Цена спасения

Тео проснулся засветло, в комнате стояла тишина. Он лежал на спине и чувствовал тяжесть в груди, будто кто-то медленно давил ладонью на рёбра. Рядом, прижавшись к нему, тихо спала Вивьен. Её голова лежала на изгибе его плеча, дыхание было спокойным, волосы приятно щекотали ему шею. Одна рука лежала на его груди, пальцы слабо сжимали ткань рубахи. Даже во сне она боялась его отпустить. Тео не шевелился. Смотрел в потолок и думал, что это конец. Тихий, как затухающая свеча. Её тепло, её доверчивая тяжесть в его руках — последнее, что у него осталось. И он сам, по собственной воле, сейчас это оставит. Осторожно, почти не дыша, он высвободил плечо. Колдунья вздохнула во сне, нахмурилась, но не проснулась, только перевернулась на другой бок, подтянула колени к груди и снова задышала ровно. Одеяло сползло, обнажив хрупкое плечо и тонкую бретельку платья. Он поправил одеяло и замер, глядя на её лицо. Расслабленное, спокойное, лишенное тревог и... такое красивое. Тео медленно поднялся, чтобы не скрипнула кровать, и подошёл к столу. На нём он нашел чистый лист бумаги, перо и чернильницу. Юноша сел, обмакнул перо, но его рука застыла на месте. Капля чернил упала на бумагу, растекаясь в рваную кляксу. Слова не шли. Тео смотрел на пустой лист и думал о том, что он может написать ей, чтобы объяснить свой поступок. Есть ли вообще в этом мире слова, которые могли бы объяснить то, что он намеревался сделать? Успокоить её, забрать тревоги. Юноша тяжело вздохнул, прикрыв глаза. Он смог написать всего несколько сухих строк. О том, что она была единственным светлым пятном в его жизни. О том, что он ни о чём не жалеет, и в этом нет её вины. Что Лоренц позаботится о ней, и она должна ему доверять. Что он хотел бы остаться, но не может. «Ты заслуживаешь жизни больше, чем кто-либо в этом проклятом мире». Рука с пером обессиленно легла на стол. Тео перечитал письмо несколько раз, подумывая добавить что-нибудь ещё, но не нашёл больше слов. Он аккуратно сложил лист, запечатал его в конверт и принялся тихо собирать вещи. Плащ, запасная рубаха, фляга с водой. Всё, что могло пригодиться в дороге. Затем он подошёл к кровати, наклонился и осторожно коснулся губами её макушки. Тео еще несколько секунд смотрел на её растрёпанные волосы, на ресницы, чуть подрагивавшие во сне, на губы, приоткрытые, как у ребёнка, и чувствовал, как сжимается его сердце. А потом Вивьен зашевелилась. Её брови нахмурились, лицо сделалось недовольным. Наверное, она видела плохие сны. Тео понял, что если не уйдет сейчас, то не сможет уйти уже никогда. Он сделал несколько шагов к двери, остановился у порога и, немного погодя, вышел в коридор. Дверь закрылась с тихим щелчком. В коридоре было прохладно. Каменные стены дышали сыростью. У высокого стрельчатого окна стоял Лоренц. Он не обернулся, когда Тео подошёл, просто смотрел на серое, предрассветное небо, которое медленно наливалось бледным светом. В руках он держал небольшую кожаную сумку. — Уже? — спросил он, не поворачивая головы. — Уже. Лоренц устало вздохнул и наконец посмотрел на Тео. — Я надеялся, ты передумаешь. Глупо, конечно. Ты не из тех, кто может передумать. — Вы правы. — Жаль, — Лоренц протянул ему сумку. — Вот. Еда на несколько дней. Деньги. Немного, но до Стоунхолда протянуть хватит. И… — он помедлил, — твои вещи. Цепь. Молитвенник. Я подумал, могут пригодиться. Тео развернул свёрток. Серебро тускло блеснуло в сером свете. Он не пользовался цепью с того дня, как покинул Стоунхолд. — Спасибо. — Не благодари, — Лоренц помолчал, потом спросил: — Ты написал письмо? — Да, — Тео протянул конверт. — Передайте, когда… когда поймёте, что пора. Лоренц взял конверт, сунул его за пазуху. — Хорошо. Я передам. — И ещё. Вы уверены, что получится отвезти её на север? В поместье? — Уверен. Уже договорился. Через несколько дней выедем, как только дорога подсохнет. Она будет в безопасности. Тео кивнул. Какое-то время они стояли молча, каждый думая о своём. Потом Лоренц вздохнул, потёр переносицу и сказал: — Знаешь, я ведь мог бы тебя запереть. Связать, запереть в подвале и не выпускать, пока не передумаешь. — Спасибо, что не заперли. — Ты бы все равно нашел способ сбежать, — Лоренц отвернулся к окну. — Иди уже. Лошадь во дворе, серая кобыла. Смирная, не подведёт. И… возвращайся, если сможешь. Хотя бы попробуй. Тео вышел во двор. Кобыла стояла у коновязи, переступая с ноги на ногу и всхрапывая. Он провёл ладонью по её тёплой морде, потом вскочил в седло. У ворот он на мгновение придержал лошадь. Ему показалось, что в окне комнаты мелькнула тень. Смутный силуэт замер за стеклом. Вопреки желанию, Тео не стал в него вглядываться. Он ударил пятками в бока лошади и устремился вперед. Дорога тянулась бесконечно. Пустая, петляющая между холмами, поросшими колючими кустарниками, которые цеплялись за плащ и царапали лицо, когда ветер швырял ветки в стороны. Небо висело низко, и казалось, что оно вот-вот раздавит всё вокруг. Холмы, деревья, его самого. Юноша смотрел на дорогу и почти не видел её. Перед глазами стояло лицо Вивьен. Такое, каким он хотел его запомнить навсегда: веселое, живое, с хитрыми глазами, в которых плясали огоньки. Чтобы потом, когда станет совсем невыносимо, ему ещё было за что держаться. Он сжимал поводья так крепко, что белели пальцы. Ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы следов, но эта боль не заглушала внутреннюю. Первые день Тео почти не останавливался. Когда сил совсем не оставалось, он заезжал ночевать в придорожные деревни, снимал углы у молчаливых хозяев. Платил им монетой, ел, что давали, и уезжал затемно, пока деревня ещё спала. В одной из таких деревень, кажется, на второй день, его остановила старуха. Она вышла на крыльцо, когда он седлал лошадь. — Далеко едешь? — спросила она, медленно шагая навстречу. Клюка глухо постукивала по утоптанной земле. — Далеко. — На сына моего похож. Я его уж лет пять не видела, — она прищурилась, всматриваясь в его лицо. — А звать тебя как? — Мне жаль. Но я не ваш сын, — ответил Тео холодно. — Да я уж и не надеюсь, — раздосадовалась она. — Взгляд у него такой же был, как у тебя. Тео не ответил. — Он тоже всё молчал, — добавила она тише. — Я его спрашивала: «Ты куда, сынок?». А он молчал. Юноша не проронил ни слова, затягивая подпругу. Но старуха не уходила. — Вот так ушёл он и не вернулся, — продолжила она. — Я ждала его, всё думала — вот-вот откроется дверь, и он войдёт. Скажет: «Мать, я вернулся». А он не вошёл. И не войдёт уже, наверное. — Зачем вы мне это рассказываете? — спросил Тео, не оборачиваясь. — А затем, что ты тоже кого-то оставил. У тебя на лице написано. Тео замер. Рука, лежавшая на седле, сжалась. — У вас есть кто-то ещё? — вдруг спросил он. — Кроме сына? — Нет. Только он и был. Так и живу. До сих пор жду, хотя знаю, что не воротится он. Умереть не так страшно, как постоянно ждать. Юноша на мгновение замер, а затем молча полез в сумку, достал оттуда несколько монет и протянул ей. — Возьмите. — Ты что, сынок. Не надо мне это. — Берите, пригодятся. Купите что-нибудь у торговца. Возьмите еды. Она помедлила, а потом взяла монеты, крепко