you and me?

Девяносто первый год в России — время, когда воздух пахнет бензином, жвачкой «Турбо» и чьей-то безнадегой. В маленьком провинциальном городе, где даже вокзал выглядит так, будто его бомбили вчера, есть один микрорайон, который местные называют «Сопка». Девятиэтажки цвета грязного бетона, разбитые детские площадки, гаражи-ракушки, где по ночам варят самогон и играют в карты на раздевание. Именно здесь обитает главная местная достопримечательность — Чонин. Точнее, Ян Чонин для учителей, мамы и паспорта. Для всех остальных — просто Чоня, или «Ян», или, если повезет попасть под горячую руку, «ты, еблан». Чонину семнадцать. Рост под метр восемьдесят, плечи — будто он в прошлой жизни таскал вагоны, лицо с резкими скулами и вечно прищуренными глазами, которые смотрят на мир так, будто мир ему должен. Форма номер один: трико «Адидас» — синее, черное или бордовое, в зависимости от настроения и того, что успела постирать мать. Кроссовки «Adidas» — и точка, никаких там «Найков» или прочей буржуйской херни. На голове — то ли шапка-ушанка, то ли просто кусок меха, но носит он её даже в оттепель. Шею обматывает шарф, концы которого торчат в разные стороны как антенны. Вообще, Чонин — это явление природы, объяснить которое нельзя. Можно только наблюдать и стараться не попадаться на пути. Вот сейчас он стоит у ларька «Продукты», привалясь плечом к облезлой стене, и лениво жует жвачку. Во рту — «Стиморол», который он стащил вчера в том же ларьке, пока продавщица тетя Зина отвернулась за сигаретами. Рядом дымит его кореш, Сан, парень с простоватым лицом и наголо бритой головой. Сан — это что-то вроде тени Чонина. Без Чонина он просто пустое место, с Чониным — весомый аргумент в любой драке. — Чонь, — говорит Сан, выпуская дым в сторону мутного неба. — А слышал, сегодня в ДК Хенджин тусу мутит? — Слышал, — лениво отвечает Чонин. — И что? — Да ничё. Говорят, этот, как его, Джисон, придет. В своих обносках английских. Думаю, накостылять ему или так оставить? Чонин отрывает взгляд от проезжающей мимо «шестерки» и смотрит на Сана. Взгляд тяжелый. — А тебе он чем не угодил? — Да пидор же, — пожимает плечами Сан, будто это всё объясняет. — Ходит в этом, как его... в обтяжку. Волосы крашеные. Ещё и «Виагру» какую-то не нашу слушает. Чонин молчит. Потом сплевывает жвачку прямо на асфальт и говорит: — Пидор — это тот, кто мужику за яйца подглядывает. А этот... ну, странный. Но мужикам вроде не мешает. — Да ладно, ты чё? — удивляется Сан. — Ты ж сам говорил, что таких бить надо. — Я много чего говорил, — Чонин поправляет шапку. — Ты башкой думай, а не кулаками махай. Есть нормальные пацаны — с ними вопросы. А этот... просто дурачок. Жалко его. Сан непонимающе хлопает глазами, но спорить не решается. Чонин сегодня странный. Может, башка болит? Или дома опять скандал? А Чонин на самом деле просто устал. Устал от этой бесконечной показухи, от постоянного «ты должен», от маминых слез и отцовского ремня, который, кстати, последний раз летал по столу вчера вечером. Устал быть тем, кого все боятся. Хотя нет — это он не устал. Это единственное, что он умеет хорошо. Быть страшным. Он смотрит на дорогу и вдруг замечает фигуру, которая заставляет его внутренне напрячься, хотя внешне он даже бровью не ведет. По противоположной стороне улицы идет парень. Ростом поменьше Чонина, худой, в опрятном черном пальто, которое здесь носят разве что учителя и пенсионеры. Волосы темные, аккуратно зачесаны набок. В руках — стопка книг, перетянутая бечевкой. Походка быстрая, почти семенящая, будто он боится опоздать или боится, что его заметят. Ким Сынмин. Отличник. Троечник по жизни. Любимчик учительницы по литературе, которая называет его «мой эрудит» и ставит в пример всему классу. В то время как Чонина она же называет «безнадежным» и «испорченным материалом». Сынмин и Чонин учатся в одной школе. Даже в одном классе. Сидят через ряд. И ненавидят друг друга. Сынмин ненавидит Чонина за то, что тот пугает людей, за то, что курит в туалете, за то, что сорвал урок биологии, когда запустил в потолок петарду. За то, что Чонин — это то, чем Сынмин боится стать, если сорвется. А Чонин... Чонин ненавидит Сынмина за то, что тот учится. За то, что у него всё правильно. За то, что на его парте никогда нет грязи, а дневник чистый, как слеза младенца. За то, что Сынмин — это то, чем Чонин никогда не сможет стать, даже если очень постарается. Но есть ещё кое-что. То, о чем Чонин старается не думать. То, что заставляет его кулаки сжиматься сильнее, чем обычно, когда Сынмин проходит мимо. То, от чего в животе возникает странное, неприятное чувство, которое Чонин упорно называет отвращением. Потому что по-другому нельзя. — Смотри, — кивает Сан. — Отличник прется. Книжки таскает. Смех, да и только. Чонин молчит. Сынмин уже почти поравнялся с ними. Он, кажется, специально смотрит прямо перед собой, делая вид, что не замечает компанию у ларька. Но Чонин видит, как тот чуть ускоряется. Как напряглись пальцы, сжимающих бечевку. — Э, отличник! — вдруг кричит Сан. — Куда прешься? Дай закурить! Сынмин вздрагивает, но не останавливается. Только прибавляет шагу. Сан делает движение в сторону, но Чонин перехватывает его за рукав. — Оставь. — Чё? — Глухой, что ли? Оставь, говорю. Сан смотрит на Чонина, потом на удаляющуюся фигуру в черном пальто, потом снова на Чонина. Пожимает плечами, но послушно возвращается на место. — Странный ты сегодня, Чонь. — Нормальный я, — Чонин отталкивается от стены. — Пойдем. Надо к школе подойти. Слышал, там сегодня десятые уроки срывают. Они идут по улице. Чонин чувствует, как взгляд преследует удаляющуюся спину, но не оборачивается. Ни за что.

***

Школа номер семь — типовое здание из красного кирпича с выбитыми кое-где стеклами и вечной надписью «СЭР» на крыльце, которую уже закрашивали четыре раза. Внутри пахнет хлоркой, мелом и страхом. Два этажа, широкие коридоры, в которых эхо разносит каждый звук, и классы, где парты расцарапаны так, что можно изучать географию по этим линиям. В кабинете литературы сейчас перемена. Сынмин сидит за своей партой — третья во втором ряду, ближе к окну — и перелистывает учебник. Он уже выучил параграф, но делает вид, что читает, чтобы к нему не подходили. С ним часто подходят поговорить. Учителя — чтобы похвалить или поручить что-то. Одноклассники — чтобы списать. А иногда — чтобы просто так, поговорить по душам, потому что Сынмин умеет слушать. Но сегодня ему не до разговоров. Он всё еще чувствует спиной тот взгляд. Тяжелый, прожигающий, который настиг его у ларька. Чонин видел его. Конечно, видел. И этот его друг, лысый, который крикнул «дай закурить». Сынмин знает, что они не хотели курить. Они хотели унизить. Или ударить. Или просто сделать так, чтобы Сынмин почувствовал себя ничтожеством. Как всегда. Сынмин ненавидит Чонина. Ненавидит эту его самоуверенность, эти плечи, которые втискиваются в школьную форму так, будто она им мала, хотя все парни в классе носят такую же. Ненавидит, как тот ходит — вразвалочку, будто весь коридор его собственность. Ненавидит, как он смотрит — сверху вниз, даже если человек выше ростом. Ненавидит. Но есть одно «но». Одна деталь, о которой Сынмин не говорит никому. Даже Феликсу, своему единственному настоящему другу. Когда Чонин проходит мимо, Сынмин чувствует запах. Табак, дешевый одеколон «Динамо» и что-то еще, что Сынмин не может определить. Сынмин знает, что он гей. Понял это в четырнадцать, когда вместо того чтобы разглядывать девчонок на физкультуре, начал засматриваться на парней. Сначала думал — пройдет. Не прошло. Потом думал — это болезнь. Лечил себя мыслями, молитвами, попытками представить, что нравится девушка. Не помогло. Теперь он просто живет с этим. Как с хронической болезнью, о которой нельзя говорить. Потому что в этом городе, в этом районе, в этой школе быть геем — значит быть трупом. Буквально. Феликс — единственный, кто знает. Феликс — австралийский кореец, который переехал сюда с родителями в девяностом и до сих пор не понимает, как можно жить в такой дыре. Он тихий, спокойный, говорит с легким акцентом и всегда носит с собой плеер, из которого доносится что-то незнакомое и странное. Никто не трогает Феликса, потому что он ни во что не лезет и вообще как будто живет в своем мире. Но Сынмин знает: Феликс понимает. Потому что сам такой же. Только не гей, а просто чужой. — Сынмин, — в класс влетает Ли Минхо, староста, с лицом, которое всегда выглядит так, будто он только что выиграл в споре. — Ты с литературой? Дай списать. — Садись, — вздыхает Сынмин, доставая тетрадь. Минхо — отдельная песня. Наглый, самоуверенный, с вечной ухмылкой на тонких губах. Он староста потому, что умеет говорить с учителями на их языке, и потому, что его боятся. Не так, как Чонина, но боятся. Минхо может подставить, настучать, испортить репутацию. И делает это с удовольствием, если чувствует слабину. — А ты чего бледный? — спрашивает Минхо, садясь на соседний стул и переписывая домашку. — Чонин опять достал? — Ничего он меня не доставал, — отрезает Сынмин. — Ну-ну, — хмыкает Минхо. — Видел я вас на перемене. Как ты мимо него проходил, аж побелел. Боишься его? — Нет, — слишком быстро говорит Сынмин. — А зря. Бояться надо. Он же псих. В прошлом месяце Петьке из параллельного руку вывернул только за то, что тот на его девчонку посмотрел. Хотя, — Минхо делает паузу, — какая там девчонка? У Чонина девчонки меняются чаще, чем он носки. Или не меняются? Сынмин сжимает ручку. Ему противно. Противно слушать это, противно думать, противно, что Минхо сидит рядом и своим наглым голосом обсуждает Чонина, как какую-то диковинку. — Слушай, — Сынмин поворачивается к нему. — У тебя списать есть? Нет? Тогда иди на свое место. Минхо поднимает брови. Сынмин обычно такой спокойный, покладистый. А тут — огрызается. — Ладно, ладно, — Минхо поднимает руки. — Ухожу. Но ты береги себя, Ким. С этими... — он кивает в сторону двери, — лучше не связываться. Минхо уходит. Сынмин кладет голову на сложенные руки и закрывает глаза. В ушах — звон. В груди — ком. Почему? Почему именно Чонин? Из всех парней в школе, из всех, кого можно было бы... Почему именно этот? Грубый, жестокий, грязный, который не прочитал ни одной книги, который смеется над теми, кто слабее, который... который, если узнает, убьет. Сынмин знает это точно. Потому что слышал, как Чонин говорит о «голубых». В раздевалке, после физры. Как-то раз Сынмин задержался в душе, а Чонин с пацанами стоял у шкафчиков и рассказывал, как в прошлом районе «наказал одного пидора». Рассказывал со смаком, с подробностями, и Сынмину тогда показалось, что его сейчас стошнит. Он вышел из душа, когда все уже ушли. Смотрел на себя в мутное зеркало и думал: если они узнают, мне конец. С тех пор Сынмин стал еще осторожнее. Старался не смотреть на Чонина, не пересекаться с ним, не попадаться на глаза. Но это было трудно. Потому что Чонин, казалось, наоборот, искал его взгляд. Ловил его в коридоре, в столовой, на линейке. Смотрел с каким-то странным выражением, которое Сынмин сначала принял за презрение. Потом — за насмешку. А потом перестал разбираться, потому что от этого взгляда у него немели пальцы. — Сынмин! Он поднимает голову. В дверях стоит Феликс. Светлые волосы падают на глаза, плеер висит на шее, в руках — тетрадка. — Ты чего тут один? — Феликс подходит и садится рядом. — Минхо не доставал? — Доставал, — Сынмин пытается улыбнуться. — Обычно. — Он всегда достает, — Феликс качает головой. — Хорошо, что Чанбин его иногда осаживает. А то бы совсем страх потерял. Чанбин — это отдельная статья. Парень, который выглядит так, будто его выточили из гранита. Ходит в качалку, поднимает штангу и вообще ни с кем не конфликтует, потому что конфликтовать с ним никто не хочет. Чанбин — друг Бан Чана, и они вместе что-то там организуют, то ли рок-клуб, то ли просто тусовку. — Чанбин вообще со всеми вежливый, — задумчиво говорит Сынмин. — Странно, что он с Чонином не общается. — Потому что Чонин — дурак, — Феликс говорит это спокойно. — А Чанбин умный. Им не по пути. Сынмин не отвечает. Он думает о том, что сейчас, наверное, Чонин стоит где-то в коридоре, привалясь к стене, и смотрит на проходящих девчонок. Или курит в туалете, выдыхая дым в форточку. Или смеется с Саном над очередной жертвой. И сердце Сынмина сжимается от ненависти. Или от чего-то, что он называет ненавистью, потому что иначе назвать не может.

