Цена спасения

Тео вернулся в комнату сразу после того, как проверил обстановку в коридоре. К ним приставили двоих стражников, один из них спал, оперевшись на стену. Другой — едва держался, но глаз не смыкал. Юноша сел на кровать и посмотрел на Вивьен. Она лежала на соседней кровати, укрывшись одеялом до подбородка, дышала ровно и спокойно. Тео смог уснуть лишь на несколько часов под утро, проснувшись с первыми лучами от стука в дверь. В коридоре его уже ждал стражник — тот самый, что стоял на посту у их комнаты. Пожилой, с редкой сединой, вплетённой в густую тёмную бороду. — Идём. Лоренц ждёт. Лоренц сидел в своей комнате, больше похожей на кабинет архивариуса, чем на жилое помещение: стены, заставленные полками с бумагами, стол, заваленный свитками и раскрытыми книгами, и кружка с тёмным, горьким чаем, от которого поднимался едва заметный пар. Увидев Тео, он отложил перо и посмотрел на него так, словно смотрит на человека, решившегося на опасную глупость. — Не передумал? — Нет. — Что ж, ликуй. Видар дал согласие. С тобой поедут двое — Вигмар и Бьёрн. Ты их видел. Они довезут тебя до места и привезут обратно, — Лоренц помолчал, покрутил кружку в пальцах. — Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь. — Не понимаю, — честно ответил Тео. — Но выбора у меня нет. Лоренц кивнул. — Лошади во дворе. Собирайся. — Спасибо, Лоренц. Они выехали, когда солнце только начало подниматься из-за холмов, окрашивая край неба в бледный, разбавленный серым розовый цвет. Тео ехал впереди, за ним — Вигмар и Бьёрн. Лошади шли шагом, дорога петляла между полями, потом нырнула в лес. Первый день прошёл почти в полном молчании. Вигмар оказался неразговорчивым, но и не враждебным. Он просто ехал рядом, изредка бросая короткие, деловитые замечания: «держи левее, там корень», «к вечеру будем у ручья», «лошадь не гони, ей ещё обратно идти». Бьёрн, напротив, то и дело косился на Тео с плохо скрытым подозрением, но тоже молчал — то ли по приказу старшего, то ли просто не находя подходящих слов. А может, ждал, когда представится повод. На ночлег остановились у ручья. Вигмар развёл костёр. Бьёрн ушёл в темноту проверять окрестности, и они остались вдвоём. — Не спится? — спросил Вигмар, усаживаясь напротив и протягивая руки к огню. — Нет. — О чём думаешь? Тео помолчал, глядя на угли. Они тлели глубоким, пульсирующим красным цветом. Было в их медленном умирании что-то завораживающее. — О доме, — сказал он наконец. — У тебя есть дом? Тео безрадостно усмехнулся. — Был когда-то. Точнее, я думал, что был. Вигмар не стал спрашивать, что случилось. Где-то в лесу ухнула сова. Этот глухой тоскливый звук повис в воздухе, как невысказанный вопрос. — Ты давно в стражниках у Совета? — спросил Тео, чтобы нарушить тишину. — Давно, — ответил Вигмар. — Лет тридцать, наверное. Может, больше. — Не хотелось уйти? Вигмар покачал головой. — А куда? — спросил он. — Жена умерла, дети выросли. Дом меня не ждёт. А здесь от меня хотя бы толк есть. — Не тоскливо? — спросил юноша. — Жить не для себя. — А ты думаешь, я когда-нибудь жил для себя? Сколько себя помню, я сначала жил ради матери, потом ради жены, ради детей. Теперь живу для тех, кто кто спит спокойно, потому что мы не спим. Тео задумчиво молчал. Вигмар достал из-за пазухи флягу, отхлебнул и протянул юноше. На этот раз он взял напиток. Крепкая, горькая жидкость обожгла горло. — Знаешь, парень, — сказал Вигмар, пряча флягу. — Я никогда себя не жалел. Жалость — это роскошь. Её могут позволить себе те, у кого есть выбор. А у меня выбора не было. Стражник посмотрел на Тео. — А ты, парень, — спросил он. — Ты жалеешь? О том, что сбежал со своей