Цена спасения

Первым к чаше подошёл Корнелий. Он взял клинок, и Тео заметил, как его пальцы на мгновение задержались на рукояти, обмотанной тёмной кожей. Он не колебался, он уже всё для себя решил, но в этом коротком, неуловимом жесте было что-то, от чего у Тео всё сжалось внутри. Лезвие скользнуло по ладони, оставляя тонкую алую линию, и кровь потекла в чашу. Сначала медленно, капля за каплей, потом быстрее. В тишине часовни звук падающих капель казался оглушительно громким, как бой барабана, отсчитывающего последние минуты. Корнелий сжал руку в кулак, позволяя крови течь свободнее, и, когда чаша наполнилась на треть, отступил на шаг. Он нерешительно протянул клинок Тео. Лезвие ещё хранило тепло руки Корнелия. На нём блестела кровь друга, единственного союзника, который согласился рискнуть ради него. Тео перевёл взгляд на свою ладонь — на тёмные вены, на чёрные ногти, на кожу, которая казалась ему чужой, — и провёл по ней лезвием. Боль была острой. На мгновение она перебила всё остальное — страх, сомнение, голос тьмы, который уже начинал просыпаться где-то на границе сознания. Кровь потекла в чашу и смешалась с кровью Корнелия. Две тёмные струи, сплетающиеся в одну. В этом было что-то священное. Кровь экзорциста и кровь одержимого, связанных общей целью и общей опасностью. Корнелий отставил чашу на край круга и взял в руки молитвенник. Его губы шевелились, беззвучно повторяя слова, которые ему предстояло произнести вслух. — Я готов, — сказал он. — Начинаем. Дальше настала очередь Вивьен. Она подошла ближе, и свет фонаря упал на её бледное, осунувшееся, но спокойное лицо. Тео заметил, что в кармане её платья всё ещё светится лунница. Мягко и серебристо, как маленькая угасающая звезда. Он посмотрел на цветок, потом снова на неё и, кажется, всё осознал. — Зачем ты взяла его? — спросил он тихо. Вивьен не ответила. Она отвела взгляд, слишком быстро и нарочито. Этого оказалось достаточно. Тео понял. Понял, зачем она держала цветок при себе. Понял, почему не выпускала его из рук даже сейчас, на пороге ритуала. Понял и почувствовал, как внутри что-то обрывается и летит в пустоту. — Он ядовит, — сказал Тео почти без эмоций. — Если съесть. Ты сама говорила. И снова молчание. Но в этом молчании было всё: страх, отчаяние, решимость и тихая, отчаянная надежда, что цветок не понадобится. Она взяла его не для того, чтобы он освещал путь. Она взяла его на случай, если что-то пойдёт не так. Если тьма вырвется. Если Тео станет тем, кем она не сможет его видеть. Тогда она просто съест лепестки — и всё закончится. — Отдай его Корнелию, — сказал он. — На время ритуала. Пожалуйста. Вивьен колебалась. Её пальцы сжали стебель так, что тот едва не сломался. Потом она медленно, нехотя вытащила цветок из кармана и протянула Корнелию. Тот взял его, ничего не спрашивая, но Тео видел, как его глаза задержались на её лице. — Теперь кровь, — сказал Корнелий, положив цветок на алтарь. Колдунья взяла клинок. Тео хотел сделать это сам, и его пальцы уже потянулись к рукояти, но он остановился. Вспомнил видение. Вспомнил её запястье, рассечённое слишком глубоко. Вспомнил её пустые глаза. — Ты должна сама, — сказал он. — Так безопаснее. Она встретила его взгляд и кивнула. Потом приставила лезвие к ладони и одним движением провела по коже. Яркая алая кровь выступила сразу. Запах разлился в воздухе, и Тео почувствовал, как тьма внутри него просыпается, словно зверь, который почуял добычу. — Пей, — сказала Вивьен и протянула ему руку ладонью вверх. Тео взял её руку. Его пальцы слабо дрожали, и он