Цена спасения

Тео вернулся в сознание рывком, как выныривают из глубины, когда лёгкие уже горят, а поверхность всё не показывается. Первый вдох обжёг горло, и он не сразу понял, где находится. Комната казалась чужой, незнакомой. Тусклый свет догорающей свечи на столе выхватывал из темноты только ближайшие предметы. Стены, лавка, пучки сушёных трав под потолком, горшки — ничто не отзывалось в памяти. Свеча оплыла почти до основания, воск застыл неровными наплывами. В его жёлтой, полупрозрачной толще дрожал крошечный огонёк. Юноша дёрнулся назад, врезался спиной в стену и замер, прижавшись к холодному камню, как загнанное животное. Дыхание рвалось из груди частыми, глубокими толчками. Каждый вдох давался с усилием. По вискам стекал холодный пот, мокрые пряди прилипли ко лбу и щекам. Он не мог отделаться от ощущения, что это чужие волосы, чужая кожа, чужое тело. Он помнил всё с беспощадной точностью, ощущал это на себе. Запястье ещё ныло в том месте, где лезвие вспороло кожу, и он до сих пор видел, как его кровь стекает в серебряную чашу. В ноздрях стоял приторный запах гниющих фруктов. Беззвучный, вибрирующий смех дьявола звучал не в ушах, а в костях, в крови, в каждом ударе сердца. Тео не знал, сколько прошло времени. Минута, час, целая вечность. В этом состоянии они были неразличимы. Глаза его бегали по комнате, цеплялись за предметы и соскальзывали, не узнавая. Стол. Лавка. Сгорбленная фигура старухи, которая сидела напротив. Она смотрела на него неподвижно, терпеливо, как смотрят на больного, которому нужно время, чтобы прийти в себя. Он не видел её. Он видел только чашу. Свою кровь, падающую на дно, где уже темнела чужая. И лицо, всплывающее из глубины, как утопленник. Ингрид не двигалась. Не задавала вопросов, не предлагала воды, не произносила пустых слов, которые ничего не исправят. Она сидела и тихо ждала. Тео молчал. Язык прилип к нёбу, во рту стоял вкус желчи. Горло сжималось спазмами, и он боялся, что если разомкнёт губы, его вывернет наизнанку прямо здесь, на старые доски пола. Юноша сдерживался из последних сил. Пальцы впились в колени, ногти до боли вдавились в кожу. Тошнота снова накатила волной, поднявшейся откуда-то из живота, сжавшей внутренности в комок. Он наклонился вперёд, упёрся ладонями в пол, выплюнул слюну. Внутри всё горело, словно его выпотрошили, выскребли изнутри чем-то тупым и грубым, а потом зашили обратно. Ингрид не шевельнулась. Тео выпрямился медленно, как старик, и вытер рот тыльной стороной ладони. Щёки были мокрыми. Он и не заметил, когда успел заплакать. Слёзы текли сами, без его воли. Вытирать их не было сил. — Я видел его, — прошептал он. — В чаше. Он смотрел на меня. Он замолчал, сглотнул. Горло болело, как после долгой болезни. Снова наклонившись, он сделал еще один плевок слюны. — Алдрис думал, что это честь. Он улыбался, когда шёл туда. Верил Церкви. А они взяли его кровь, чтобы призвать... это. Что это, черт возьми, такое? Слёзы текли по щекам, собирались на подбородке и падали на колени. — Линнея... Её убили. Он умер рядом с ней. Я умер рядом с ней. Я ничего не мог сделать. Юноша замолчал. Тьма внутри ворочалась, слушая и впитывая каждое слово. — Меня обманули, — тихо сказал он. — Скажи мне, Ингрид. Всю свою жизнь. Всё это время я... — Тео обессиленно выдохнул, сорвавшись на полуслове, и опустил голову вниз. — Кому я служил и верил? Ингрид по-прежнему молчала. Её лицо не выражало жалости. Но на нем прослеживалось что-то