земли? О том, что оставил свой дом? — Это был не дом, — ответил юноша. — Скорее, клетка. Я просто не знал этого раньше. — И что чувствуешь? — Пустоту, — сказал он. — И страх. Что новая клетка окажется хуже старой. Вигмар кивнул. — Это нормально, — сказал он. — Страх — это не то, что проходит. Это то, к чему привыкаешь. Как к голоду и холоду. Ты просто учишься не обращать внимания. Стражник поднялся, потянулся, хрустнув костями. — Спи, парень, — сказал он. — Завтра будет долгий день. Тео лёг на жёсткий плащ, укрылся и посмотрел в небо, где между редкими облаками проглядывали холодные звёзды. Сон подступил незаметно. На второй день дорога испортилась. Лес сомкнулся над головой плотным, влажным сводом, ветви цеплялись за одежду и волосы, лошади шли медленнее, осторожно переступая через вылезшие из земли корни. Воздух пах сыростью. Где-то далеко, за холмами, глухо гремел гром. Дождь собирался, но никак не мог пролиться. — Долго ещё? — спросил Бьёрн, когда солнце уже начало клониться к закату. — День. Может, два, — ответил Вигмар, не оборачиваясь. Бьёрн выругался сквозь зубы, но осёкся под коротким взглядом старшего. Ночь выдалась холодной. Такой холодной, что костёр почти не спасал, и Тео долго ворочался на жёсткой земле, прежде чем забыться тревожным сном. Ему снилась Вивьен. Она что-то говорила, но голос тонул в гуле ветра, в треске огня, и он не мог разобрать ни слова. Проснулся он под утро, когда небо только начинало светлеть. На третий день лес начал редеть. Дорога пошла вверх, и вскоре они выехали на открытую местность. Серые, пологие холмы, поросшие редким, жёстким кустарником, и низкое небо, висящее над самой землёй тяжёлым, свинцовым брюхом. — Завтра будем, — сказал Вигмар. На четвёртый день они добрались. Тео сразу узнал дом Ингрид. Он стоял на отшибе, прилепившись к склону холма. Вокруг — ни души, ни звука, только ветер шуршал сухой, ломкой травой, и где-то вдалеке хрипло каркал ворон. — Мы подождём здесь, — сказал Вигмар, спешиваясь. Юноша кивнул, спрыгнул с лошади и двинулся к дому. Трава под ногами была мокрой и скользкой, глинистая земля чавкала, засасывая сапоги. Он поднялся на крыльцо. Обветшалые ступени слегка прогнулись под его весом. Дверь была старой, краска на ней выцвела и пошла пузырями. Ручка — ржавая, холодная на ощупь, как рука мертвеца. Он постучал. Тишина. Постучал ещё раз. — Входи уже, — раздалось изнутри. Голос глухой, недовольный. Старуху словно оторвали от важного дела и она даже не пыталась скрыть раздражения. Тео толкнул дверь, и она пошатнулась на рассохшихся петлях. Внутри царил полумрак. Свет просачивался только через маленькое, закопчённое окно, и в этом скудном освещении комната казалась ещё теснее, чем он запомнил. Ингрид сидела у стола, в самом тёмном углу. Он увидел её не сразу. Только сгорбленный, неподвижный силуэт, похожий на камень. Она не пошевелилась, когда он вошёл, не подняла головы. Тео стоял на пороге, не решаясь шагнуть дальше. В прошлый раз здесь было иначе. Горел очаг, пахло едой, рядом сидел Маркел, и эта старуха, хоть и говорила странные вещи, не казалась опасной. Теперь он чувствовал себя незваным. — Здравствуйте, — сказал он. Ингрид молчала. — Я пришёл спросить вас кое о чем. Вы меня помните? Она медленно подняла голову. Её блестящие глаза впились в него. — В прошлый раз ты с Маркелом был. Теперь один, — она склонила голову набок, прислушалась. — Или почти один. За дверью топчутся двое. — Со мной стражники Совета. — Совет, — повторила она и усмехнулась. — Ну-ну. Значит, дожил ты до серьёзных неприятностей, парень. В прошлый раз ты мне больше нравился. Пришел с торговцем, без конвоя. А