надеялся, что Вивьен этого не заметит. Юноша поднёс её ладонь к губам и осторожно коснулся надреза языком. Медленно провёл им вверх. Вкус её крови — терпкий, солоноватый, с металлическим оттенком — наполнил его рот. И ровно в этот миг тьма взорвалась. Это было ни на что не похоже. Тео вдруг резко наклонился вперед, опуская голову вниз, и почувствовал, как что-то огромное, древнее и безжалостное поднимается из самой глубины его существа, заполняя каждую клетку. За считанные секунды он перестал быть собой. Он стал дверью, которую только что распахнули настежь, и оттуда хлынуло то, что ждало этого момента сотни лет. В ту же секунду Корнелий спохватился и начал читать. После первых слов молитвы свечи резко взорвались светом, белым и безжалостным, ударившим под своды так, что на мгновение каждый камень, каждая трещина в кладке, каждая пылинка в воздухе стали видны с режущей глаз ясностью. Воздух в часовне сгустился, и тени на стенах замерли, словно прислушиваясь к словам, которых они никогда раньше не слышали. А потом свет начал гаснуть, словно что-то высасывало его из самого воздуха, и на смену ему пришёл другой. Чёрный. Тьма хлынула из глаз Тео, из его рта, из пор на коже. Она была густая, маслянистая, будто живая. Она стекала по его лицу, капала на каменный пол, и там, где капли касались камня, мел, которым Корнелий чертил круг, начинал дымиться и пузыриться, словно земля отказывалась принимать эту субстанцию. Воздух в часовне стал похож на густой сироп. Он был таким холодным, что изо рта у Корнелия вырывались облачка пара. Экзорцист чувствовал, как этот холод проникает под рясу, как он сковывает суставы и заставляет пальцы неметь. Молитвенник дрожал в его руках, но он продолжал читать. Он видел, как Вивьен, стоявшая у края круга, обхватила себя руками. Как её губы посинели, но она не двинулась с места. Колдунья обеспокоенно смотрела на Тео, едва сдерживаясь, чтобы не ринуться к нему на помощь. Спустя время, Тео вдруг выпрямился и заговорил. Это был не тот голос, что звучал в часовне минуту назад. В нём слышались ужасающие отголоски чего-то нечеловеческого. Это была вибрация, проходящая сквозь камень и воздух. Она рождалась где-то в груди Тео и расходилась по пространству кругами. Корнелий почувствовал, как его сердце сбилось с ритма. Вивьен ощутила, как кровь в её жилах стала холоднее. Даже свечи задрожали и пригнулись пламенем, словно склоняясь перед хозяином. — Прекрасно, — слетело с уст юноши. В этой вибрации были сразу все голоса, которые дьявол поглотил за столетия. Мужские, женские, детские, старые. Они звучали одновременно, сливаясь в один. — Вы пришли в полном составе. Экзорцист. Одержимый. Дева с цветком. Прямо как в дрянной балладе. Я тронут. Даже немного жаль, что вам придётся умереть. Руки Тео, всё ещё сжимавшие воздух, начали подниматься. Их поднимала та сила, что теперь наполняла его до краёв. Пальцы скрючились, ногти, и без того чёрные, начали удлиняться, заостряться, превращаясь в когти, которые царапали воздух, оставляя в нём видимые полосы — чёрные, маслянистые, висящие в пространстве, как разрывы в самой реальности. Из пустых глаз Тео текли не слёзы, а чёрная, густая жидкость, которая, падая на камень, шипела и оставляла выжженные пятна. Его кожа, ещё недавно бледная, начала темнеть, как у трупа, который пролежал в земле несколько дней. Дьявол внутри юноши медленно перевел взгляд на Корнелия, который продолжал читать, не останавливаясь ни на секунду, и на мгновение замер, будто прислушиваясь к его словам. — О, а этот старается, — заметил он с оттенком