другое. Понимание. Молчаливое, скупое, но самое настоящее. Тео сидел на полу, привалившись спиной к стене, смотрел в одну точку — на старую, выцветшую тряпку, висевшую на спинке стула. Перед его глазами то и дело возникало лицо. Серая, обтягивающая череп кожа, глубокие, гниющие морщины, в которых копошилось что-то чёрное и живое. Белые глаза без зрачков и радужки. Рот, в котором вместо зубов чернели крошечные глазницы. И улыбка. Не губами, а всей разлагающейся плотью. — На, выпей. Старуха вдруг протянула ему глиняную кружку. Над краем поднимался пар. Пахло отваром — горько и терпко, почти противно. Смесь каких-то кореньев и трав. Тео взял кружку, поднёс к губам, сделал глоток. Жидкость обожгла горло, но он не почувствовал вкуса. Только горечь и тепло, которое разлилось по груди, но не согрело, а словно наоборот подчеркнуло холод, поселившийся внутри. Желудок сжался и вытолкнул всё обратно. Он выплюнул отвар, вытер рот рукавом и отбросил кружку в сторону. Она покатилась по доскам, звякнула о ножку стола и замерла. — Не могу, — прохрипел он. Ингрид не сказала ни слова. Медленно, с усилием поднялась, подобрала кружку, поставила на стол и села обратно. Она терпеливо и долго ждала. Так долго, что свеча на столе догорела до основания, вспыхнула напоследок и погасла, оставив их в темноте. Зажигать новую она не стала. Тео так же сидел на полу. Провел кончиками пальцев по собственной руке. Он знал, что они там, под кожей. Чёрные, вздувшиеся вены. Он не видел их в темноте, но чувствовал, как они пульсируют в такт сердцу, будто тьма пустила в нём корни и больше не собиралась уходить. Теперь он знал наверняка: в том, что с ним происходит, замешаны все, кого он считал своей семьёй. Монастырь, Аврелий, наставники — все. Не болезнь, не порча, не проклятие, которое можно снять правильным ритуалом. Нечто иное. И от осознания этого по коже, от затылка до поясницы, пробежал мелкий колючий холод. — Алдрис успел спасти сына, — произнёс юноша ровно, хотя внутри всё ещё дрожало. — Служанка выбежала с ребёнком, когда они ворвались в дом. Он отдал ей этот амулет и велел бежать на нейтральные земли. — Знаю, — отозвалась Ингрид из темноты. Голос у неё был сухой, как старая кора, и такой же шершавый. — Я тут сижу, потому как она послушалась Линнею. И все сделала правильно. Мои-то предки всю жизнь их роду служили. Прятали, помогали. А потом берегли всё, что от них оставалось. — Вивьен. Целительница из деревни у самой границы. Она из рода Эйнар. Когда Совет услышал её фамилию, они попытались что-то скрыть. В темноте что-то изменилось. Тео не видел Ингрид, но почувствовал, как воздух словно стал плотнее. — Девчонка, значит, жива, — произнесла старуха. — Хм. А я уж думала, всех под корень. Последний раз я про живого Эйнара годков двадцать назад слыхала. А оно вон как вышло. Живая. — У Вивьен есть дед, — Тео поднял голову, вглядываясь в темноту. Ингрид хмыкнула. — Нет у неё деда. Убили его. Давно уж. Как и всех всегда убивали. Ты пойми, экзорцист, — её голос зазвучал тише, — их никогда не оставляли в покое. Ни на год, ни на месяц. Сотню лет резали, травили, жгли. Церковь ваша — она как голодный пёс. Чует кровь Эйнар за версту. И рвёт. А девчонка эта… — она замолчала, пожевала губами. — Чудом уцелела, вот что я тебе скажу. Кто-то её спрятал хорошо. Очень хорошо. И если церковь пронюхала, что она жива… — Пронюхала, — перебил Тео. — Меня отправили за ней. Хотели, чтобы я привел ее в церковь. Только вот