***

В пятницу в школе отменили последние два урока. Прорвало трубу в подвале, и вода хлынула в столовую, так что всех распустили по домам. Но домой идти никому не хотелось — начало апреля, солнце, пусть и хилое, но уже грело, и асфальт подсыхал после вчерашнего дождя. Сынмин вышел из школы вместе с Феликсом. У крыльца уже собирались группки — кто-то шел в парк, кто-то во дворы, кто-то просто стоял и курил. — В парк пойдем? — спросил Феликс, поправляя наушники. — Пойдем, — кивнул Сынмин. Парк находился в двух кварталах от школы. Там были старые карусели, которые не работали уже лет пять, заросшие аллеи и деревянный помост, где местные музыканты иногда играли на гитарах. Сейчас там, скорее всего, никого не было, и можно было спокойно посидеть, поговорить, послушать музыку. Но не успели они сделать и десяти шагов, как из-за угла вывернула компания. Сынмин узнал их сразу. Сан, еще двое пацанов из параллельного, и Чонин. Чонин шел посередине, руки в карманах, шапка набекрень. Сегодня на нем были черные трико и куртка-олимпийка с белыми полосками на рукавах. Он что-то рассказывал, и все смеялись. Сынмин замер. Феликс тоже остановился. — Может, через дворы? — тихо спросил Феликс. — Не успеем, — так же тихо ответил Сынмин. Они поравнялись. Сан первым заметил Сынмина и толкнул локтем Чонина. — Смотри, кого бог послал. Чонин поднял голову. Увидел Сынмина. И — Сынмин это заметил — на секунду его лицо потеряло выражение. — О, отличник, — протянул Чонин. — И с ним... как там тебя? Федя? — Феликс, — тихо поправил Феликс. — А, Феликс, — Чонин кивнул, как будто запомнил. — Из Австралии, да? Там кенгуру прыгают? А ты чего у нас делаешь? — Живу, — Феликс говорил спокойно, хотя Сынмин видел, как напряглась его челюсть. — Живет он, — усмехнулся Сан. — Слушай, отличник, а правда, что ты у нас по литературе лучший? Стихи там всякие... Сынмин молчал. Смотрел на Чонина. Не мог отвести взгляд. — Ну, — Чонин сделал шаг вперед. — Чего молчишь? Язык проглотил? — Не твое дело, что я делаю, — выдавил Сынмин. В тишине, которая наступила после этих слов, было слышно, как где-то далеко лает собака. Сан присвистнул. Пацаны за спиной Чонина заулыбались. — Ого, — Чонин прищурился. — Смелый какой. А я думал, ты у нас тихоня. — Я и есть тихоня, — Сынмин сделал шаг назад. — А ты просто... оставь нас. — Оставить? — Чонин наклонил голову. — А что ты мне за это дашь? — Ничего. — Тогда, может, ты сам уйдешь? — в голосе Чонина появились металлические нотки. — Пока я тебя не попросил. Феликс взял Сынмина за рукав. — Пойдем, — шепнул он. — Не надо. Сынмин хотел что-то сказать. Что-то резкое, злое, что вертелось на языке с тех пор, как он увидел Чонина. Но в горле пересохло, и вместо слов получился только выдох. Они развернулись и пошли обратно к школе. Сынмин чувствовал спиной взгляд. Тяжелый, как в тот раз у ларька. Только сейчас в нем было что-то еще. Что-то, от чего хотелось бежать. Или обернуться. Он не обернулся. А Чонин смотрел им вслед, пока фигуры не скрылись за углом. Сан что-то говорил, толкал его, звал куда-то, но Чонин не слышал. Он смотрел на спину Сынмина. На то, как пальто сидит на его плечах. Как волосы выбиваются из-под воротника. Как он идет — быстро, почти бегом, будто от кого-то убегает. И в груди у Чонина было то самое чувство. Неприятное, липкое, которое он называл ненавистью. Которое он давил в себе каждый раз, когда видел этого парня. Которое заставляло его быть грубее, жестче, злее. Потому что, если бы он не называл это ненавистью, пришлось бы назвать это как-то иначе. А иначе нельзя. — Чонь, ты чё? — Сан дернул его за рукав. — Задумался? — Да так, — Чонин тряхнул головой. — Пошли, что ли. Они пошли в сторону гаражей. Там было место, где можно было спокойно выпить, покурить, поговорить. Но Чонин молчал всю дорогу. Думал. Он думал о том, как Сынмин смотрел на него. В этих глазах было что-то, чего Чонин не понимал. Что-то, что заставляло его самого чувствовать себя... неправильно. И от этого хотелось ударить кого-нибудь. Сильно. Чтобы боль в кулаках заглушила боль внутри. Но кого ударить? Сынмина? Нет. Нет, он не мог. Потому что, если бы он ударил Сынмина, то пришлось бы признать, что он о нем думает. Что он вообще о нем думает, а не просто ненавидит, как ненавидят всех отличников. А это было страшнее, чем любой разговор с отцом. Страшнее, чем драка один на пять. Страшнее, чем будущее, которого у него, по сути, не было. Потому что если Чонин что-то и знал о себе, так это то, что он нормальный. Пацан. Не пидор. Не гомик. И если он вдруг перестанет быть нормальным, то кто он тогда? Никто. Пустое место. Грязь под ногами. — Чонь, — Сан похлопал его по плечу. — Ты сегодня какой-то... того. Может, дерьма сожрал? — Отвали, — огрызнулся Чонин. — Есть хочешь? — Хочу. — Пошли в столовку. У меня пара рублей есть. Они свернули к ларьку. Но Чонин уже знал: сегодняшний вечер будет длинным. Потому что образ Сынмина — его лицо, его голос, его взгляд — застрял в голове, как заноза. И вытащить её было нельзя. Можно было только терпеть. И ненавидеть. И делать вид, что ничего не происходит.