теперь вон как обставился. Тео прошёл к столу, сел на лавку напротив неё. Лавка была низкой и неудобной. Между ними стоял старый, заставленный банками с мутным содержимым стол. — Я слушаю, — сказала она отрешенно. — Чего пришёл-то? Юноша помолчал, собираясь с мыслями. Он не знал, с чего начать. Слишком много вопросов скопилось за последние недели, и все они спутались в тугой, неразборчивый клубок. — Прошлый раз, когда я был здесь, вы говорили, что я ношу цепь внутри. Я много думал об этом, но так и не понял, о чем именно вы говорите. Расскажите, что вы имели в виду. — Зачем? — невозмутимо спросила старуха. — Жить надоело? Или просто любопытство заело? — Я хочу узнать правду о том, что происходит. И спасти одного человека. — Хм-м. Себя небось? — Нет. Для себя я готов принять любую участь. — Ишь ты, — сказала она. — Ну-ну. Ингрид посмотрела на него изучающим взглядом, потом перевела глаза на его руки, лежащие на столе. — Покажи-ка. Он протянул руки ладонями вверх. Она не прикоснулась, только посмотрела на потемневшие вены, которые пульсировали под кожей. — Давно это у тебя? — Несколько месяцев. Но хуже стало недавно. — Что чувствуешь? — Чувствую холод. И чужое присутствие. Это если коротко. Старуха продолжала смотреть на его руки, застыв в раздумьях. — Ты не первый экзорцист, который приходит ко мне, — сказала она наконец. — Думаю, я даже смогу назвать имена, — произнес Тео. Ингрид хмыкнула. — Ишь ты, — повторила она. — И сколько же дверей тебе удалось открыть, экзорцист? — Простите, я не понимаю, — юноша пристально смотрел на старуху, боясь лишний раз пошевелиться, чтобы не сбить её с мыслей. — Ты сказал, что сможешь назвать имена. Мне интересно, насколько далеко ты смог зайти, — произнесла она. В её голосе звучало безразличие, но в этом безразличии было что-то наигранное. — Хм. Имена экзорцистов... Ты хоть раз задумывался, где они сейчас? Тео молчал. Он думал об этом не раз. Лежал без сна в монастырской келье, перебирал в уме обрывки слухов, сопоставлял даты, имена, обстоятельства. Картинка не складывалась. Словно кто-то аккуратно стирал людей из реальности, оставляя только сухие строчки в церковных книгах. — Двое сидели здесь, — продолжила Ингрид. Её голос упал почти до шёпота. — На этой самой лавке. За этим самым столом. Задавались теми же вопросами, что и ты. И я им показывала. — Что? — То же, что хочешь увидеть ты. Правду. Ту, которую твоя церковь прячет за семью печатями уже три сотни лет. Ты ведь за ней пришел? Уж не чайку попить со старой каргой. Она замолчала. В наступившей тишине стало слышно, как за окном ветер перебирает сухую траву, как скрипит старая балка под крышей. Ингрид смотрела на Тео в упор, не спуская глаз. — Ты хочешь знать, что с ними стало? С теми, кто увидел? — Они сошли с ума. Или исчезли. Так было указано в списке. Старуха провела сухой, узловатой ладонью по столешнице. — Один ушёл в лес и повесился на собственной цепи. Я нашла его через три дня — птицы уже поработали, хоронить пришлось по кускам, что остались. Второй остался сидеть прямо здесь. Там, где сейчас сидишь ты. Не говорил, не ел, не спал. Только смотрел в стену. Он обезумел и ушел, не проронив ни слова. Я его не держала — какой смысл? Слышала потом, его видели на дороге в Торнхейм. Пугает путников до сих пор, если не помер ещё. Её пальцы замерли на столешнице, на старом, вытертом до гладкости месте. — Мне плевать на вашу судьбу, хоть все передохните. Но я уже стара. У меня нет ни детей, ни внуков. Все то, что мои предки несли через поколения — уйдет под землю вместе со мной. Тео почувствовал, как что-то кольнуло внутри. Что-то похожее на отголосок той же