Ошибка почтовой совы

      Утро в Большом зале всегда было для меня каким-то сюрреалистичным цирком. Сотни сов, как будто сговорившись, врывались в зал, разнося перья, крошки тостов и, конечно, почту. Сегодняшнее утро не стало исключением. Я сидел, ковыряя вилкой в овсянке, которая, как обычно, выглядела так, будто её уже кто-то ел, когда прямо мне в лицо прилетела сова. Не просто прилетела, а буквально врезалась, оставив на моём лбу лёгкий отпечаток лапы.       – Да чтоб тебя, пернатая тварь! – пробормотал я, потирая ушибленное место. Сова, ничуть не смутившись, вытянула лапу, на которой был привязан свёрток.       Это был не обычный пергамент. Он был плотный, кремового цвета, и от него исходил какой-то… дорогой запах. Не знаю, как пахнет дорогой одеколон, но если бы я мог представить себе запах "денег и высокомерия", то это было бы оно. Почерк был изящный, каллиграфический, но при этом с какой-то дерзкой, почти пренебрежительной небрежностью. Я развернул письмо.       «Блейз, ты не поверишь, какой очередной шедевр идиотизма выродило наше доблестное Министерство. Этот "Закон о регистрации магических артефактов и защите прав маглорожденных" – это не просто плевок в лицо здравому смыслу, это, мать его, целая струя мочи прямо на наши родовые гербы.              Они, видите ли, хотят "обезопасить" общество от тёмной магии. Обезопасить? Да они просто хотят заглянуть в чужие карманы, прикрываясь благородными лозунгами! Это не безопасность, это узаконенный грабёж, Блейз. Я уже представляю, как какой-нибудь прыщавый чиновник, который путает древнюю магию с кухонными чарами, будет "проверять" артефакты, которым сотни лет. Он, наверное, решит, что фамильный медальон, который пережил три поколения войн, – это "потенциально опасный тёмный предмет", потому что он не светится розовым и не пахнет лавандой.              И эти их "права маглорожденных"! Я, конечно, не против, чтобы они имели права, но не ценой того, что нас, чистокровных, будут раздевать догола и выворачивать наизнанку. Это просто смешно. Хотя, нет, не смешно. Это, блять, бесит.              Наверное, Гриффиндорцы сейчас в полном восторге. "Торжество справедливости", "равенство для всех", "светлое будущее без предрассудков". Да они, наверное, уже хороводы водят вокруг этого закона, распевая гимны Министерству. Наивные идиоты. Они не понимают, что сегодня они радуются, а завтра их самих будут проверять на "потенциальную опасность" за то, что они слишком громко чихнули.              Я вот думаю, может, мне сдать на проверку свою старую зубную щётку? Вдруг она тоже "тёмная" и "опасная"? Или, может, мой носовой платок? Он же столько всего видел, кто знает, какие тёмные секреты он хранит.              В общем, Блейз, я в бешенстве. И в отчаянии. И в каком-то странном, восторге от того, насколько тупыми могут быть люди. Напиши, что ты об этом думаешь. И, ради Мерлина, не говори никому, что я тебе это написал. А то ещё решат, что я "потенциально опасный" и "нелояльный к Министерству".»       Я дочитал письмо, и у меня отвисла челюсть. Это было… потрясающе. Чертовски умно, цинично, язвительно. Каждое слово было пропитано презрением к системе, к глупости, к лицемерию. И при этом… в этих словах чувствовалось что-то ещё. Какое-то глубокое, затаённое одиночество. Человек, написавший это, явно чувствовал себя чужим в этом мире, даже будучи его частью. Он видел всю эту абсурдность, всю эту показуху, и его душа кричала от этого.       Я перечитал письмо ещё раз, пытаясь уловить, кто же мог быть автором. Почерк был незнакомым, но стиль… стиль был настолько ярким, настолько узнаваемым в своей язвительности, что я начал подозревать. Но кого? Кто мог быть настолько умён и настолько зол на Министерство?       И тут меня осенило. Этот запах. Дорогой одеколон. Это могло быть только одно имя.       – Чёрт, – прошептал я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Это письмо было от Малфоя. Драко Малфоя.       Я никогда бы не подумал, что он способен на такое. Я всегда видел в нём только заносчивого, избалованного мальчишку, который живёт в своём золотом пузыре. Но это письмо… это было нечто совершенно иное. Это был взгляд изнутри, взгляд человека, который видит всю гниль системы, частью которой он является.       И самое странное, что я почувствовал. Не злость, не раздражение, а… понимание. Да, я знаю, звучит дико. Но в его словах, в его цинизме, в его ярости я увидел отражение своих собственных чувств. Я тоже ненавидел это Министерство, их законы, их лицемерие. Я тоже чувствовал себя чужим, когда они пытались навязать мне свою "справедливость".       Я посмотрел на пергамент, потом на сову, которая уже успела устроиться на краю стола и с аппетитом грызть крошку от моего тоста. Она явно ошиблась адресом. Или, может быть, наоборот, попала точно в цель.       – Ну и дела, – пробормотал я, складывая письмо. Я не знал, что мне с этим делать. Рассказать кому-нибудь? Нет, это было бы предательством. Малфой просил не говорить. И, честно говоря, я не хотел, чтобы его "разоблачили". Впервые за долгое время я увидел в нём не врага, а… человека. Человека, который, как и я, устал от всего этого дерьма.       Я спрятал письмо в карман мантии. Утро продолжалось, и оно пахло дорогим одеколоном и одиночеством.