не пойму, почему именно меня. Если могли сразу отправить свою свору, убить и... — юноша замолчал. В комнате повисла тишина. Ингрид длинно вздохнула всем своим старым телом. — Кровь должна быть отдана добровольно, иначе без толку. Небось понадобилась им снова, вот и... — старуха кряхтела, поднимаясь с лавки. — Ты парень-то добрый, скромный. Девушки на таких быстро ведутся. Старуха зашуршала, искала что-то на полке, периодически ругаясь себе под нос. — Что за ритуал проводила церковь? — спросил Тео. — Что они сделали с кровью Алдриса? Я всё видел, но почти ничего не понял. Объясните. — Сейчас, сейчас, — пробормотала она. — Дай время, я не молоденькая уже. Она прошаркала к столу и зажгла новую свечу. Пламя вспыхнуло, разгоняя темноту. В его неровном свете комната стала видимой, но не перестала быть пугающей. Ингрид открыла старый, покосившийся шкаф. Дверца скрипнула. Оттуда она достала книгу. Толстую, в кожаном переплёте, обтрёпанном по краям. Без единой надписи на обложке. Положила на стол, раскрыла. — Вот, гляди, — сказала она, тыкая сухим пальцем в страницу. — Рисунок тут. Художник, видать, с натуры рисовал. Или ему показывали. Страшный, аж смотреть тошно. Юноша подошёл ближе, заглянул через её плечо. На развороте был рисунок — грубый, чёрной тушью. Дьявол. Тот самый, из чаши. Тео смотрел на него и чувствовал, как холод сжимает горло. — Ну, чего замер? — проворчала Ингрид. — Дальше читай. Тут всё написано. Я-то наизусть уже знаю, а тебе полезно. Она перевернула страницу. Тео начал читать вслух: — «Кровь древнего рода потребна для сего действа — та, что помнит времена прежде времён, та, что не смешалась с кровью простой и не утратила силы своей чрез колена. Род сей должен быть силён в даре своём, ибо слабая кровь не удержит Тёмного у врат, и вырвется Он прежде срока, и пожрёт призвавших Его. Кровь да будет отдана добровольно. Не вырвана силой, но протянута собственной рукой приносящего, в полном осознании жертвы своей. Ибо Тёмный не берёт — Он принимает. И в том разница великая. Чаша потребна серебряная, освящённая не светом, но тьмою, и на краях её да будут начертаны знаки ... Семеро свидетелей да стоят окрест, связанные клятвою молчания на крови, ибо слово, произнесённое о сём действе, разрушит печати и выпустит Тёмного прежде назначенного часа». Тео перевернул страницу и продолжил: — «Заключённый Контракт алчет. Не насытить Его единожды. Требует Он пищи постоянной, и горе тому, кто возомнит, что плата внесена сполна. Поначалу берёт Он годы жизни человеческой. Сие есть малая плата. После же требует Он всей жизни. Дарует Он служащим Ему силу особую — умение изгонять сущностей малых, тех, что бесчинствуют в мире, вселяясь в слабых духом и телом. Ритуал — не победа над тьмою, но приглашение Тёмному войти. Ибо, изгоняя меньшего, служащий отворяет врата, чрез кои проходит Тёмный и забирает то, что принадлежит Ему по праву Контракта.» — Ты-то сам сколько этих обрядов провёл? Много небось? Юноша замер, раз за разом скользя взглядом по одним и тем же строкам. Складывая все обрывки своих догадок в целую картину. Он даже представить себе не мог, что правда окажется такой. В это невозможно было поверить. Каждым обрядом, каждой молитвой, каждым возложением рук он не спасал, а приглашал. Стоял у врат и распахивал их настежь, впускал эту тварь глубже, давал пройти, забрать своё и уйти. Сытой, довольной, оставляющей после себя только пустые тела и угасшие глаза. Его стошнило бы, если