сжав их в кулаке. — Спасибо тебе, сынок, — она подняла на него глаза. — Ты береги себя. Будь осторожен. На третий день пошёл дождь. Мелкий, противный, он сеялся с неба, как сквозь сито, и пробирал до костей. Тео промок насквозь, но не останавливался и гнал лошадь вперёд, чувствуя, как холод забирается под плащ. В голове снова возникли мысли о Вивьен. О том, как она проснулась утром одна, в пустой постели. Потянулась к нему и не нашла. Села, оглядела комнату. А потом как Лоренц передал ей письмо. Как она читала его, может быть, плакала, может быть, злилась. Он не знал, что она почувствует, и никогда не узнает. Эта мысль, что он никогда не узнает, что с ней стало после, была тяжелее всего. На четвёртый день дождь кончился. Небо осталось серым, но хотя бы перестало сочиться влагой. Дорога раскисла, лошадь шла медленно, осторожно переступая по грязи. Тео спешился. Сапоги чавкали в глине, ноги промокли, но он этого почти не замечал. После небольшого привала под густым раскидистым дубом, когда дорога подсохла, юноша отправился дальше. На пятый день, когда до Стоунхолда оставалось не больше суток пути, он увидел телегу. Она стояла на обочине, у края леса. Старая, с облупившейся краской и колёсами, по ступицу заляпанными грязью. Рядом, у костра, сидел Маркел и грел руки, протянув их к огню. — Экзорцист! — замахал он рукой. В нём было столько искренней, почти детской радости, что Тео на мгновение стало стыдно за своё желание проехать мимо. — Стой! Вот так встреча! А я уж думал, ты сгинул в своём Торнхейме, сожрали тебя маги со своими церемониями! Тео остановил лошадь. И только тогда заметил, что Маркел был не один. Рядом с ним, закутавшись в старое дырявое одеяло, сидел ребёнок. Девочка лет семи, может, чуть старше. Худая, как птенец, выпавший из гнезда, с острыми плечами и тонкими, как спички, руками. Волосы у неё были светлые, почти белые, спутанные в колтуны. Они падали на лицо неровными прядями, давно не чёсанные и не мытые. На ней было платье, которое когда-то, наверное, было синим. Большие, серые, как предрассветное небо, глаза изучающе смотрели на Тео. — Маркел. Рад тебя видеть. Это кто? — спросил Тео, спешиваясь. Маркел вздохнул, почесал бороду. — Подобрал. С нейтральных земель. Деревня там была, на отшибе. Спалили. Не знаю кто, может, разбойники, может, свои же по пьяни. Я когда приехал, там уже одни головешки дымились. И она. Сидела у дороги, смотрела на пепелище. Я её звал, она не шла, молчала. Немая, видать. А потом она сама ко мне подошла, за рукав потянула. Ну я и посадил. Куда деваться-то? — Немая? — переспросил Тео. — Совсем. Ни звука не издаёт. Может, от рождения, может, от пережитого. Я не лезу. Она и не плачет даже. Просто сидит и смотрит. Жутковато, если честно. Я её с собой вожу, думаю, может, куда пристрою. Но кому она нужна, немая-то? Кто её возьмёт? Разве что в приют при церкви, но туда я её не отдам. Сам знаешь, что там с такими делают. Юноша перевёл взгляд на девочку. Она всё так же смотрела на него, не моргая. — Вы в Стоунхолд? — спросил он. — Ага. — Поеду с вами. Если не против. — Да хоть до края света, — усмехнулся Маркел. — Вдвоём веселее. Вернее, втроём. А Вивьен где? — Осталась в столице. У меня дела в Стоунхолде, — сдержанно ответил юноша. — Ты как всегда, экзорцист. Нормальных ответов от тебя не дождешься, — хмыкнул торговец. — В Совете хоть приняли вас? — Да, но толку с них не было. — И что ж это, до сих пор гонятся за вами? — Не знаю. Наверное, да. — Эх, понятно всё, — отмахнулся Маркел. — Что ж, садись к огню, похлёбка ещё