пустоты, которую он носил в себе. Одиночество. Долгое, привычное, как старая боль, которая уже не болит, а просто существует. В комнате воцарилась тишина. Глаза её смотрели сквозь него, в те воспоминания, которые она, казалось, видела сейчас так же отчётливо, как эту комнату. — Я не хочу, чтобы правда умерла, — произнесла она наконец. — Не потому, что я добрая, или меня волнует ваша судьба. А потому, что это единственное, что у меня осталось. Моя ноша. Моя собственная цепь, которую я таскаю на себе дольше, чем ты, парень, живёшь на этом свете. Она перевела взгляд на него. — Ты похож на них. На тех, кто приходил раньше. Руки такие же. И глаза загнанные, хоть и хорохоришься. Но есть в тебе кое-что, чего у них не было. — Что именно? — Ты правду понять хочешь, — произнесла старуха. — Они хотели только лишь спасти свою шкуру, но боялись правды до дрожи в коленях. А ты боишься не меньше, но всё равно сидишь здесь и ждёшь. Ради кого-то. Это либо спасёт тебя, либо прикончит быстрее, чем их. Я не знаю, и гадать не возьмусь. — Я готов рискнуть. — Они тоже так говорили, — отмахнулась она. — Оба, что садились на эту лавку, те же слова твердили. А потом ломались. Я уже старая, мне хоронить никого не охота, если честно. Что ж, ладно. Ингрид тяжело вздохнула всем своим сгорбленным телом. Она полезла под рубаху, нащупала что-то у груди, потянула за тонкий кожаный шнурок. На свет появился амулет. Это был камень, почти чёрный, в оплёте из потемневшего серебра, которое когда-то, должно быть, сияло. Небольшой, с мужской большой палец, он лежал на её раскрытой ладони, приковывая взгляд. — Что это? — тихо спросил Тео. — Воспоминания, — сказала Ингрид. — Чужие. В камень запертые. Тео перевёл взгляд с амулета на неё. — Разве такое возможно? Заключить воспоминания в вещь? Старуха посмотрела на него, как смотрят на несмышлёного ребёнка. — Ты — экзорцист, — сказала она. — В тебе такое сидит, от чего у нормальных людей кровь стынет в жилах, стоит им только почуять. И ты у меня спрашиваешь, возможно ли воспоминания в камень запереть? Парень, магия способна на куда более страшные вещи. Тео молчал. Возразить было нечего. — Этот амулет сделал Алдрис, — продолжила она, и голос её на этом имени чуть дрогнул, будто споткнулся о что-то давнее и больное. — Глава рода Эйнар. В ночь, когда понял, что рассвета уже не увидит. — Эйнар? — переспросил Тео. Он слышал эту фамилию совсем недавно, в зале Совета, когда Вивьен произнесла её, и воздух вокруг сгустился, а лица членов Совета застыли в удивлении. Теперь она прозвучала снова. Здесь, в полумраке старого дома, из уст сгорбленной старухи с нейтральных земель. — Мои предки служили его роду, — сказала Ингрид с тенью гордости в своём хриплом голосе. — Долго служили. Верно. До самого конца. Тео смотрел на неё, и в голове у него начинало что-то складываться. Но не цельная картина, не понимание, а смутное, тревожное ощущение, будто он стоит на пороге чего-то огромного, что вот-вот поглотит его. Обрывки догадок не складывались в единое целое, но он чувствовал — они связаны, все эти нити ведут куда-то, и он уже стоит у самого края. Дыхание перехватило. Он перестал задавать вопросы, потому что понял, что больше они не нужны. Протянул руку за амулетом. Пальцы дрогнули, и он не мог это контролировать, как ни старался. Юноша взял амулет. Камень оказался тёплым, хранящим собственное, внутреннее тепло, как если бы внутри него всё ещё билось чьё-то сердце. — Ну вот, — сказала Ингрид. В её голосе не было ни торжества, ни страха. В нем слышалось лишь усталое удовлетворение человека, который наконец-то сбросил с плеч тяжелую ношу. — Держи. А дальше сам.