***

Суббота. Сынмин проснулся рано, как всегда. Родители уже ушли на работу — мама медсестрой в больницу, отец на завод. В квартире было тихо, только холодильник гудел и за окном кто-то кричал на детей. Сынмин лежал в постели и смотрел в потолок. Там, на побеленном бетоне, была трещина, которая напоминала карту какой-то неизвестной страны. Сынмин часто смотрел на эту трещину, когда не мог уснуть. Или когда думал о том, о чем думать не хотел. Сегодня он думал о вчерашнем. О том, что, когда Чонин спросил «что ты мне за это дашь», Сынмин на секунду представил. Представил, как подходит к нему. Как берет за руку. Как... Он закрыл глаза и с силой сжал подушку. Нельзя. Нельзя думать об этом. Это грязно. Это неправильно. Это... — Сынмин! — голос Феликса из коридора вырвал его из мыслей. — Ты встал? Сынмин сел на кровати. — Да, заходи. Феликс появился в дверях. В руках у него был плеер и пакет с булочками из пекарни. — Я купил, пока ты спал, — сказал он, кидая пакет на стол. — Мама твоя дала ключи на всякий случай. — Спасибо, — Сынмин натянул футболку. — Сколько? — Не важно, — Феликс сел на стул и включил плеер. — Слушай, я вчера думал... Надо что-то делать. — Насчет чего? — Насчет Чонина. Сынмин замер. Феликс смотрел на него спокойно, без осуждения. Просто констатировал факт. — Что — насчет Чонина? — осторожно спросил Сынмин. — Ты знаешь, что, — Феликс откусил булочку. — Я вижу, как ты на него смотришь. И как он на тебя. Сынмин почувствовал, как кровь приливает к лицу. — Я не смотрю на него. — Смотришь, — Феликс был спокоен, как удав. — И он смотрит. Вопрос только в том, что с этим делать. — Ничего не делать, — отрезал Сынмин. — Он... он гомофоб. Он избивает таких. — Я знаю, — Феликс кивнул. — Поэтому и говорю: надо что-то делать. Не можешь же ты вечно от него бегать. — Могу, — Сынмин встал и подошел к окну. Во дворе дети играли в футбол, мяч стучал по стене. — Я буду бегать. Пока не закончу школу. А потом уеду. В Москву. Или в другой город. И всё забуду. — Забудешь? — Феликс усмехнулся. — Ты его за два года не забыл. А хочешь забыть через десять. — А что ты предлагаешь? — Сынмин резко обернулся. — Подойти к нему и сказать: «Я тебя люблю, давай дружить»? Он же меня убьет! — Я не предлагаю подходить, — Феликс говорил тихо, но твердо. — Я предлагаю перестать врать себе. Ты его ненавидишь? Давай честно. Сынмин молчал. Смотрел в пол. Потом сел на кровать, обхватив колени руками. — Я не знаю, — прошептал он. — Я хочу его ненавидеть. Он... он же мерзкий. Он дерется, матерится, он... он же настоящий гопник. Как можно любить такого? — Вопрос не в том, как можно, а в том, что можно, — Феликс отложил плеер. — Ты его любишь. И от этого никуда не деться. Сынмин закрыл лицо руками. Ему хотелось плакать, но слез не было. Была только злость. На себя. На Чонина. На Феликса, который говорит правду, которую он и так знает. — А что, если... — начал он и замолчал. — Если? — Если я попробую... стать другим? — Сынмин поднял голову. — Не таким правильным. Не отличником. А... ну, как он? Феликс посмотрел на него с удивлением. — Ты хочешь стать гопником? — Нет, — Сынмин закусил губу. — Я хочу, чтобы он меня заметил. Не как жертву. А как... как равного. — Он тебя и так замечает, — вздохнул Феликс. — Вопрос только в том, что он с этим делает. — А что он делает? — Ненавидит, — Феликс сказал это просто, без эмоций. — Как и ты. Потому что не может признаться себе, что это не ненависть. Сынмин посмотрел на Феликса долгим взглядом. — Откуда ты всё это знаешь? Феликс пожал плечами. — Я не знаю. Я просто вижу. Ты слишком много думаешь, Сынмин. А надо просто... жить. Иногда — делать глупости. Иногда — ошибаться. Иногда — получать по лицу. — И это говорит тихоня Феликс? — Сынмин слабо улыбнулся. — Я тихоня, потому что я чужой, — Феликс поправил наушники. — А ты — свой. Просто другой. Это разные вещи. Они помолчали. В окно светило солнце, и в этом свете было что-то обманчиво-спокойное. Будто все проблемы были где-то далеко, а здесь, в этой комнате, было только тепло и уют. — А если... — Сынмин снова начал и снова замолчал. — Если? — Если я попробую? — он посмотрел на Феликса. — Просто... перестать быть правильным? Хотя бы чуть-чуть? Феликс долго смотрел на него. Потом улыбнулся. — Тогда, — сказал он, — начни с малого. Покури. — Что?! — Покури, говорю, — Феликс достал из кармана пачку «Винстона». — Я всегда ношу с собой. Не курю, но ношу. На всякий случай. Сынмин смотрел на сигарету, которую Феликс положил на стол, как на змею. — Я не умею. — Научишься, — Феликс встал. — Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. Главное — начать. Сынмин взял сигарету. Покрутил в пальцах. Понюхал. — Пахнет... табаком. — А чем же еще? — Феликс засмеялся. — Ладно, пошли во двор. Там никого нет. Они вышли во двор. Сынмин сжимал сигарету так, будто это была граната. Феликс дал ему спички. — Закуривай. Сынмин чиркнул спичкой. Руки дрожали. Спичка сломалась. — Давай я, — Феликс взял спички, закурил сам и протянул сигарету Сынмину. — Тяни. Не глубоко. Просто в рот. Сынмин взял сигарету. Приложил к губам. Втянул дым. И закашлялся так, что чуть не упал. — Твою мать! — выдохнул он, когда кашель отпустил. — Как это вообще можно? — Привыкают, — философски заметил Феликс. — Давай еще раз. Они курили во дворе, спрятавшись за гаражами. Сынмин кашлял, плевался, но не бросал. После третьей затяжки голова закружилась, и он прислонился к стене. — Ну как? — спросил Феликс. — Херово, — честно ответил Сынмин. — Но... есть в этом что-то. — В чем? — В неправильности, — Сынмин посмотрел на тлеющий кончик сигареты. — Я всю жизнь делал всё правильно. А сейчас делаю неправильно. И мне... странно. — Это называется свобода, — Феликс забрал у него сигарету и затушил о стену. — Непривычно, но привыкнешь. Сынмин смотрел на окурок, валяющийся в луже. В голове было пусто и легко. И в этой пустоте, как ни странно, не было места ненависти. Только странное, щемящее чувство, похожее на надежду. Может, он сможет. Может, он сможет стать другим. Достаточно другим, чтобы Чонин посмотрел на него иначе. Или, может, это всё глупости, и завтра он снова будет правильным Сынмином, который боится собственной тени. Но сегодня — сегодня он сделал первый шаг. Неправильный и глупый.

***

В понедельник Сынмин пришел в школу с твердым намерением измениться. Не кардинально — просто перестать быть идеальным. Немного. Чуть-чуть. Он не выучил стихотворение по литературе. Впервые за три года. Когда учительница вызвала его к доске, он честно сказал: «Я не готов». В классе повисла тишина. Учительница посмотрела на него с удивлением, но ничего не сказала. Поставила четверку за четверть, а не привычную пятерку, и Сынмин почувствовал, как внутри что-то екнуло. Не больно. Странно. После урока к нему подошел Минхо. — Ты чего, заболел? — спросил он, разглядывая Сынмина с подозрением. — Нет, — Сынмин пожал плечами. — Просто не выучил. — Ты? Не выучил? — Минхо хмыкнул. — Слушай, а ты не того? Не перекурил? Сынмин посмотрел на него. В голове мелькнула мысль: «А, была не была». — Может, и перекурил, — сказал он. — Тебе-то какое дело? Минхо опешил. Сынмин обычно не огрызался. С ним — тем более. Староста открыл рот, чтобы сказать что-то едкое, но в этот момент в класс вошел Чанбин. Большой, спокойный, с сумкой через плечо. Он посмотрел на Минхо, потом на Сынмина. — Чего встали? — спросил он низким голосом. — Да ничего, — Минхо сделал шаг назад. — Разговариваем. — Разговаривайте, — Чанбин прошел к своей парте. — Только без драк. Минхо фыркнул и отошел. Сынмин посмотрел на Чанбина. Тот поймал его взгляд и кивнул. Просто так, без причины. Сынмин кивнул в ответ. И почувствовал, как что-то в груди отпускает. Может, всё не так страшно? Может, можно быть другим и при этом не стать врагом для всех? На большой перемене он пошел в туалет. Не в тот, что на первом этаже, где всегда толпились курящие, а на втором, дальний, где было тихо. Но когда он открыл дверь, понял, что ошибся. В туалете стоял Чонин. Один. Прислонившись к подоконнику, с сигаретой в зубах. Форточка была открыта, и дым вытягивало на улицу тонкой струйкой. Сынмин замер на пороге. Чонин поднял голову. Увидел его. Ухмыльнулся. — О, отличник. Ищешь кого? Сынмин хотел развернуться и уйти. Но ноги не слушались. И в голове засела мысль: «Ты же хотел быть другим. Вот он, шанс». — Нет, — сказал он. И шагнул внутрь. Чонин удивленно поднял бровь. Сынмин подошел к соседнему подоконнику, встал, достал из кармана сигареты. Те самые «Винстон», которые Феликс дал ему в субботу. Чонин смотрел на него, как на фокусника, который достает кролика из шляпы. — Ты куришь? — спросил он. — А что, нельзя? — Сынмин достал сигарету, засунул в рот. Руки тряслись, но он старался этого не показывать. — Можно, — Чонин усмехнулся. — Только ты ж у нас правильный. Отличник. Гордость школы. — Было, — Сынмин чиркнул спичкой. Спичка сломалась. Он выругался про себя, достал вторую. Закурил. Закашлялся. Чонин смотрел на это представление и, кажется, искренне веселился. — Ты вообще первый раз куришь? — Не твое дело, — выдавил Сынмин, когда кашель отпустил. — Ого, — Чонин присвистнул. — А у нас тут зубки выросли. Смотри, отличник, курить — это тебе не стихи учить. Здоровье испортишь. — А тебе не всё равно? Чонин замолчал. Посмотрел на Сынмина долгим взглядом. — Слушай, — Чонин затушил сигарету о подоконник. — Ты чего творишь? — Что? — А то, — Чонин повернулся к нему. — Приходишь сюда, куришь, хотя не умеешь. Огрызаешься. Сегодня стих не выучил, говорят. Ты чего, решил плохим стать? Сынмин смотрел на него. На лицо, на котором сейчас не было привычной маски. На глаза, в которых он видел... что? Беспокойство? — А ты бы что посоветовал? — спросил Сынмин. — Как стать плохим? Чонин усмехнулся. Но усмешка вышла какая-то кривая. — Плохим не становятся, — сказал он. — Им рождаются. Или жизнь заставляет. А ты... ты не для этого создан. — Для чего я создан? — Сынмин сделал шаг вперед. Не знал зачем. Просто захотелось быть ближе. Чонин напрягся. Сынмин видел, как сжались его челюсти. — Для хорошего, — сказал он глухо. — Для школы, института, работы. Для нормальной жизни. А не для того, чтобы в туалетах курить с... Он не договорил. Сынмин стоял так близко, что мог разглядеть маленький шрам над губой Чонина. Мог почувствовать запах — табак, «Динамо». — С кем? — спросил Сынмин тихо. — С такими, как ты? Чонин смотрел на него. Взгляд метался по лицу — глаза, губы, снова глаза. И в этом взгляде Сынмин увидел то, что искал. То, что боялся найти. Страх. Чонин боялся. Не Сынмина. Себя. — Уйди, — прошептал Чонин. — Уйди, пока я... — Что? — Сынмин не двигался. — Что ты сделаешь? Чонин резко выпрямился. Теперь они стояли почти вплотную. Чонин был выше, шире в плечах, и Сынмин чувствовал исходящее от него тепло. — Ты чего добиваешься? — голос Чонина стал низким, почти шипящим. — Ничего, — Сынмин смотрел ему в глаза. — Просто... я тоже могу быть плохим. — Ты не сможешь, — Чонин покачал головой. — Ты... другой. — Какой? — Хороший, — Чонин сказал это так, будто плевался ядом. — Нормальный. Не такой, как я. — А какой ты? — Плохой, — Чонин усмехнулся, но усмешка была горькой. — Очень плохой. И тебе со мной не по пути. Он толкнул Сынмина плечом, прошел к двери. На пороге обернулся. — Слушай, Ким. Не пытайся быть тем, кем ты не являешься. Это ничем хорошим не кончится. Для тебя. И ушел. Сынмин остался один. Сигарета догорела до фильтра, обжигая пальцы, но он не чувствовал боли. Он смотрел на дверь, за которой скрылся Чонин, и в голове было пусто. Только одна мысль билась, как птица в клетке: «Он боится. Он боится меня. Или того, что я в нем вызываю». Сынмин выбросил окурок в форточку. Посмотрел на свое отражение в мутном зеркале. Щеки красные, глаза блестят. — Ты дурак, — сказал он своему отражению. — Полный дурак. Он умылся холодной водой, поправил волосы и вышел. В коридоре было пусто — все уже разошлись по классам. Только в конце коридора стоял Минхо и смотрел на него с каким-то странным выражением. — Что? — спросил Сынмин, проходя мимо. — Ничего, — Минхо пожал плечами. — Просто смотрю. — Смотри дальше. Сынмин прошел в класс, сел за парту. Достал учебник, открыл на нужной странице. Но строчки плыли перед глазами. Он думал о том, как Чонин сказал «ты другой». И о том, как он сказал «тебе со мной не по пути». Они шли разными дорогами. Но Сынмину почему-то казалось, что эти дороги ведут в одно и то же место. И чем дальше, тем больше они пересекаются. И это пугало. И заставляло сердце биться чаще.