одобрения, каким мог бы похвалить повара за неплохо приготовленный обед. — Даже губами шевелит, как положено. Знаешь, сколько таких, как ты, стояло на этом самом месте за последние сотни лет? Нет? Действительно. Зачем кому-то знать, что предыдущие попытки закончились одинаково. Испортило бы драматический момент, правда? А так — ты весь такой особенный. Избранный. Единственный, у кого получится, — он вздохнул. — Мне почти жаль тебя разочаровывать. Корнелий не отвечал, продолжая читать. Его голос срывался, но слова продолжали течь одно за другим. Дьявол на мгновение замолчал, будто изучая его, а потом пол под ногами экзорциста дрогнул. Камни, из которых была сложена часовня, вдруг начали трескаться. По ним побежали тонкие, как паутина, линии, и из этих трещин начал сочиться тот же чёрный, маслянистый свет, что вытекал из глаз Тео. Он поднимался вверх, вопреки всем законам природы, и капал с потолка, как дождь. Одна капля упала на плечо Корнелия, и ткань рясы начала тлеть, расползаясь дырой, из которой стал идти едкий, горький дым. Послушник торопливо стряхнул её, не прерывая чтения. — Храбрый, — произнес дьявол, усмехаясь. — Не буду врать, это подкупает. Я всегда питал слабость к храбрым. Они такие… вкусные. Но, знаешь, храбрость — это не добродетель. Это просто недостаток воображения. И тогда Корнелий увидел. Образ, вспыхнувший так ярко, что он едва не ослеп. Он увидел себя, лежащего на этом самом полу, с перерезанным горлом. Увидел Вивьен, висящую на цепях где-то в темноте, с открытыми глазами, в которых уже не было ничего живого. Увидел Тео — или то, что от него осталось, — смеющегося тем самым смехом, от которого кровь стыла в жилах. А потом он увидел город. Стоунхолд. Огромный, каменный, древний, охваченный чёрным пламенем, которое не давало дыма, а только пожирало всё, до чего дотягивалось. Люди бежали по улицам, кричали, падали, и их тела корчились на камнях, а чёрный свет выпивал из них жизнь, как воду из колодца. — Ну как? — спросил дьявол почти дружелюбно, когда видение схлынуло. — Впечатляет? Я не мастер иллюзий, если честно. Но стараюсь. Можешь продолжать читать свои молитвы, мне это даже нравится. Он вдруг повернулся к Вивьен, и колдунья почувствовала, как её тело сковало холодом. Её дыхание перехватило. Она попыталась вдохнуть, но не смогла. Невидимая рука крепко сжала горло, и девушка беспомощно захрипела, хватаясь за шею. Она видела, как Корнелий что-то кричит, но не слышала ни звука. Видела, как Тео смотрит на неё чужими глазами, и в них стремительно разгорается животный голод. В многоголосом шёпоте дьявола, обратившемся к ней, прорезалось что-то новое. Ласковое любопытство, от которого у Вивьен кровь застыла в жилах быстрее, чем от всех его предыдущих фраз. — А вот и ты, — произнес он, растягивая слова с видимым удовольствием. — Та самая. Кровь Эйнар. Честно говоря, думал, ты будешь сильнее. Но ничего, мне нравится. Скромная. Решительная. Очень трогательно, — дьявол сделал паузу, и Вивьен смогла расслышать, что Корнелий продолжает читать. — Знаешь, я ведь должен тебя поблагодарить. Без тебя ничего бы не вышло. Он бы так и сидел в своей келье, молился, постился, скучал. Ты пришла — и всё изменилось. Вложила ключ прямо в его рот, каплю за каплей. Мило. Грустно. Немного глупо, но мило. Вивьен пыталась ответить, но горло было сжато. Она с мольбой смотрела на Тео, веря, что он там. Где-то внутри, за всей этой тьмой, за этим чёрным светом, за этими когтями и этой кожей, он всё ещё был и боролся за право существовать в этом теле. В какой-то момент Тео