тёплая. И не вздумай отказываться, обижусь. Тео сел. Девочка тут же подвинулась, освобождая ему место рядом с собой, и снова уставилась на него своими огромными любопытными глазами. Маркел разлил похлёбку по мискам. — Как её зовут? — спросил юноша. — А я почём знаю? Она ж не говорит. Я её Мышкой зову. Она не против. Отзывается даже. — Мышка, — повторил Тео. Девочка подняла голову и весело посмотрела на него. На её губах мелькнула улыбка. Они ехали вместе весь день. Тео на лошади, Маркел на телеге, девочка рядом с ним, закутанная в одеяло. Она всю дорогу молчала, но то и дело поглядывала на Тео. Он чувствовал этот взгляд на себе, не навязчивый, не требовательный, просто… тёплый. К вечеру они остановились на привал у небольшого ручья. Маркел развёл костёр, достал остатки хлеба и мяса. Девочка бродила по округе, а потом села рядом с Тео и вдруг протянула ему что-то, зажатое в кулачке. Он вопросительно посмотрел на её руку, она медленно разжала пальцы. На ладони лежало растение. Тонкий стебель, чёрные листья, мелкие, почти незаметные цветы. Железница. Та самая, что Вивьен собирала в лесу, когда они встретились впервые. Он узнал её сразу. Узнал и замер, не в силах отвести взгляд от чёрных листьев на детской ладони. — Где ты это взяла? — спросил он тихо. Девочка показала рукой куда-то в сторону леса. Ткнула пальцем в растение, потом в него. — Это... мне? Она кивнула. Тео взял железницу, покрутил её в руках. Листья были прохладными и пахли терпкой горечью. Он смотрел на них сквозь пелену в глазах и ясно видел тот лес, Вивьен, склонившуюся над травами, её пальцы, бережно срывающие чёрные листья. Слышал её мягкий голос, когда она объясняла ему, что это за растение и для чего оно нужно. В горле встал ком, рука дрогнула. — Спасибо, — сказал он. Девочка улыбнулась, довольно кивнула. А потом вдруг хлопнула в ладоши, привлекая его внимание. Указала пальцем на него, потом на себя, подобрала с земли три камешка и показала жест: подбросить, поймать на тыльную сторону ладони, схватить с земли остальные. Тео помотал головой. — Что это значит? Тогда она повторила ещё раз, но уже медленнее. Подбросила, поймала, схватила. Получилось ловко. Посмотрела на него и вопросительно вскинула брови. — Ты хочешь, чтобы я… поиграл с тобой? Она энергично закивала. Немного помедлив, юноша взял камешек. Попробовал подбросить, но уронил. Девочка беззвучно рассмеялась, подпрыгнув на месте, её плечи затряслись. Она показала ещё раз, но Тео снова его уронил. Тогда она деловито поправила его пальцы и кивнула: давай ещё. С третьей попытки у Тео наконец получилось. Камешек замер на тыльной стороне ладони. Девчушка весело захлопала в ладоши. А потом отошла на несколько шагов, развела руки в стороны и закружилась. Неуклюже, спотыкаясь о корни и собственные ноги, но с таким лицом, будто ничего другого, кроме этой долгожданной победы Тео, сейчас для неё не существовало. Ни сожжённой деревни, ни погибших родителей, ни немоты, ни одиночества. Тео завороженно смотрел на неё. Он подумал о том, что эта девочка потеряла всё, что могло держать её на плаву. Свой дом, семью, голос, беззаботное будущее. У неё не было ничего, даже имени, которое он мог бы узнать. Но она всё равно улыбалась и танцевала свой трогательный победный танец. Маркел хмыкнул, подбросил ветку в костёр. — Ты гляди, экзорцист. Прилипла к тебе. Я её везу четвёртый день, она ко мне и близко не подходила. Может, возьмёшь её как дочку? Тебе как раз пора семьёй обзаводиться. А что? Она смирная, много не ест, места мало занимает. Идеальный ребёнок! Юноша не