***

Прошло две недели. Сынмин продолжал свою игру. Он перестал делать домашние задания по предметам, которые ему не нравились. Начал огрызаться с учителями, если те придирались. Иногда курил в туалете, хотя так и не научился делать это без кашля. И всё это время он чувствовал на себе взгляд Чонина. Тот не подходил, не заговаривал. Но смотрел. На уроках, в коридоре, в столовой. Смотрел тяжелым, темным взглядом. Что-то, что заставляло Сынмина продолжать. Назло. Из вредности. Или из чего-то еще, что он не хотел называть. Феликс смотрел на это с тревогой. — Ты играешь с огнем, — сказал он однажды, когда они сидели в парке. — Знаю, — Сынмин кивнул. — Он может не выдержать. — Знаю. — И что тогда? Сынмин пожал плечами. — Тогда будет, что будет. Феликс покачал головой, но спорить не стал. Он знал, что Сынмина уже не остановить. Перелом наступил в пятницу, на физкультуре. Урок проходил в спортзале. Играли в баскетбол. Сынмин не любил баскетбол — он был неловким, медленным, и мяч постоянно улетал из рук. Но сегодня ему пришлось играть в одной команде с Чонином. Чонин двигался по площадке, как танк. Ловко, агрессивно, не замечая никого на своем пути. Сынмин старался держаться подальше, но в какой-то момент мяч прилетел к нему, и он рванул к кольцу. Чонин оказался перед ним. Встал, расставив руки, перекрывая путь. — Давай, отличник, — усмехнулся он. — Покажи, на что способен. Сынмин попытался обойти его слева, но Чонин двигался быстрее. Тогда Сынмин рванул вправо, толкнув Чонина плечом. Чонин не ожидал. Потерял равновесие, но устоял. В его глазах вспыхнула злость. — Ты че, твою мать? — рявкнул он. — А что? — Сынмин сжал мяч. — Не нравится? Чонин шагнул к нему. Сынмин не отступил. — Ты че творишь, Ким? — голос Чонина стал низким, угрожающим. — Смерти захотел? — Попробуй, — выдохнул Сынмин. В этот момент в них влетел мяч, пущенный кем-то с другой половины площадки. Чонин отвлекся, и Сынмин использовал момент — рванул к кольцу, забросил мяч. К его удивлению, мяч попал точно в корзину. В зале раздались редкие хлопки. Чанбин, который стоял под кольцом, кивнул одобрительно. А Чонин смотрел на Сынмина с ненавистью. Настоящей, горячей, которая, казалось, вот-вот выплеснется наружу. — Ты пожалеешь, — прошипел он, проходя мимо. Сынмин не ответил. Сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что перешел черту. И знал, что Чонин не прощает. После урока Сынмин не пошел в раздевалку. Он вышел через запасной выход, надеясь, что успеет уйти, пока Чонин не закончил переодеваться. Не успел. Чонин ждал его за углом школы. Не один — с Саном и еще двумя пацанами. — Быстро ты, — сказал Чонин, заступая дорогу. — А я думал, смелый такой. Сынмин оглянулся. Двор был пуст. Феликс, который обычно ждал его после уроков, куда-то запропастился. — Чего тебе? — спросил Сынмин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Поговорить, — Чонин подошел ближе. — Ты чего из себя строишь, а? Думаешь, если начал курить и уроки прогуливать, то стал крутым? — Я ничего не строю. — Строишь, — Чонин схватил его за воротник куртки. — Строишь из себя... не пойми кого. А ты просто отличник. Тряпка. Книжный червь. — Отпусти, — Сынмин попытался вырваться. — Не отпущу, — Чонин держал крепко. — Ты меня бесишь, понял? Бесишь своим видом. Своими глазами. Своим... — он замолчал, будто не мог подобрать слова. — Чем? — Сынмин смотрел ему в глаза. — Тем, что я не такой, как ты? Тем, что я не гопник? Чонин замахнулся. Сынмин не успел увернуться — кулак врезался в скулу, отбросив его к стене. Голова взорвалась болью. Во рту появился вкус крови. — Чонь, хватит, — сказал Сан. — Заметут же. — Не лезь, — рыкнул Чонин. Он подошел к Сынмину, который сполз по стене на корточки. — Ты понял, Ким? Не лезь туда, куда не надо. Будь тем, кем ты есть. Тряпкой. Отличником. Пи... — он запнулся. Сынмин поднял голову. Посмотрел на Чонина. Сквозь пелену боли он видел его лицо — искаженное злостью, но в глазах было что-то другое. Что-то, что Сынмин не мог понять. — Кем? — спросил он. — Кем, Чонин? Чонин ударил еще раз. В живот. Сынмин согнулся, хватая ртом воздух. — Заткнись, — прошипел Чонин. — Просто заткнись. Он развернулся и пошел прочь. Сан и остальные потянулись за ним. Сынмин остался лежать у стены, чувствуя, как боль пульсирует в голове и в груди. Он не плакал. Он смотрел в небо, которое было серым, низким, как потолок в его комнате. И думал: «Теперь точно всё. Теперь он меня ненавидит. По-настоящему». В этот момент из-за угла выбежал Феликс. — Сынмин! — он подбежал, опустился на колени. — Господи, что с тобой? Я видел, как они... Боже... — Всё нормально, — прошептал Сынмин. — Всё... как надо. — Как надо?! — Феликс помог ему встать. — Ты весь в крови! — Пройдет, — Сынмин вытер разбитую губу. — Заживет. Они пошли к выходу из школьного двора. Сынмин чувствовал, как каждый шаг отдается болью в ребрах. Но главная боль была не там. Она была там, где он хранил то, что называл ненавистью. Теперь он точно знал: ненависть Чонина была настоящей. И это было хуже, чем если бы Чонин его просто игнорировал. Потому что ненависть означала, что Чонин думает о нем. Много думает. Слишком много. И Сынмин не знал, что с этим делать.

***

К понедельнику синяк под глазом Сынмина превратился в желто-зеленое пятно, которое невозможно было скрыть. Феликс предлагал не ходить в школу, но Сынмин отмахнулся. — Пойду, — сказал он. — Нечего прятаться. Когда он вошел в класс, все обернулись. Минхо смотрел с любопытством. Чанбин — с беспокойством. А Чонин... Чонин сидел за своей партой, делая вид, что Сынмина не существует. Но Сынмин видел, как напряжены его плечи. Сынмин прошел на свое место, сел, достал учебник. Ни на кого не смотрел. На первой перемене к нему подошел Минхо. — Кто? — спросил он, кивая на синяк. — Сам упал, — сказал Сынмин. — Упал? — Минхо хмыкнул. — Ага, конечно. Я знаю, кто. В пятницу все видели, как Чонин и его свора вышли из-за школы. — Я сказал — упал, — Сынмин поднял на него глаза. — Вопросы есть? Минхо хотел что-то сказать, но передумал. Только усмехнулся и отошел. На второй перемене Сынмин пошел в столовую. Феликс ждал его у входа, держа в руках два пирожка. — Как ты? — спросил он. — Нормально, — Сынмин взял пирожок. — А почему ты в пятницу пропал? — Мать позвонила, надо было срочно домой, — Феликс виновато опустил глаза. — Прости, я не думал, что... — Ничего, — перебил Сынмин. — Всё равно бы не помог. — Это ты зря, — Феликс посмотрел на него. — Вдвоем бы... — Вдвоем нас бы просто вдвоем избили, — усмехнулся Сынмин. — Не переживай. Они сели за свободный столик. Сынмин ел пирожок, чувствуя, как на него смотрят. Не только Чонин — весь класс. Словно синяк под глазом был не синяком, а клеймом. К концу дня Сынмин понял, что в школе начали ходить слухи. — Ты слышал? Кима побили. — Кто? — Чонин, кто же еще. Говорят, Ким к нему приставал. — Что?! — Ну да. Ким этот... того. А Чонин его и отлупил. Сынмин услышал этот разговор, когда шел в туалет. Два парня из параллельного класса стояли у окна и курили, не заметив его. — Да ну, бред, — сказал один. — Ким же отличник. Какой из него... — А ты посмотри, как он на Чонина смотрит. Я давно заметил. И в туалете они вместе курят. Может, там у них и... Парни засмеялись. Сынмин стоял за углом, слушая, как его жизнь рушится на куски. Слух мог пустить только один человек — тот, кто был в туалете в тот день, когда Сынмин курил с Чонином. И этот человек — Минхо. Сынмин развернулся и пошел искать старосту. Нашел его в коридоре третьего этажа. Минхо стоял с компанией девчонок и что-то им рассказывал, жестикулируя. — Минхо, — Сынмин подошел к нему. — Можно тебя на минуту? Минхо обернулся. Увидел Сынмина, и на его лице появилось что-то похожее на испуг. Но он быстро взял себя в руки. — Да, конечно, — сказал он, отходя от девчонок. — Что случилось? — Ты пустил слух, — Сынмин не спрашивал, он утверждал. — Про меня и Чонина. Минхо сделал удивленное лицо. — Какой слух? Я ничего не... — Не ври, — Сынмин говорил тихо, но в голосе было что-то, от чего Минхо попятился. — Ты был в туалете. Ты видел нас. И ты рассказал всем, что я... что я гей. — Я ничего такого не говорил! — Минхо поднял руки. — Я просто сказал, что вы курили вместе. А остальное люди сами... — Заткнись, — Сынмин шагнул к нему. — Ты знаешь, что это за слухи. Ты знаешь, что мне теперь... — голос сорвался. Минхо смотрел на него с испугом и чем-то похожим на удовлетворение. — Слушай, Ким, — сказал он. — Я ничего не делал. Если люди что-то думают, это не моя вина. Может, ты правда... ну, ведешь себя странно. Вон, курить начал, уроки прогуливаешь. На Чонина смотришь, как... Он не договорил. Сынмин ударил его. Ударил в первый раз в жизни. Кулаком в челюсть, как когда-то видел в кино. Минхо отлетел к стене, схватился за лицо. — Ты... ты с ума сошел! — завопил он. — Я скажу учителям! — Скажи, — Сынмин стоял над ним, тяжело дыша. — И я расскажу всем, как ты воруешь деньги из родительского комитета. Да, я знаю. Феликс видел, как ты брал из конверта. Минхо побледнел. Встал, потирая ушибленную челюсть. — Ты ничего не докажешь. — Докажу, — Сынмин посмотрел ему в глаза. — Если ты не прекратишь эти слухи. Он развернулся и пошел прочь. Сердце колотилось, кулак болел. Но впервые за этот день Сынмин чувствовал что-то кроме страха. Злость. Он прошел в конец коридора и столкнулся с Чонином. Чонин стоял у окна, прислонившись к подоконнику. В руках — сигарета, хотя курить здесь было запрещено. Он смотрел на Сынмина. И в его взгляде не было насмешки. — Я видел, — сказал он. — Что? — Сынмин остановился. — Как ты Минхо ударил, — Чонин выпустил дым. — Не ожидал. — Мне плевать, что ты ожидал, — Сынмин хотел пройти мимо, но Чонин перехватил его за руку. — Погоди. — Отпусти, — Сынмин дернулся. — Не дергайся, — Чонин сжал запястье сильнее. — Я хочу... поговорить. — О чем? — Сынмин посмотрел на него. — О том, как ты меня избил? Или о слухах, которые теперь по школе ходят? Чонин поморщился. — Я не пускал слухи. — А избил? Чонин молчал. Смотрел куда-то в сторону, на потрескавшуюся краску на стене. — Я погорячился, — сказал он наконец. — Не надо было. — Погорячился? — Сынмин усмехнулся. — Ты меня чуть не убил, а ты говоришь «погорячился»? — Не преувеличивай, — Чонин отпустил его руку. — Живой же. — Спасибо, — ядовито сказал Сынмин. — Прямо облегчение. Они стояли друг напротив друга. Сынмин чувствовал запах табака, исходящий от Чонина. И свой собственный страх. И злость. И что-то еще, что он отказывался признавать. — Слушай, Ким, — Чонин понизил голос. — Эти слухи... они неправда, да? Сынмин посмотрел на него. В глаза. Темные, почти черные, с каким-то странным блеском. — А что, если правда? — спросил он. Чонин замер. Его лицо стало непроницаемым. Но Сынмин видел, как дернулась щека, как сжались кулаки. — Не шути так, — тихо сказал Чонин. — Я не шучу, — Сынмин сделал шаг вперед. — Что ты сделаешь? Ударишь меня? Опять? Ну давай. Чонин смотрел на него. И в его взгляде была такая смесь ярости, страха и отчаяния, что Сынмин на секунду испугался. — Ты... — Чонин шагнул к нему. — Ты понимаешь, что ты говоришь? — Понимаю, — Сынмин не отступил. — Я гей, Чонин. Я люблю парней. И я... — он запнулся. — Что? — голос Чонина был едва слышен. — Я люблю тебя, — выдохнул Сынмин. — Ненавижу, но люблю. Тишина. Чонин стоял не двигаясь. Сынмин видел, как его лицо меняется. Как гнев сменяется ужасом, ужас — отвращением, отвращение — чем-то, что Сынмин не мог прочитать. — Ты больной, — прошептал Чонин. — Ты просто... больной. Он развернулся и пошел прочь. Быстро, почти бегом. Сынмин смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри всё рушится. Он сказал. Сказал то, что боялся сказать годами. И теперь всё было кончено. Чонин ненавидел его. Ненавидел по-настоящему. И эта ненависть была последним, что их связывало. Сынмин прислонился к стене и закрыл глаза. В коридоре было пусто. Только запах табака напоминал о том, что Чонин только что стоял здесь. — Дурак, — прошептал Сынмин. — Какой же я дурак.