растеряно моргнул. Короткое, рваное движение век, которое Вивьен едва успела заметить. Дьявол, кажется, заметил тоже. — Тео, — произнес он. В этом имени, сказанном его голосом, было что-то до жути интимное, как если бы он пробовал его на вкус. — Ты ещё здесь? Серьёзно? Мне казалось, я достаточно ясно дал понять, кто здесь главный. Но ты, похоже, у нас особенный, — он вздохнул и посмотрел в потолок. — Знаешь, что самое противное в людях? Вы не умеете вовремя сдаваться. Даже когда это единственный разумный выход. Дьявол замолчал, возвращая взгляд задыхающейся Вивьен. Он словно принимал решение — не спеша, смакуя этот приятный и долгожданный момент. — Знаешь, что я сейчас сделаю? — спросил он у Корнелия, не поворачивая головы. — Я убью её. Прямо у тебя на глазах. Медленно. Чтобы ты успел прочитать ещё пару своих идиотских молитв. Посмотрим, насколько тебя хватит. Вивьен захрипела громче. Её ноги оторвались от пола — невидимая сила подняла её в воздух, и она повисла, хватаясь за горло, на котором не было ничьих рук. Корнелий, не прерывая чтения, сделал шаг вперёд и тут же замер, потому что дьявол поднял руку Тео, выставив вперёд когтистые пальцы. — А-а, нет, — произнес он, усмехнувшись. — Стой, где стоишь. Ты мне нужен живым. По крайней мере, пока. А ты, — он снова повернулся к Вивьен, и та почувствовала, как невидимая хватка на горле слегка ослабла, позволяя сделать жадный, сиплый вдох, — ты мне нужна мёртвой. Но не сразу. Я хочу, чтобы он это видел. Чтобы, когда я стану им окончательно, это воспоминание осталось со мной навсегда. Колдунья снова попыталась вдохнуть. Невидимая рука сжала её горло сильнее, и перед её глазами поплыли чёрные пятна. Она видела, как Корнелий, не прерывая молитву, смотрит на неё с ужасом и беспомощностью. Как побелели его пальцы, сжимающие молитвенник. Где-то на самом краю угасающего сознания она услышала, как дьявол рассмеялся. — Больно? — спросил он участливо. — Ничего. Скоро пройдёт. А потом что-то изменилось. Рука Тео, поднятая в угрожающем жесте перед Корнелием, дрогнула и начала опускаться. Медленно, рывками, словно преодолевая невидимое сопротивление. Дьявол замолчал. Его голова дёрнулась, словно прислушиваясь к чему-то, чего никто, кроме него, не слышал. Где-то глубоко внутри, где не было ни земли, ни неба, ни времени, ни пространства, Тео стоял лицом к лицу с тьмой. Она была здесь другой — не той, что говорила его голосом и двигала его телом, а той, что жила в нём с рождения. Она не дрожала, не расплывалась, не притворялась уставшей. Она стояла перед ним, огромная, занимая собой всё пространство этой серой пустоты, и смотрела на него. Её глаза, если это можно было назвать глазами, горели чёрным, всепоглощающим огнём. — Ну надо же, — произнесла она наконец. Голос её звучал здесь иначе. Не многоголосым хором, как снаружи, а одним, низким и глубоким. — Ты всё-таки пришёл. Я думала, ты будешь прятаться до конца. Сидеть где-нибудь в уголке своего сознания, пока я доделываю то, что должно произойти. — Я не прячусь, — спокойно ответил Тео. — Не от тебя. — О, я знаю. Ты прячешься от себя. От того, кем ты стал благодаря мне. Это бесполезно, — усмехнулась она. — Мы с тобой одно целое. И так было с самого первого дня, когда тебя положили на алтарь. — Нет, — возразил юноша, помотав головой. — Ты лжёшь. Это не делает меня тобой. — Неужели? — тьма усмехнулась. — Тогда скажи мне, Тео, где заканчиваешься ты и начинаюсь я? — она подвинулась ближе, голос её стал чуть приглушённым и вкрадчивым. — Когда ты проводил обряды — это был ты или я? Когда ты