ответил. Он всё еще смотрел на девочку, которая перестала кружиться и теперь просто стояла перед ним, тяжело дыша и улыбаясь. Затем она подошла ближе, села рядом с Тео и доверчиво прижалась к его плечу. Он положил ладонь на её голову и легонько взъерошил волосы на макушке. — Не могу, — сказал он. — Мне некуда её вести. — Ну, как знаешь, — Маркел пожал плечами. — А я её, наверное, к Ингрид отвезу. Она примет. — Отвези, — сказал Тео. — Ингрид хорошая. Костёр трещал, угли тлели красным. Со временем девочка уснула, привалившись к плечу Тео. Он старался сидеть неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы её не разбудить. — Знаешь, — сказал вдруг Маркел, — я много странного в жизни видел. Всякого. Но такое… — он покачал головой. — На её глазах такой кошмар случился, а она улыбается. Тео промолчал. Маркел вздохнул, поправляя свою соломенную шляпу. — Ты тоже, кстати. Едешь в свой Стоунхолд непонятно зачем, с таким лицом, будто на похороны. А она к тебе тянется. Детей не обманешь, экзорцист. Они чуют, кто хороший, а кто нет. — Я не хороший, — возразил Тео. — Да? — хмыкнул Маркел. — А она так не думает. И я, честно говоря, тоже. Еще какое-то время юноша сидел молча, пристально смотрел в угасающий огонь и чувствовал, как на плече спит маленький, никому не нужный ребёнок. Может быть, дети и правда чувствуют то, чего не видят взрослые. Может быть, она узнала в нём что-то родное. Ту же потерянность, обречённость, ту же тихую, бессловесную боль. А может, просто увидела человека, который не прогонит её. Он не знал. Но впервые за всё время в пути внутри него разлилось что-то тёплое и живое. У ворот Стоунхолда они расстались. Маркел придержал лошадь, как обычно хлопнул Тео по плечу своей широкой, грубой ладонью и сказал: — Ну, бывай, экзорцист. Не поминай лихом. Если что, ты знаешь, где меня искать. Я часто через нейтральные земли езжу. Может, ещё свидимся. Удачи. Тео почувствовал, как защемило в груди. Ему вдруг захотелось обнять торговца, но вместо этого с уст сорвалось сухое: — Спасибо, Маркел. Девочка сидела на телеге и внимательно смотрела на его. Тео встретил её взгляд и коротко кивнул. В ответ она прижала ладошку к груди, туда, где билось её маленькое доброе сердце, и тепло улыбнулась. Стоунхолд недружелюбно встретил холодом. Такой бывает только в старых каменных городах, где солнце — редкий гость, а по узким улицам всегда гуляет ветер. Высокие стены из серого, грубо отёсанного камня нависали над головой, закрывая небо. Узкие окна, забранные решётками, смотрели на него, как пустые глазницы. Мостовая под копытами была скользкой от невидимой изморози. Лошадь шла осторожно. У ворот монастыря его узнали сразу. Двое послушников переглянулись, и один тут же исчез за тяжёлой дубовой дверью. Второй остался, не сводя глаз с Тео. Он понимал, что больше не может зайти сюда просто так, как делал это раньше. Ждать пришлось недолго, дверь снова открылась. — Иди за мной. Аврелий уже ждёт. Его повели по знакомым коридорам. Всё было таким же, как в день, когда он уходил. Те же гобелены на стенах с выцветшими сюжетами из Писания — Авель, приносящий жертву, Авраам, заносящий нож над Исааком, Иов на гноище — образы испытания веры, жертвенности и страдания за правду. Тот же запах воска и ладана. И всё это теперь казалось чужим. Будто он смотрел на это место глазами другого человека, который вернулся сюда уже призраком. Тео шёл и, чтобы отвлечься от мыслей, считал шаги. Двадцать семь до поворота. Тридцать один до лестницы. Четырнадцать до двери кабинета Аврелия, что уже встречала