бы внутри ещё оставалось что-то, что можно исторгнуть. Но там было пусто. Тео перевел взгляд на Ингрид. Она всегда об этом знала. Закрылась в своей норе на нейтральных землях и ждала, когда он сам дойдёт до этого края. Он хотел что-то сказать, но не смог. Он перевернул ещё одну страницу. — «Для полного пришествия Тёмного в мир сей потребен Сосуд. Человек, чья душа продана Ему прежде первого вздоха. Отмеченный от рождения ритуалом, над матерью проводимым, что дитя в чреве носит. Руками Его Он пуще будет кормиться, набирая плоть и набирая силу. Когда же настанет час назначенный, займет Он Сосуд и явится в мир во плоти. И не будет Ему преград, ибо рождён Он в мире сем по законам его и властен над ним.» Он перечитал строчку про мать. Про ритуал, проводимый над носящей дитя. Перечитал снова. И снова. Буквы не менялись. Они стояли на своих местах. Тео резко захлопнул книгу. Звук вышел глухим, тяжёлым, будто крышка гроба опустилась на место. Он сидел, не шевелясь, смотрел на потёртый кожаный переплёт. В голове гудело. Не мыслями даже, а какой-то пустой, звенящей тишиной, в которой медленно, как камни на дно, опускались слова, прочитанные минуту назад. — Это что же, — выдавил он наконец. Голос прозвучал сдавленно, будто горло перехватило верёвкой. — Я — сосуд? — Выходит, что так, — ответила старуха, пожав плечами. Он поднял глаза на неё. Было в его взгляде страшное, почти детское непонимание — как так получилось, что вся его жизнь была чужой выдумкой? Как теперь сохранить свой рассудок, не наложить на себя руки, не сбежать, как все те экзорцисты? Сердце ускорило ритм. Тео перебирал в мыслях все эти строки, прикладывал их к своей жизни, словно кальку, и по крупицам собирал ответы на вопросы, которые мучили его столько лет. — Меня с детства учили, что я избран, — проговорил он, и голос его дрогнул, пополз вверх. — Что я особенный. Что мои руки творят чудеса, что моя вера сильнее, чем у других. Что я призван спасать. Каждое утро я вставал с мыслью о том, что служу свету. Каждую молитву читал так, будто от неё правда зависит чья-то жизнь. Я кланялся, постился, истязал себя, когда что-то не получалось. Я думал — я недостаточно чист, недостаточно силён, надо больше стараться, больше верить, больше… Он осёкся. Воздух вышел из лёгких коротким, судорожным толчком. — А они всё это время кормили его. Мной? Моими руками, моей верой, моими молитвами? — Он резко замолчал, уставившись в одну точку. — Моя мать. Старуха немного поерзала на месте, прочистила горло, словно отчегото занервничала. — Она продала меня, — сказал Тео, переводя взгляд на Ингрид будто в ожидании того, что она возразит ему. Скажет, что это не правда. Что это какая-то ошибка, неправильно написанный манускрипт. — Ещё до рождения. Прежде, чем я сделал первый вдох. Прежде, чем увидел свет. Она отдала меня. Добровольно. Пока я был в её чреве. Пока я был. В её. Чреве. Юноша замолчал. А потом вдруг рассмеялся. Смех вышел негромким, хриплым, каким-то надтреснутым. Так смеются не от веселья, а когда уже ничего другого не остаётся. Он смеялся, спрятав рот за тыльной стороной ладони, и порой казалось, что его смех постепенно переходит в плач. Но слёзы не шли. — Я всю жизнь искал, кому служить, — проговорил он сквозь смех. — Отцу-настоятелю, который бил меня за малейшую провинность и говорил, что так он закаляет дух. Братьям, которые шептались за спиной и крестились, когда я проходил мимо. Богу, который молчал на все мои молитвы. Я