спасал людей, которые потом умирали, — это была твоя воля или моя? Когда ты смотрел на неё, на её обнажённое тело, и чувствовал страсть — это был ты? Или это я внутри тебя узнала древнюю кровь и возжелала её? Юноша молчал. Тьма говорила вещи, о которых он думал, но сам боялся признать. Он действительно не знал, где заканчивается он и начинается она. Не знал, сколько из того, что он считал своими мыслями, на самом деле были её шёпотом. Не знал, была ли его любовь к Вивьен настоящей, или навязана голодной тварью внутри. — Молчишь, — заметила тьма. — Это хорошо. Давай, Тео, сдавайся. Я знаю, что ты устал. Устал бороться, бежать. Так перестань. Позволь мне освободить тебя, — тьма окутала его своей бесформенной дымчатой рукой. — Сколько ещё ты сможешь держаться? Я предлагаю тебе вечность без этой бессмысленной борьбы. Тео поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза — в эти чёрные, бездонные провалы, в которых не отражалось ничего, кроме его собственного лица. И вдруг понял. Ощутил чем-то глубинным, что лежало за пределами логики и страха. Словно пелена, висевшая перед глазами всю его жизнь, в одно мгновение истончилась и исчезла. — Ты боишься, — сказал он. Тьма замерла. — Что? — Ты боишься, — повторил юноша. — Но не меня. Я слишком слаб, чтобы тебя напугать. Ты боишься тех, кто стоит снаружи. Корнелия, который читает молитву. Вивьен, которая дала свою кровь. Ты пытаешься сломать меня изнутри, потому что снаружи уже проигрываешь. — Я не... — Ты говоришь, что мы одно целое, — перебил Тео. — Это не так. Ты — паразит. Ты родилась из человеческой жадности, из человеческого страха и глупости. Тебя создали люди, такие же, как я. И существуешь ты только потому, что они в тебя верят. Тьма отступила на шаг, её очертания дрогнули. — Ты не древняя сила, ты — отражение человеческих изъянов. На самом деле ты всегда была пуста. Просто я этого не видел. — Ты не можешь... — начала она, но юноша не дал ей договорить. — Могу. Я уже это делаю. Ты чувствуешь? — Тео вопросительно посмотрел на неё. — Это Корнелий. Он читает последнюю молитву. Он верит, что я справлюсь. И Вивьен верит. Они дали мне то, чего у меня никогда не было. Обычную, человеческую, глупую, иррациональную веру. Но её достаточно, чтобы ты исчезла. — Замолчи! — голос тьмы сорвался на крик. В этом крике уже не было ни величия, ни древней силы. Только ярость и страх. Отчаянное, бессильное бешенство существа, которое впервые за много лет поняло, что может проиграть. — Нет, — сказал Тео. — Ты украла мой голос, когда я был ребёнком. Ты украла моё тело, мою жизнь и мою веру. Но без меня — ты ничто. Тьма громко расхохоталась. — Я — ничто? — переспросила она. Её голос сочился ядом. — Ты, жалкий кусок плоти, который дышал только потому, что я позволяла. Ты называешь меня ничем? Без меня ты бы сдох в той деревне, куда тебя послали за первой жертвой. Ты бы не пережил ни одного обряда. Никогда не полюбил бы свою драгоценную, отродье Эйнар. Потому что именно я почуяла в ней эту кровь задолго до того, как ты вообще понял, кто она такая. А теперь ты стоишь тут и говоришь, что я — ничто? — Ты права, — ответил Тео спокойно. — Я тебе обязан, ведь ты дала мне силу. Защищала меня, когда мне было нужно. Когда я тебе позволял, — юноша слабо улыбнулся. — На самом деле я всегда мог делать выбор, поэтому сейчас выберу отказаться от тебя. — Выбор? — тьма презрительно фыркнула. — Ты думаешь, что у тебя есть выбор, глупый мальчишка? Ты никогда не был хозяином своей жизни. Ты был пешкой. Сначала в руках церкви, а потом в моих. Ты всю