его открытой. Юноша молча вошёл и остановился у порога. Аврелий, как и всегда, сидел за своим столом за грудой бумаг и свитков. Он не удивился, увидев Тео. Только отложил перо, сложил руки перед собой и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Закрой дверь. Тео послушно закрыл. Щелчок замка прозвучал в тишине как-то особенно громко. — Ну, здравствуй, Тео, — проговорил епископ. — А я уж думал, ты не вернёшься. Слухи ходили, что тебя видели в Торнхейме. У магов. Это правда? Юноша с достоинством выдержал его тяжелый взгляд. — Правда. — Скажи мне, что мой послушник забыл в столице магов? — Я пытался выяснить причину смерти людей. Аврелий хмыкнул, откинулся на спинку кресла. — И что же, выяснил? — Нет, святой отец, — Тео сцепил руки в крепкий замок за спиной. — Я ошибся, когда решил, что найду там ответы. — Ошибся, — повторил Аврелий. — А ещё ослушался моего приказа. Я говорил тебе вернуться к обрядам, Тео. Это всё, что от тебя требовалось. Аврелий чуть подался вперёд, и свечи на столе качнулись, бросая дрожащие тени на стены и на его морщинистое лицо. — Ты всегда был странным, сын мой. С самого первого дня, когда мне отдали тебя на воспитание. Я тогда подумал: из этого или выйдет мой лучший послушник, или совсем ничего. Третьего не дано. И знаешь что? Я до сих пор не знаю, какой вариант сработал. — Я вернулся, — сказал Тео. — Разве это не ответ? — Ответ? — Аврелий усмехнулся. — Ты стоишь передо мной и нагло врёшь мне в глаза, щенок. Он поднялся из-за стола, сделал несколько тяжёлых шагов, приблизившись к Тео. Взял его руку и грубо дёрнул ткань рукава, обнажая кожу. Его взору открылись тёмные вены, пульсирующие в такт сердцебиению. Тео стиснул зубы. — Ты ведь поэтому сбежал, — металлический голос Аврелия резал воздух. — Думал, эти фокусники смогут рассказать тебе о том, что происходит с твоим телом. Юноша молчал, приковав взгляд к полу. — Отвечай, — епископ сжал запястье до боли и резко дёрнул, выворачивая руку. — Да, — процедил Тео, стараясь не скривиться от боли. — Они ничего не знают о нас, глупый мальчишка, — в голосе Аврелия сквозило раздражение и ярость. — Кем ты возомнил себя, посчитав, что можешь ослушаться меня? — Я раскаиваюсь, святой отец, — юноша старался сделать голос ровным, но в нём всё равно мелькнула едва уловимая дрожь. Аврелий отпустил его запястье, но Тео не успел выдохнуть. Удар пришёлся сбоку — короткий и хлёсткий. Епископ ударил его ладонью по лицу, унизительно, как бьют нашкодивших псов или слуг, которые забыли своё место. Голова Тео дёрнулась в сторону, в глазах мелькнула вспышка, а во рту появился металлический привкус крови — он прикусил щёку изнутри. Лицо загорелось, а потом накатила тупая, пульсирующая боль. — Раскаиваешься, — повторил Аврелий. — Я должен тебе верить? После того, как ты сбежал и шлялся неизвестно где? После того, как предал Господа? Тео молчал. — Ты лжец, Тео. Но недостаточно хороший. Я вижу, что ты что-то задумал. Мне плевать, что именно. Пока ты делаешь то, что я скажу, — я тебя не трону. — Я понял, святой отец. — Ты хоть понимаешь, что это такое? — спросил он, кивая на руку Тео. — Думаешь, проклятие? Юноша впервые за всё время поднял глаза. — Через тебя течёт воля Господа, щенок. Это благословение, знак Его присутствия. А ты, неблагодарный, решил, что это проклятие побежал на земли врагов. К тем, кто отвернулся от истины. Тео почувствовал, как внутри разгорается ненависть и отвращение. Аврелий посмотрел на него ещё несколько секунд, потом отвернулся к столу, взял перо. — Убирайся, — рявкнул он. — За тобой