думал — я недостаточно стараюсь. Надо больше. Надо лучше. Надо быть чище душой. А оказывается… Он снова громко рассмеялся. — Оказывается, меня продали. Собственная мать! Та, что должна была защищать. Та, что должна была умереть за меня, если бы потребовалось. Она отдала меня ещё до того, как я родился. Пришла к ним, легла на алтарь, раздвинула ноги и позволила сотворить со мной это. Так это происходило, Ингрид? Скажи мне! Тео замолчал, переводя дыхание. Смех угас так же внезапно, как начался. На смену ему пришла давящая тишина. — За что меня продали, скажи? За власть? За силу? За обещание, что дьявол даст им то, чего они хотят? — сказал он тихо, почти шёпотом. Он поднял взгляд на старуху. В его зеленых глазах блестели слёзы. — За что она меня продала? Ингрид долго смотрела. В какой-то момент Тео даже показалось, что она сочувствует ему. Но старое морщинистое лицо почти не выражало эмоций. — Не знаю, парень, — сказала она наконец. — Может, посулили ей что. Может, запугали. Может, сама хотела. Я там не стояла, не видела. Но что сделано — то сделано. Тебе с этим нужно как-то дальше жить. Жаль будет, если рехнёшься. Он опустил голову. Плечи его дрожали от внутреннего напряжения, которое искало выхода и не находило. Он сидел, сжимая книгу побелевшими пальцами, и молчал. — Монастырь растил, как скотину на убой. А я все эти годы кормил его. Теперь он сидит внутри меня и ждёт, когда я сломаюсь окончательно, чтобы занять моё тело и выйти в мир. Он поднял голову и посмотрел на Ингрид. — Я всё правильно понимаю? — Угу, — кивнула она. Тео снова рассмеялся. На этот раз совсем тихо, почти беззвучно. — Ну хоть что-то в моей жизни оказалось правдой, — сказал он. — Хоть это. В какой-то момент юноша словно вспомнил о чем-то важном. — Вивьен видела его, — сказал он. Голова его слегка кружилась, старое лицо Ингрид плыло в тусклом пламени свечи. — Во время ритуала. Заглянула в меня и увидела его лицо. Поэтому она так испугалась. — Не удивительно, — кивнула старуха. — Кровь Эйнар. Она такое за версту чует. Её не обманешь. — Погоди, а как разрушить этот контракт? — спросил он и открыл книгу, начав лихорадочно листать страницы. Ингрид вздохнула. — Кровь нужна. Того рода, которым запечатали. Эйнар, стало быть. Больше никак. — «Единожды скреплённый кровью, Контракт нерасторжим волею призвавших. Ибо не они властны над ним — но Тот, Кто пришёл на зов. Цена же назначена от начала времён, и нет в мире сём сокровища драгоценнее, ни силы могущественнее, что могли бы заменить её. Потребна кровь рода, коим Контракт запечатан был. Не капля, не горсть — но вся, до последней. И не отнятая силой, но отданная доброй волею, в осознании жертвы своей. Сие означает смерть приносящего. Душа же его не обретёт покоя. Не вознесётся в чертоги, не низойдёт во тьму подземную, не переродится в теле новом. Последует она за Тёмным — туда, откуда нет возврата, и станет частью Его, и пищей Его во веки веков. Се есть цена.». — Это значит, что она умрёт, — пояснила старуха. Тео ничего не сказал. Он смотрел на страницу, на эти сухие, безжалостные строки, и не мог пошевелиться. Слова впивались в сознание, как гвозди. «Смерть приносящего. Душа не обретёт покоя. Станет частью Его. Пищей Его во веки веков». Он посмотрел снова и уже не увидел букв. Они расплывались, сливались в серое пятно. Где-то далеко, на самом краю сознания, билась мысль: она умрёт. Внутри разрасталась пустота, занимая место, где когда-то теплилась надежда.