жизнь делал то, что тебе говорили. Молился, когда тебе приказывали. Убивал, когда тебе говорили убивать. Тьма замолчала, глядя на него. Её очертания менялись, текли, как дым на ветру. — Ты правда веришь, что твоя смертная любовь — это оружие, способное меня убить? — усмехнулась она. — Что все те, кто стоял на этом месте до тебя, просто недостаточно сильно любили? Это наивно. По-детски наивно. Я видела тысячи людей. Как они предают, лгут, убивают. Как они продают друг друга за жалкие крохи власти. Вы просто скот, который можно пасти, пока не придёт время забоя. — Ты ошибаешься, — произнес юноша. Тьма на мгновение замерла, а потом её очертания снова сгустились. — Какое громкое слово. Какое самонадеянное, — произнесла она, подбираясь ближе. — О, Тео. Ты даже не представляешь, насколько ты смешон. Ты не особенный. Ты просто ещё один упрямец. И все они в конце концов сдаются. — Я не сдался. — Пока что, — тьма наклонилась, разглядывая его. — Но ты сдашься. А потом ты поймёшь, что я была права. Как и все остальные люди. — О ком ты? — спросил Тео. — О тех, кто заключил контракт, продав свои души за власть и бессмертие? Я никогда не заключал с тобой сделку. Меня продали без моего согласия. — Ты думаешь, что от меня можно просто отказаться? — её голос стал ниже. — Я вплетена в каждую твою мысль, в каждое воспоминание, в каждое чувство. Ты не можешь просто взять и отказаться от меня. Это всё равно что отказаться от собственного сердца. Ответь мне, Тео, — она заговорила тише. — Что ты будешь делать, когда меня не станет? Кем ты станешь? — Не знаю, — ответил Тео. — Но я хочу узнать. Я хочу прожить хотя бы один день не слыша твоего мерзкого голоса. — Как грубо, — произнесла тьма. — Ты правда думаешь, что всё так просто? Ты можешь сколько угодно убеждать себя, что ты сильнее, но сегодня я возьму то, что принадлежит мне по праву. — Я тебе не позволю, — произнес юноша, не отрывая взгляда от её глаз. — Прости, мне пора заткнуть тебе пасть. Жаль, мне даже понравилось с тобой беседовать, — произнесла тьма и всем своим естеством тут же ринулась к нему. Она накрыла его своей массой, всей своей неутолимой ненавистью. Тео почувствовал, как его сознание захлёстывает волна боли — такая сильная, что он едва не потерял себя. Но он устоял. Потому что знал, что это последний рывок. Агония. Предсмертный всплеск. Она больше не могла ему навредить. Юноша открыл глаза. Свои собственные. Он снова был в часовне. Там, где свечи гасли одна за другой, где Корнелий выкрикивал последние слова молитвы, где Вивьен, ещё секунду назад висевшая в воздухе с пережатым горлом, рухнула на каменный пол и стала жадно хватать ртом воздух. Тео чувствовал, как тело возвращается к нему медленно и неохотно. А потом он увидел, как его собственная рука, ещё не до конца подчиняющаяся ему, потянулась к клинку, лежащему на краю круга. — Нет. Вивьен, — шепнул юноша, по частям собирая последние силы. Рука схватила клинок. Пальцы сомкнулись на рукояти последней, отчаянной волей существа, которое отказывалось умирать в одиночку. Тео почувствовал, как его тело рванулось вперёд к Вивьен, которая всё ещё лежала на полу, не успев подняться. Клинок сверкнул в свете гаснущих свечей, и Тео понял — тьма решила забрать её с собой. Если она не может победить, то хотя бы отомстит. — Нет! — закричал он и бросился наперерез собственному телу. Мышцы руки напряглись до предела, сухожилия натянулись, как канаты. Он чувствовал, как тьма внутри него рвётся, сопротивляется, пытается довести задуманное до конца. Но он держал. Стиснув зубы, он держал