***

Вечером того же дня Чонин сидел на крыше гаража, курил одну за другой и смотрел на закат. Небо было кроваво-красным, и этот цвет отдавал во что-то темное, злое, что копилось в груди. «Я люблю тебя». Слова Сынмина врезались в голову, как гвозди. Чонин пытался забыть их, перебить табаком, водкой, которую принес Сан. Не получалось. — Чонь, — Сан сидел рядом, смотрел на друга с беспокойством. — Ты чего молчишь? Слухи эти? Так они ж врут, все знают. Ким просто... он же странный. А ты нормальный. — Нормальный, — повторил Чонин, как заклинание. — Нормальный пацан. — Вот именно, — Сан хлопнул его по плечу. — А этот... он просто пидор. И его теперь все будут знать. Правильно Минхо сделал, что рассказал. Теперь все будут знать, какой он. Чонин сжал сигарету так, что фильтр согнулся. — Не надо было, — сказал он глухо. — Чего? — Ничего, — Чонин затушил сигарету о кирпич. — Иди домой, Сан. Я один хочу побыть. Сан посмотрел на него, хотел возразить, но передумал. Спрыгнул с гаража, ушел, насвистывая какую-то мелодию. Чонин остался один. Смотрел на звезды, которые появлялись на темнеющем небе. Думал. Он думал о Сынмине. О том, как тот стоял перед ним в коридоре. Глаза блестят, губы сжаты, но в них — решимость. И страх. И любовь. Любовь. Это слово жгло. Чонин ненавидел его. Ненавидел себя за это. — Нет, — прошептал он в темноту. — Я не такой. Я нормальный. Он ударил кулаком по железу крыши. Боль обожгла руку, но это была хорошая боль. Ян Чонин. Гопник. Тот, кого боятся. Тот, кто бьет геев. Тот, кто не такой, как этот... отличник с его книжками и правильными глазами. Чонин спрыгнул с гаража. Пошел домой, пиная пустые банки, валяющиеся на дороге. Он решил. С завтрашнего дня он сделает всё, чтобы Сынмин понял: между ними ничего нет. Ничего, кроме ненависти. Чистой, настоящей, правильной ненависти. И пусть эта ненависть сжигает его изнутри. Пусть. Это лучше, чем признать то, что он чувствует на самом деле. А Сынмин в это время сидел в своей комнате, смотрел на трещину в потолке и слушал, как за стеной плачет радио. Пластинка, которую поставил отец, шипела, и сквозь шипение пробивался чей-то голос. Сынмин закрыл глаза. Он сказал. Сказал то, что хотел сказать. И теперь всё, что оставалось — ждать. Ждать, когда Чонин придет добивать. Или когда сам научится жить с этим. Или когда всё это закончится. Он не знал.

***

После того дня в школе всё изменилось. Сынмин больше не пытался быть «плохим». Он вернулся к своим книгам, к урокам, к тихой жизни отличника, которая была ему привычна и безопасна. Но что-то сломалось. Или, наоборот, встало на место. Он больше не прятался. Не то чтобы он ходил с плакатом «Я гей» по коридорам. Нет. Просто перестал бояться. Когда одноклассницы шептались за спиной, он не сжимался в комок. Когда парни из параллельного бросали в его сторону словечки «голубой» и «пидор», он смотрел на них спокойно, без страха, и они отводили взгляд. Сынмин принял себя. Не сразу. Это случилось в ту ночь, когда он сидел на подоконнике, смотрел на пустой двор и думал: «Я сказал. Я сказал правду. И мир не рухнул». Мир не рухнул. Но он стал другим. Жестче. Феликс был рядом. Он не говорил лишних слов, не лез с советами. Просто сидел рядом, слушал свой плеер, и это было ахуенно. — Ты изменился, — сказал он однажды, когда они шли из школы. Сынмин не знал, правда ли это. Потому что внутри всё ещё болело. Каждый раз, когда он видел Чонина в коридоре, в столовой, на перемене — внутри что-то сжималось. Но теперь он не отводил взгляд. Смотрел прямо. И Чонин смотрел в ответ. Они смотрели друг на друга так, будто вели молчаливую войну. Взгляд Сынмина: «Я знаю, кто я. А ты знаешь, кто ты?» Взгляд Чонина: «Заткнись. Заткнись, или я...» И каждый раз Чонин отводил глаза первым. И каждый раз Сынмин видел, как напрягаются его плечи, как сжимаются кулаки. И знал: внутри Чонина тоже идет война. Только он её проигрывает.

***

Чонин ненавидел школу. Раньше он ненавидел её за дурацкие правила, за учителей, которые лезли не в свое дело, за форму, которую надо было носить. Теперь он ненавидел её за другое. За Сынмина. Каждое утро, когда он заходил в класс и видел эту темноволосую голову, склоненную над учебником, у него внутри всё переворачивалось. Каждое «здравствуйте», которое Сынмин говорил учительнице, звучало для Чонина как пощечина. Каждый раз, когда Сынмин проходил мимо его парты, Чонин чувствовал запах чистоты. Мыла, свежего белья, чего-то такого, чего у Чонина в жизни не было. И он ненавидел этот запах. Ненавидел так, что хотелось разбить что-нибудь. Или кого-нибудь. Он начал пить. Не так, чтобы в стельку, но каждый вечер — сто грамм, чтобы голова отключилась. Сан одобрял. — Правильно, Чонь, — говорил он, разливая водку по стаканам. — Забивай на этого пидора. Он тебя не стоит. — Я и так забил, — огрызался Чонин. — Ага, — Сан усмехался. — Тогда чего ты на него смотришь? Вон, Марина из одиннадцатого на тебя глаз положила. Красивая девка. Сходи с ней, отвлечешься. Чонин молчал. Марина была красивой. Высокая, светловолосая, с длинными ногами и грудью, которую даже под формой было видно. Нормальная девка. Правильная. С ней можно было пойти в кино, обниматься, целоваться. Всё, что нужно нормальному пацану. Он попробовал. Сходил с ней в ДК на дискотеку. Танцевал, держал за талию. Она смеялась, прижималась к нему, пахла духами «Красная Москва» — приторно-сладкими, от которых у Чонина начинала болеть голова. Когда они вышли на улицу, Марина взяла его за руку. Чонин напрягся, но не отдернул. — Ты какой-то... зажатый, — сказала она. — Расслабься. — Я расслаблен, — буркнул Чонин. Она засмеялась и потянулась к его губам. Чонин замер. Её губы были мягкими, влажными, они пахли помадой. Он поцеловал её в ответ — механически, правильно, как учили в кино. Ничего не чувствовал. Вообще ничего. Только отвращение к себе. — Может, пойдем ко мне? — шепнула Марина. — Родителей нет. Чонин посмотрел на неё. Красивая девка. Нормальная. Та, с которой всё должно быть правильно. — Нет, — сказал он, отстраняясь. — Не сегодня. Марина обиделась. Сказала что-то про «странных парней» и ушла, хлопнув калиткой. Чонин остался один. Достал сигареты, закурил. Руки тряслись. Он знал, что должен был пойти. Должен был сделать то, что делают все нормальные парни. И не смог. Потому что, когда Марина прижалась к нему, он закрыл глаза и представил... не её. Он представил темные волосы, аккуратную челку, бледную кожу и глаза, которые смотрели на него с вызовом и страхом одновременно. Чонин выругался. Сильно, грязно, так, что эхо разнеслось по пустой улице. — Твою мать, — прошептал он, глядя в темное небо. — Что ты со мной делаешь? Ответа не было. Только ветер шевелил сухие ветки, да где-то вдалеке лаяла собака.

