчиваться. — Я умер, Игорь, — повторил он. — И ни в чём тебя не виню. Но знаю, что ты хочешь прощения.  — П-подожди… как… я не… — Я тебя прощаю, Игорь. И меня тоже прости, хорошо? Если сможешь. Сердце заколотилось быстро-быстро, я отчётливо ощущал, что время заканчивается, хотя мы по-прежнему сидели друг напротив друга. Я был в таком смятении, хотелось опровергать всё, но вместо этого я зачем-то схватил его за запястье. — Я… я тебя прощаю, слышишь? Давно простил. И я… Белая рубашка и бледная кожа становились всё ярче, будто кто-то выкрутил контраст. Разумовский улыбался. Широко и свободно. Никогда таким его не видел. В тот момент мир сжался, свернулся и исторг меня, выбросив в отяжелевшее тело, покрытое каплями пота, от которого уже даже простыня промокла. Я сел на постели, оказавшись в своей тёмной квартире, куда из широкого окна ночными огнями подглядывал Питер. Было тихо. Только грохот сердца в ушах. Но всё ещё отчётливо слышался тот самый голос: «Я умер, Игорь. И ни в чём тебя не виню». Холодный пот скатился по вискам, а по скулам скользила обжигающая влага.