будут следить, Тео. Каждый шаг, каждое слово.. Одна ошибка — и ты пожалеешь, что вернулся. И приведи себя в порядок. Выглядишь как бродяга. Тео молча покинул кабинет. Дверь закрылась с тяжёлым стуком, отрезая его от Аврелия, от его холодных глаз и давящего присутствия. Келья была такой же, как в день его побега. Узкая, как гроб, кровать с жёстким тюфяком, набитым соломой. Ничего не изменилось, кроме него самого. Юноша бросил свои вещи на пол, обессиленно лёг в холодную постель и закрыл глаза. Тюфяк пах затхлостью, старой пылью и временем, которое здесь как будто остановилось. Тео пытался уснуть, но мысли и образы перед глазами крутились, как заезженная молитва: Вивьен, её лицо, её пальцы на его груди, её голос. Он пытался их отогнать, но они возвращались, липли, не давали провалиться в сон. А потом внутри шевельнулась тьма. Не так, как раньше. Она поднялась резко, будто зверь, которого потревожили в логове, и рванулась вверх, к горлу. Тео захрипел. Невидимая холодная рука сжала шею, и воздух перестал идти. Лёгкие загорелись, в глазах вдруг потемнело. Юноша скатился с кровати, ударился плечом о каменный пол, но даже не почувствовал боли. Тео пополз к двери, не в силах подняться на ноги. Пальцы скребли по холодному камню, больно царапая кожу. Он едва добрался до порога, толкнул дверь плечом и вывалился на улицу. Собравшись силами, медленно встал, прошёл несколько шагов и рухнул на колени в холодную грязь. Он упёрся ладонями в раскисшую землю, и попытался вдохнуть. Воздух не шёл. Горло сжало проволокой, перед глазами плыли чёрные пятна. Он чувствовал, как по щекам потекли слёзы, но не от боли, а от бессилия и невозможности сделать вдох. «Ты знаешь», — тьма говорила с ним не голосом, она окутала его ощущениями, пробираясь в прямо в душу. «Ты знаешь, зачем ты здесь. Ты думаешь, я позволю?» Юноша схватился за горло. Пальцы впились в кожу, оставляя красные следы, но невидимая хватка не ослабевала. В какой-то момент он почувствовал во рту привкус крови. Она медленно заполнила рот, просачиваясь сквозь зубы и просясь наружу. Тео попытался сглотнуть, но горло не слушалось, и кровь потекла по подбородку. Он закашлялся, выплёвывая сгустки, и каждый новый спазм отдавался в груди острой, режущей болью. — Что, — прохрипел юноша, с трудом выталкивая слова из сдавленного горла. Кровь запузырилась на губах. — Решил сам меня убить? — окровавленные губы растянулись в усмешке. Тьма внутри замерла. На одно бесконечное мгновение всё остановилось — и его сердце, и его дыхание, и само время, — а потом хватка ослабла. Резко, будто невидимая рука разжалась и исчезла. Тео рухнул лицом в грязь, закашлялся, хватая ртом воздух. Он жадно задышал, как человек, которого только что вытащили из петли. Выплюнув еще несколько сгустков крови, юноша медленно, с трудом поднялся на ноги. Он вытер рот тыльной стороной ладони, посмотрел на тёмный след на коже. Кровь была почти чёрной в ночном свете. Он сплюнул ещё раз, отряхнул грязь с коленей. Оказавшись в келье, Тео прислонился к ней спиной и сполз вниз, на пол. Какое-то время он сидел там, уткнувшись лбом в колени, и тяжело дышал. Дрожь всё ещё била его изнутри. Горло саднило, во рту стоял металлический привкус, и каждый вдох отдавался в груди тупой, ноющей болью, будто там, под рёбрами, что-то надорвалось и теперь медленно кровоточило. Юноша поднял голову, посмотрел в тёмное окно. За стеклом не было ничего, кроме ночной тьмы и его собственного отражения. Он смотрел на себя и не узнавал. Когда он стал таким? Когда перестал бояться эту тварь внутри себя?