***

В пятницу Хван Хенджин устроил очередную вечеринку в ДК. Хенджин был местной звездой — парень с идеальной прической, яркими рубашками, которые никто больше не носил, и наглой улыбкой, которая открывала всем дороги. Его отец был кем-то важным в городской администрации, поэтому Хенджину разрешалось всё. Он пользовался этим без зазрения совести. Вечеринки в ДК были главным событием для всей молодежи. Там играла музыка, наливалась дешевая водка, иногда привозили пиво, и можно было танцевать, знакомиться, драться — в общем, всё, что нужно для хорошего вечера. В эту пятницу собралась почти вся школа. Даже Феликс согласился прийти, хотя обычно избегал больших компаний. — Пойдем, — уговаривал его Сынмин. — Будет весело. — Сомневаюсь, — Феликс поправил наушники. — Но ладно. Ради тебя. Они пришли к восьми. ДК был уже полон — в фойе играла музыка, в буфете разливали напитки, в зрительном зале накрыли столы. Хенджин встречал гостей, раздавая улыбки направо и налево. — Сынмин! — воскликнул он, когда увидел отличника. — Ты пришел! А я думал, ты не любишь такие сборища. — Иногда полезно, — улыбнулся Сынмин. — Правильно, — Хенджин похлопал его по плечу. — Проходи, расслабляйся. Сегодня будет жарко. Сынмин огляделся. В углу фойе Бан Чан настраивал гитару — он собирался что-то сыграть позже. Рядом с ним стоял Чанбин, огромный и спокойный, как скала. Минхо крутился возле буфета, пытаясь урвать выпивку бесплатно. А в дальнем углу, у стены, прислонившись к батарее, стоял Чонин. На нем была синяя «адидасовская» тройка, шапка набекрень, лицо — каменное. Рядом курили Сан и еще двое. Сынмин почувствовал, как сердце пропустило удар. Он думал, что привык. Не привык. — Пойдем в зал, — сказал Феликс, который тоже заметил Чонина. — Нет, — Сынмин покачал головой. — Я не буду от него прятаться. — Сынмин... — Всё нормально, Феликс. Правда. Они прошли в зрительный зал. Там уже танцевали под кассетник, который Хенджин приволок из дома. Играла «Кар-Мэн», потом «Технология», потом что-то еще, под что можно было двигаться, не думая. Сынмин сел за стол, взял стакан с чем-то газированным. Феликс сел рядом, достал плеер, но слушать не стал — просто держал в руках. — Ты молодец, — сказал он. — Что пришел. — Ага, — Сынмин усмехнулся. — Молодец. Сижу, дрожу как осиновый лист. — Не похоже. — Внутри дрожу. Феликс хотел что-то сказать, но в этот момент музыка сменилась на что-то медленное. Хенджин выключил кассетник и объявил: — А теперь — медляк! Кто не танцует, тот платит штраф! Все засмеялись. Пары начали собираться в центре зала. Сынмин смотрел на них с каким-то странным чувством. В какой-то момент он поймал взгляд Чонина. Тот стоял в дверях, смотрел прямо на него. Взгляд был тяжелым, злым. Но в нем было что-то еще. Что-то, от чего у Сынмина пересохло в горле. — Я выйду, — сказал он Феликсу. — Куда? — Подышу. Сынмин вышел в коридор. Там было пусто — все были в зале или в фойе. Он прошел к окну, открыл форточку, вдохнул холодный воздух. Сердце колотилось. Он знал, что Чонин пойдет за ним. Знал. И боялся. И хотел этого. Шаги раздались через минуту. Сынмин не обернулся. — Чего тебе? — спросил он, когда Чонин остановился рядом. — Не знаю, — голос Чонина был хриплым, будто он много курил. — Сам не пойму. — Тогда зачем пришел? Чонин молчал. Сынмин повернулся. Они стояли друг напротив друга, как тогда в туалете. Только сейчас не было никого. И не было стен, за которые можно было спрятаться. — Ты чего добиваешься? — спросил Чонин. — Чего ты от меня хочешь? — Ничего, — Сынмин смотрел ему в глаза. — Я ничего от тебя не хочу. — Врешь. — Не вру, — Сынмин покачал головой. — Я сказал тебе правду. Всё. Дальше — твой выбор. — Мой выбор, — повторил Чонин, как эхо. — А если я выберу... Он не договорил. Сынмин видел, как дергается его кадык. — Что? — спросил Сынмин. — Если ты выберешь меня? Или если выберешь ненавидеть? — Ненавидеть, — прошептал Чонин. — Я уже выбрал. — Тогда зачем ты здесь? Чонин смотрел на него. В его глазах была такая боль, что Сынмин на секунду забыл, как дышать. — Не знаю, — сказал Чонин. — Не могу... не могу перестать о тебе думать. Сынмин замер. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. — Что? — переспросил он. — Слышал, — Чонин отвернулся. — Думаю о тебе. Всё время. Ты мне снишься, понял? — его голос сорвался на крик. — Я просыпаюсь ночью, и ты... ты в голове. Твои глаза, твои губы, твоя... твоя правильность. Я ненавижу тебя за это. Ненавижу себя за то, что... Он замолчал. Сынмин стоял, не в силах пошевелиться. Он видел, как Чонин борется с собой. Как каждое слово дается ему с трудом, как будто он выдирает их из себя кусками. — Что? — тихо спросил Сынмин. — За то, что ты тоже? Чонин резко повернулся. В его глазах была ярость. И страх. И отчаяние. — Не смей, — прошипел он. — Не смей говорить это. — Почему? — Сынмин сделал шаг вперед. — Потому что это правда? — Нет! — Чонин отступил. — Я не такой! Я нормальный! — Нормальные не говорят «я не могу перестать о тебе думать», — Сынмин говорил тихо. — Нормальные не смотрят так, как смотришь ты. — Как я смотрю? — голос Чонина сорвался на шепот. — Как на что-то, что хочешь, но боишься взять. Чонин смотрел на него. В его глазах что-то ломалось. Сынмин видел, как рушатся стены, которые Чонин строил годами. — Уйди, — прошептал Чонин. — Пожалуйста. Уйди. — Нет, — Сынмин покачал головой. — Я устал уходить. Я устал бояться. Я люблю тебя, Чонин. И если ты меня ненавидишь за это — ненавидь. Но я больше не буду прятаться. Чонин ударил кулаком в стену. Больно, с хрустом. Сынмин вздрогнул, но не отступил. — Ты... ты не понимаешь, — Чонин говорил, глядя в пол. — Если кто узнает... меня убьют. Не в переносном смысле. Просто убьют. Отец... он сказал, что если я когда-нибудь... — голос прервался. Сынмин смотрел на него. На этого большого, сильного парня, который стоял сейчас, сжавшись, как зверь в клетке. И в груди было так больно, что хотелось кричать. — Я не буду никому говорить, — сказал Сынмин. — Твоя тайна умрет со мной. Но ты... ты не можешь ненавидеть меня за то, что я чувствую. Это нечестно. — А что честно? — Чонин поднял голову. В его глазах блестели слезы. Сынмин никогда не видел Чонина плачущим. — Что честно, Ким? То, что я хочу тебя ударить и обнять одновременно? То, что я не могу спать, потому что вижу твое лицо? То, что я... — он замолчал, сглатывая. — Что? — прошептал Сынмин. — Я тоже люблю тебя, — выдохнул Чонин. — И ненавижу за это. Ненавижу больше, чем кого-либо в этой жизни. Слова упали между ними, как бомба. Сынмин смотрел на Чонина, не веря своим ушам. Он ждал этого, боялся этого, хотел этого. И теперь, когда это случилось, не знал, что делать. — Ты... — начал он. — Молчи, — Чонин подошел ближе. — Молчи, понял? Если ты сейчас что-нибудь скажешь, я... Он не договорил. Схватил Сынмина за воротник куртки, притянул к себе. Их лица были в нескольких сантиметрах. Сынмин чувствовал его дыхание — горячее, с запахом табака. Видел каждую ресницу, каждый шрам на его лице. — Я убью тебя, — прошептал Чонин. — Если ты кому-нибудь скажешь... — Не скажу, — Сынмин смотрел ему в глаза. — Никогда. Чонин смотрел на него. В его взгляде было всё — ненависть, любовь, страх, отчаяние, надежда. Всё, что он копил годами. Всё, что он так старательно прятал. — Почему ты? — прошептал он. — Почему именно ты? — Не знаю, — так же тихо ответил Сынмин. — Просто... я. Чонин отпустил его. Отступил на шаг, потом на два. Смотрел на Сынмина так, будто видел впервые. — Уходи, — сказал он. — Пожалуйста. Уходи, пока я... Сынмин не двинулся. Стоял и смотрел. И в этом взгляде было столько всего, что Чонин не выдержал. Он развернулся и ушел. Быстро, почти бегом, скрылся за дверью, ведущей на улицу. Сынмин остался один. Прислонился к стене, закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Он сказал. Чонин сказал. Теперь они оба знали.

***

Слухи о Сынмине разошлись по школе быстрее, чем он ожидал. Несмотря на угрозы Минхо, информация просочилась. Может, Минхо не удержался, может, кто-то еще видел их с Чонином в туалете. Теперь каждый второй в коридоре шептался, когда Сынмин проходил мимо. — Слышал, этот Ким — того. — Да ну? А говорили, отличник. — Отличник, да. Только в туалет с Чонином ходит. — Так Чонин же его избил. Может, он наоборот? — А ты посмотри, как он на него смотрит. Я тебе говорю — пидор. Сынмин слышал эти разговоры. Каждый день. В столовой, в коридоре, даже на уроках, когда учитель выходил. И каждый день он сжимал зубы и шел дальше. Единственным, кто открыто вставал на его сторону, был Хан Джисон. Джисон учился в параллельном классе. Он был странным — носил узкие джинсы, которые тогда называли «дудочками», красил волосы в рыжий, а потом в черный, носил серьгу в ухе. Его называли «эмо», хотя в 91-м в российской провинции мало кто знал это слово. Просто говорили — «ненормальный». Джисона били часто. За его внешность, за то, что он слушал какую-то непонятную музыку, за то, что он не дрался в ответ. Он просто уходил. Или падал и ждал, пока избиение закончится. Сынмин никогда особо не общался с Джисоном. Но после того, как слухи разошлись, Джисон подошел к нему сам. — Слышал про тебя, — сказал он, когда они столкнулись в коридоре. — И что ты слышал? — Сынмин приготовился к очередной насмешке. — Что ты смелый, — Джисон улыбнулся. У него была странная улыбка — кривая, но искренняя. — Не каждый может так. — Смелый? — Сынмин усмехнулся. — Я просто перестал врать. — Это и есть смелость, — Джисон пожал плечами. — Я вот тоже перестал. Ну, про себя. А про остальное... — он махнул рукой. — Похуй. Сынмин посмотрел на него. Впервые он видел Джисона не как «странного парня», а как человека. Которому, как и ему, приходится каждый день выбирать — быть собой или быть как все. — Держись, — сказал Джисон. — Если что — я рядом. Нас таких мало. Он ушел, оставив Сынмина в легком недоумении. Феликс, который стоял рядом, хмыкнул. — Джисон? — удивился он. — Я думал, он вообще ни с кем не общается. — Видимо, нашёл с кем, — Сынмин пожал плечами. Они пошли в класс. Но в конце коридора Сынмин заметил Чонина. Тот стоял, прислонившись к стене, и смотрел на Джисона. В его взгляде было что-то, чего Сынмин не мог понять. Насмешка? или еще какая-нибудь хуйня. «Он тоже так смотрел на меня», — подумал Сынмин. — «В самом начале».

***

Через неделю после вечеринки в ДК Чонин сорвался. Это случилось на физкультуре. Играли в волейбол. Джисон, который был в другой команде, неудачно подал мяч, и тот попал прямо в голову Сана. Сан разозлился. Он подошел к Джисону и толкнул его в грудь. — Ты че, пидор, смотреть не можешь? — рявкнул Сан. Джисон отступил, поднял руки. — Извини, нечаянно. — Нечаянно? — Сан толкнул его еще раз. — А сейчас тоже нечаянно? Джисон упал. Сан занес ногу, чтобы ударить, но в этот момент Чонин схватил его за плечо. — Сан, хватит. — Чего? — Сан обернулся. — Ты за него заступаешься? Он же пидор. — Я сказал — хватит, — голос Чонина был ледяным. Сан посмотрел на него. В его глазах было недоумение. — Чонь, ты чего? Это же Джисон. Его все бьют. — Я сказал — нет, — Чонин говорил медленно, чеканя каждое слово. — Отвали от него. Сан отступил. Не потому что испугался, а потому что не понял. Все смотрели на Чонина. Учитель физкультуры свистнул, требуя прекратить, но никто не слушал. Джисон встал, отряхнулся. Посмотрел на Чонина. В его взгляде было удивление и что-то похожее на понимание. — Спасибо, — тихо сказал он. — Иди отсюда, — буркнул Чонин. — И в следующий раз смотри, куда подаешь. Джисон ушел. Чонин остался стоять, чувствуя на себе взгляды. Сана — недоуменный. Пацанов — настороженный. И один взгляд — с другой стороны площадки. Сынмин смотрел на него. И в этом взгляде не было ни удивления, ни благодарности. Чонин отвернулся. Ему было противно. Противно от себя, от Сана, от этого спортзала, от всего. Он заступился за Джисона. За того, кого сам называл «пидором». За того, кого мог бы избить еще месяц назад. Он заступился, потому что увидел в Джисоне... себя. Того себя, который не хотел признавать, кто он есть. И это пиздец.

***

После уроков Сынмин нашел Чонина на крыше гаража. Это было их место — случайное, никем не назначенное, но они оба знали, что здесь можно быть собой. Чонин сидел на краю, свесив ноги, и курил. Рядом валялась пустая бутылка из-под пива. Сынмин залез по лестнице, сел рядом. — Зачем ты за него заступился? — спросил Сынмин. — Не знаю, — Чонин выпустил дым. — Просто... надоело. — Что надоело? — Всё, — Чонин посмотрел на него. — Игра эта. Быть тем, кем я не являюсь. Смотреть, как бьют тех, кто слабее. Делать вид, что мне всё равно. — Тебе не всё равно? — Нет, — Чонин усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Мне никогда не было всё равно. Я просто... боялся. — Чего? — Всего, — Чонин затушил сигарету. — Отца. Пацанов. Себя. Того, что скажут. Того, что я... не такой, как надо. Сынмин молчал. Смотрел на закат, который разливал по небу оранжевые и розовые полосы. — А какой «надо»? — спросил он. — Нормальный, — Чонин пожал плечами. — Как все. Сильный. Не... этот. — Гей? — Не произноси это слово, — Чонин поморщился. — Почему? — Сынмин повернулся к нему. — Это просто слово. — Оно... — Чонин замолчал. — Оно меня пугает. Сынмин смотрел на него. На этого большого парня, который признавался в страхе, как в самой большой тайне. — Знаешь, — сказал Сынмин тихо. — Я тоже боялся. Очень долго. Думал, что это болезнь. Что меня нужно лечить. Что я неправильный. — И как ты перестал бояться? — Не перестал, — Сынмин покачал головой. — Я просто понял, что бояться — это не значит перестать быть собой. Я всё равно остаюсь тем, кто я есть. И если я буду бояться всю жизнь — я просто потеряю её. А я хочу жить. — Жить? — Чонин усмехнулся. — Как? С клеймом? С тем, что все будут показывать пальцем? — Пусть показывают, — Сынмин пожал плечами. — Их пальцы не такие острые, чтобы сделать больно. А если попробуют ударить — я ударю в ответ. — Ты? — Чонин посмотрел на него с удивлением. — Ты же никогда не дрался. — Придется научиться, — Сынмин улыбнулся. — Мне есть за что драться. Они замолчали. Ветер шевелил волосы, где-то внизу играли дети, смеялись, кричали. Обычный вечер в обычном дворе. — Сынмин, — Чонин сказал это имя впервые. — Что? — Я... — Чонин замолчал. Смотрел куда-то вдаль, на трубы завода, которые дымили на горизонте. — Я не умею быть таким, как ты. Не умею быть смелым. — Ты смелый, — Сынмин покачал головой. — Ты заступился за Джисона. Ты сказал мне правду. Это смелость. — Это страх, — Чонин усмехнулся. — Я просто устал врать. — Это первый шаг, — Сынмин посмотрел на него. — Я сделал его. Теперь ты. Дальше будет легче. — Легче? — Чонин посмотрел на него. — Ты веришь в это? — Нет, — честно ответил Сынмин. — Не верю. Но я надеюсь. Чонин смотрел на него долго. В его взгляде была тоска. И надежда. И страх. Всё вместе, как в тот раз в коридоре. — Можно я... — начал он и замолчал. — Что? — Можно я просто посижу рядом? — голос Чонина был тихим, почти детским. — Не говори ничего. Просто... посижу. Сынмин кивнул. Они сидели на крыше гаража, смотрели на закат и молчали. Чонин чувствовал тепло, исходящее от Сынмина. Чувствовал, как их плечи почти касаются. И не отодвигался. Впервые за долгое время он не хотел убегать.

***

На следующий день Чонин пришел в школу с твердым намерением всё исправить. Не знал, как именно, но знал, что не может больше притворяться. Но реальность оказалась сложнее. В коридоре его встретил Сан. Лицо у Сана было каменное. — Чонь, — сказал он. — Поговорить надо. — Давай, — Чонин отошел к окну. — Ты вчера за пидора заступился, — Сан говорил тихо, но в голосе чувствовалась сталь. — Люди видели. — И что? — А то, — Сан шагнул ближе. — Ты нормальный пацан или нет? Ты же сам говорил, что таких бить надо. А теперь заступаешься? — Я передумал, — Чонин смотрел ему в глаза. — Не надо никого бить. Тем более за то, кто он есть. Сан смотрел на него с недоумением и злостью. — Ты чего, тоже того? — спросил он. — Тоже пидор? Чонин замер. Слово ударило, как пощечина. — Нет, — сказал он. — Я нормальный. — Тогда чего ты? — Сан не отступал. — Слухи про тебя и Кима — это правда? Вы там в туалете... — Заткнись, — рыкнул Чонин. — Не смей. — Чего? — Сан усмехнулся. — Правда глаза колет? Ты посмотри на себя. На этого Кима смотришь, как девка. За пидора заступаешься. Может, ты и сам... Чонин ударил. Сильно, в челюсть. Сан отлетел к стене, схватился за лицо. — Ты... — начал он. — Еще слово, — Чонин навис над ним. — Еще одно слово, и я тебя урою. Сан смотрел на него. В его глазах был страх. — Понял, — сказал Сан, поднимаясь. — Понял, Чонь. Всё понял. Он ушел. А Чонин остался стоять, чувствуя, как мир рушится. Он ударил Сана. Своего лучшего друга. За то, что тот сказал правду. И теперь Сан знал. Знал, что Чонин — не тот, кем притворяется.

***

К концу недели по школе поползли новые слухи. На этот раз — о Чонине. — Слышали? Ян за пидора заступился. — Да ну? Ян? Тот самый? — Ага. Говорят, он с Кимом в туалете курит. Может, они там не только курят. — Так Чонин же его избил. — А может, для отвода глаз? Чтобы никто не знал. Слухи были грязными, липкими. Они расползались по школе, как масло по воде. И каждый день Чонин чувствовал, как меняется отношение к нему. Пацаны, которые раньше уважали его, теперь смотрели с подозрением. Девчонки, которые раньше вешались на шею, теперь обходили стороной. Даже учителя — и те косились. Чонин молчал. Не оправдывался, не объяснял. Просто ходил по коридорам, сжав зубы, и ждал, когда это закончится. Но это не заканчивалось. В пятницу к нему подошел Чанбин. Огромный, спокойный, невозмутимый. — Чонин, — сказал он. — Поговорить надо. — О чем? — Чонин был готов к драке. Чанбин был сильнее, но Чонин всё равно бы ввязался. — О слухах, — Чанбин говорил ровно. — И о тебе. — Что со мной? — Я вижу, — Чанбин посмотрел ему в глаза. — Я вижу, что происходит. И я не осуждаю. Чонин замер. — Чего? — Я не осуждаю, — повторил Чанбин. — Каждый имеет право быть собой. Даже если это не нравится другим. Чонин смотрел на него, не веря своим ушам. Чанбин — один из самых уважаемых парней в школе — говорил это. — Ты... — начал Чонин. — Я ничего не говорю, — Чанбин поднял руку. — Я просто даю понять: если тебе нужна будет помощь — обращайся. Я не дам тебя в обиду. Ни тебя, ни Сынмина. Чонин молчал. В горле стоял ком. — Зачем тебе это? — спросил он. — Потому что это правильно, — Чанбин пожал плечами. — Мой друг, Бан Чан, учит меня, что надо помогать тем, кто слабее. Но ты не слабый. Ты просто... другой. И это нормально. Он ушел. А Чонин стоял и смотрел ему вслед. Впервые за эту неделю он чувствовал что-то кроме ненависти и страха. Надежду.

***

Но надежда — штука хрупкая. Особенно в мире, где прав тот, у кого кулаки больше. В субботу вечером Чонин шел домой через парк. Было темно, фонари не горели, только луна светила сквозь голые ветки. Он услышал шум из-за кустов. Крики, смех, звуки ударов. Чонин ускорил шаг. А потом увидел. Четверо парней из соседнего района окружили Джисона. Тот лежал на земле, свернувшись калачиком, а они пинали его ногами, смеялись, что-то кричали. — Эй, пидор! — орал один. — Сейчас мы тебя вылечим! — Давай, покажи, как ты танцуешь! — смеялся другой. Чонин не думал. Он просто рванул вперед. Первого он сбил с ног ударом в челюсть. Второго — локтем в лицо. Третий успел увернуться и ударил в ответ — Чонин почувствовал боль в скуле, но не остановился. Ударил еще раз, еще. Четвертый выхватил нож. — Стоять, — прошипел он. — Стоять, пидор. Чонин замер. Нож блестел в темноте. — Ты че, за этого заступаешься? — парень с ножом усмехнулся. — Тоже пидор? — Отпустите его, — сказал Чонин. — И уходите. — А то что? В этот момент из темноты вылетел Чанбин. Огромный, как шкаф, он просто схватил парня с ножом за руку, вывернул, отбросил в сторону. Нож упал в траву. — Валите, — сказал Чанбин спокойно. — Пока я не рассердился. Парни посмотрели на него, переглянулись. Один из них — тот, кого Чонин ударил первым — поднялся, держась за челюсть. — Вы ещё пожалеете, — бросил он и побежал. Остальные за ним. Чонин опустился на корточки рядом с Джисоном. Тот был в крови, но жив. Смотрел на Чонина мутными глазами. — Ты... — прошептал он. — Ты зачем? — Заткнись, — буркнул Чонин, помогая ему встать. — Идти можешь? — Могу. Чанбин подошел, взял Джисона за плечо. — Я провожу, — сказал он. — Иди, Чонин. Ты тоже в крови. Чонин кивнул. Посмотрел на Джисона. Тот улыбнулся. — Спасибо, — сказал он. — Ты... ты хороший. — Ничего я не хороший, — огрызнулся Чонин. — Просто... надоело. Он развернулся и пошел прочь. Губа была разбита, скула болела, руки дрожали. Но внутри было странное чувство. Правильное. Он сделал то, что должен был сделать. И ему было плевать, что скажут.

***

В воскресенье Чонин сидел дома. Отец был на работе, мать ушла к соседке. Он сидел на кухне, пил чай и смотрел в окно. Синяк под глазом расплылся фиолетовым пятном. В дверь позвонили. Чонин открыл. На пороге стоял Сынмин. — Привет, — сказал он. — Привет, — Чонин посторонился. — Заходи. Сынмин вошел. Огляделся — маленькая кухня, дешевые обои, на столе — пепельница, полная окурков. — Я слышал, что случилось, — сказал Сынмин. — Ты заступился за Джисона. — Откуда узнал? — Чанбин рассказал, — Сынмин сел на табуретку. — У тебя лицо... сильно? — Нормально, — Чонин сел напротив. — Заживет. Они молчали. Чонин чувствовал неловкость — впервые Сынмин был в его доме. В его мире. Грязном, бедном, неправильном. — Зачем ты пришел? — спросил он. — Узнать, как ты, — Сынмин посмотрел на него. — И сказать... спасибо. — За что? — За Джисона, — Сынмин говорил тихо. — И за себя. За то, что ты... пытаешься. Чонин усмехнулся. — Не за что меня благодарить. Я просто... понял, что не могу больше. Не могу смотреть, как бьют тех, кто не может защититься. Как бьют... таких, как мы. Слова вырвались сами. «Таких, как мы». Чонин замер, поняв, что сказал. Сынмин смотрел на него. В его глазах было что-то теплое, мягкое. — Таких, как мы, — повторил он. — Ты принял это? — Нет, — честно ответил Чонин. — Не принял. Но... перестал врать. Хотя бы себе. Сынмин кивнул. Встал, подошел к окну. — У тебя здесь... уютно, — сказал он. — Врешь, — Чонин усмехнулся. — Здесь грязно и бедно. — Но это твой дом, — Сынмин повернулся. — И ты впустил меня. Чонин смотрел на него. Сынмин стоял у окна, в свете уличного фонаря его лицо казалось мягким, почти нереальным. Чонин вдруг понял, что хочет. Хочет подойти. Обнять. Почувствовать, что он не один. — Сынмин, — сказал он. — Что? — Я... — Чонин встал. Подошел ближе. — Я не умею говорить такие вещи. — Какие? — Правильные, — Чонин остановился в шаге от него. — Я умею только бить, материться, делать вид, что мне всё равно. — Я такой же, — Сынмин смотрел ему в глаза. — Просто я перестал бояться раньше. — Ты не боишься? — Чонин усмехнулся. — Ты дрожишь. — Дрожу, — Сынмин кивнул. — Но это не от страха. — А от чего? — От тебя, — прошептал Сынмин. Чонин смотрел на него. На эти глаза, на губы, на бледную кожу. И внутри что-то ломалось. — Я тоже дрожу, — сказал он. — Всё время. С того самого дня, как ты вошел в туалет. — Что ты чувствуешь? — спросил Сынмин. — Не знаю, — Чонин покачал головой. — Страх. Злость. Желание... желание быть рядом. Даже когда ненавижу. — Ты всё еще меня ненавидишь? — Нет, — Чонин сказал это и понял, что это правда. — Не ненавижу. Не могу. Он протянул руку. Коснулся щеки Сынмина. Кожа была холодной, мягкой. Чонин провел пальцем по скуле, по губе, которая всё еще была припухшей после его удара. — Прости, — прошептал он. — За всё. За то, что ударил. За то, что... — Тсс, — Сынмин прижал палец к его губам. — Всё прошло. — Не прошло, — Чонин смотрел на него. — Ничего не прошло. Я помню каждый удар. Каждое слово. Каждый раз, когда я смотрел на тебя и ненавидел себя за то, что хочу... — Что хочешь? — голос Сынмина был едва слышен. — Это, — Чонин наклонился. И поцеловал. Сначала робко, неуверенно. Их губы встретились, и Чонин почувствовал вкус Сынмина. Чистый, правильный, такой, какой он себе представлял в самых страшных и самых сладких снах. Сынмин ответил. Обхватил его лицо руками, притянул ближе. Поцелуй стал глубже, настойчивее. В нем была вся их история — ненависть, боль, страх, отчаяние. И что-то новое. Что-то, что Чонин никогда не чувствовал. Покой. Он обнял Сынмина, прижал к себе. Чувствовал, как бьется его сердце — быстро, громко. Как его собственное сердце отвечает тем же. Они стояли посреди маленькой кухни, обнявшись, и целовались так, будто от этого зависела их жизнь. И, наверное, так и было. Когда они оторвались друг от друга, у обоих перехватывало дыхание. Чонин смотрел на Сынмина — растрепанного, с припухшими губами, с блестящими глазами. И внутри было так тепло, как не было никогда. — Я... — начал он. — Не говори ничего, — Сынмин улыбнулся. — Я знаю. — Что ты знаешь? — Что ты меня любишь, — Сынмин коснулся его щеки. — И что ты себя ненавидишь за это. Но это пройдет. — Пройдет? — Да, — Сынмин кивнул. — Потому что любить — это нормально. Это единственное, что нормально в этом мире. Чонин смотрел на него. И впервые в жизни чувствовал, что не нужно притворяться. Не нужно быть сильным. Не нужно быть «нормальным». Можно просто быть собой. — Я гей, — сказал он вслух. Впервые. Громко, отчетливо, без страха. Слово упало в тишину. И ничего не случилось. Небо не рухнуло, стены не обвалились. Только Сынмин улыбнулся — тепло, нежно. — Я тоже, — сказал он. Чонин прижал его к себе. Крепко, так, чтобы никто не мог отнять. И в этом объятии было всё — боль прошлого, страх будущего и надежда, которая теплилась где-то глубоко внутри. — Что теперь будет? — спросил он. — Не знаю, — честно ответил Сынмин. — Но мы вместе. И это главное. Чонин кивнул. Поцеловал Сынмина в макушку, вдыхая запах его волос. И впервые за долгое время ему не хотелось никуда бежать. Не хотелось доказывать. Не хотелось ненавидеть. Он просто стоял, обнимал того, кого любил, и чувствовал, как внутри расцветает что-то новое. Что-то, что он так долго прятал. Свобода. Он принял себя. И это было страшно и прекрасно одновременно.

***

На следующее утро Чонин проснулся рано. Солнце светило в окно, и в этом свете всё казалось другим. Комната — та же. Обои — те же. Но внутри было что-то новое. Он посмотрел на себя в зеркало. Синяк под глазом стал фиолетовым, губа распухла. Но он улыбнулся. Он вспомнил вчерашнее. Поцелуй. Слова. То, как он сказал «я гей». И не умер. Мир не рухнул. Он подошел к телефону, набрал номер Сынмина. — Алло? — голос Сынмина был сонным, но Чонин слышал в нем улыбку. — Привет, — сказал Чонин. — Ты как? — Хорошо, — Сынмин зевнул. — А ты? — Нормально, — Чонин помолчал. — Я... я хотел сказать. — Что? — Спасибо, — Чонин подбирал слова, которые никогда раньше не говорил. — За то, что не убежал. — Чонин, — голос Сынмина стал мягким. — Ты тоже. — Я знаю, — Чонин улыбнулся. — Теперь знаю. Они договорились встретиться в парке. Чонин оделся — в чистые трико, в любимую куртку, шапку поправил. Посмотрел на себя в зеркало и усмехнулся. — Гопник, — сказал он себе. — Адидас, сигареты, драки. И гей. Слова больше не жгли. Они были просто словами. Он вышел на улицу. Воздух был свежим, холодным. На деревьях набухали почки — скоро весна. В парке уже ждал Сынмин. В своем черном пальто, с книгой в руках. Увидел Чонина и улыбнулся. Чонин подошел. Остановился в шаге. — Привет еще раз, — сказал он. — Привет, — Сынмин смотрел на него. — Ты выглядишь... другим. — Другим? — Чонин усмехнулся. — Адидас тот же. — Не в адидасе дело, — Сынмин покачал головой. — Ты улыбаешься. По-настоящему. Чонин не знал, что ответить. Вместо этого он взял Сынмина за руку. Холодную, тонкую, с длинными пальцами. Сжал. — Теперь я не отпущу, — сказал он. — И не надо, — Сынмин сжал в ответ. Они пошли по парку, держась за руки. Мимо проходили люди — кто-то косился, кто-то не обращал внимания. Чонин чувствовал их взгляды, но ему было всё равно. Впервые он был собой. И это было страшно. И это было правильно. Они сели на скамейку у старого фонтана. Сынмин достал из сумки термос с чаем, налил в крышку. — Держи, — протянул Чонину. — Спасибо, — Чонин взял, отпил. Чай был сладким, горячим. — Ты всегда всё продумываешь? — Привычка, — Сынмин улыбнулся. — Отличник. — А я никогда ничего не продумываю, — Чонин усмехнулся. — Живу, как придется. — Теперь будешь продумывать, — Сынмин посмотрел на него. — Нас двое. Надо думать о будущем. — О будущем? — Чонин задумался. Он никогда не думал о будущем. Завтра, послезавтра — неважно. Жил сегодняшним днем. — Да, — Сынмин кивнул. — Я закончу школу, поступлю в институт. Ты... ты тоже можешь. — Кто меня возьмет? — Чонин усмехнулся. — С тройками и драками? — Я помогу, — Сынмин говорил серьезно. — Подтяну. Будем заниматься. — Ты хочешь меня учить? — Чонин удивился. — А что? — Сынмин пожал плечами. — Ты умный. Просто не хочешь показывать. Чонин смотрел на него. В этой уверенности было что-то, что заставляло верить. Даже когда сам себе не верил. — Ладно, — сказал он. — Попробуем. Они сидели на скамейке, пили чай, разговаривали. О школе, о будущем, о том, какой фильм хотят посмотреть. Обычные разговоры, которые Чонин никогда не вел. Не с кем было. А теперь есть. Когда солнце поднялось выше, стало теплее. Сынмин снял пальто, остался в свитере. Чонин смотрел на его руки, на шею, на ключицы. — Чего смотришь? — спросил Сынмин, заметив его взгляд. — На тебя, — честно сказал Чонин. — Ты... красивый. Сынмин покраснел. Чонин засмеялся. — Никогда не видел, чтобы ты краснел, — сказал он. — Я не краснею, — Сынмин отвернулся. — Краснеешь, — Чонин взял его за подбородок, повернул к себе. — И это... тоже красиво. Он поцеловал его. Легко, нежно, как вчера. Сынмин ответил. И в этом поцелуе было всё — их прошлое, их настоящее, их будущее. Когда они оторвались, Чонин посмотрел ему в глаза. — Я люблю тебя, — сказал он. Впервые. Без страха, без ненависти, без стыда. Сынмин улыбнулся. — Я знаю, — сказал он. — Я тоже тебя люблю. Они сидели на скамейке, обнявшись, и смотрели на просыпающийся город. Впереди было много всего — школа, слухи, драки, проблемы. Но сейчас это было неважно. Важно было то, что они есть. И они вместе.