свою собственную руку, не давая ей нанести удар. — Корнелий! — крикнул он, и голос его сорвался. Послушник выкрикнул последние слова молитвы, и мир вдруг взорвался светом. Чистым и ясным, который хлынул откуда-то изнутри и заполнил всю часовню до последней трещины в камне. Оставшиеся свечи погасли одновременно, словно задутые невидимым ртом. Клинок выпал из руки Тео и со звоном ударился о каменный пол. Он пошатнулся, сделал шаг назад и рухнул. Обессиленное тело юноши ударилось о камень с глухим, тяжёлым стуком. Вивьен бросилась к нему раньше, чем осознала, что вообще способна двигаться. Ноги сами понесли её через меловой круг, через чёрные лужи, оставленные тьмой на камне. Она рухнула на колени рядом с ним, даже не почувствовав боли от удара о пол. Её руки схватили его за плечи, перевернули на спину. Голова Тео безвольно откинулась, как у сломанной куклы. В свете фонаря его лицо казалось серым, как пепел или старая бумага. Вены на его руках всё ещё темнели под кожей — чёрные, вздутые, уродливые, — но они больше не пульсировали. Не жили. Просто замерли, как замерло всё остальное. — Тео, — её голос прозвучал тихо, почти шёпотом. — Тео, открой глаза. Слышишь? Открой глаза. Она прижала пальцы к его шее — туда, где под кожей, прямо под челюстью, должен был биться пульс. Тишина. Её рука дрогнула, и она прижала пальцы сильнее, как будто это могло что-то изменить, как будто она могла заставить его сердце биться одним лишь усилием воли. — Нет, — выдохнула она. — Нет. Нет. Нет. Корнелий стоял в нескольких шагах и смотрел. Его молитвенник выпал из онемевших пальцев и упал на пол, раскрывшись на последней странице. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, и рухнул на колени с другой стороны от тела Тео, даже не заметив, что приземлился прямо в лужу чёрной, маслянистой субстанции, которая ещё несколько минут назад сочилась из глаз и рта его друга. — Проверь ещё раз, — хрипло сказал он. — Проверь ещё раз. Ты могла ошибиться. Ты устала, ты напугана, ты могла просто не почувствовать. — Я не ошибаюсь, — Вивьен не подняла головы. Её пальцы всё ещё прижимались к его шее, хотя она уже знала, что ничего не изменится, просто не хотела этого признавать. — Я чувствую, когда человек жив. И я чувствую, когда его уже нет. Его нет, Корнелий. — Нет, — послушник покачал головой, словно отрицая происходящее. — Нет, ритуал должен был сработать. Я всё сделал правильно. Я читал каждое слово, каждую строчку, я ничего не пропустил, я… я же проверял, я сверялся с книгой, я… Он осёкся и схватил Тео за запястье. Грубо, отчаянно, как хватают утопающего, которого ещё можно спасти. Прижал пальцы к тому месту, где темнели вены. Закрыл глаза и замер, прислушиваясь. Вивьен с ужасом смотрела на него. На его побелевшие пальцы, на его лицо, которое становилось всё бледнее с каждой секундой, на его губы, которые беззвучно шевелились, словно повторяя какую-то молитву. Через несколько секунд Корнелий открыл глаза. Его лицо было белым, как мел, и в нём не осталось ничего от того уверенного экзорциста, который полчаса назад деловито чертил на земле круг и думал, что всё получится. — Я… — начал он и осёкся. — Я ничего не чувствую. Вивьен отвернулась. От его лица, от его голоса, от этой проклятой часовни, от этого проклятого мира, который только что рухнул. Её плечи задрожали, но она не заплакала. Она не могла. Слёзы были где-то там, внутри, запертые за стеной, которую она выстроила перед тем, как узнать, что такое потеря. Они душили её, но не могли выйти наружу. Колдунья просто сидела на коленях, не отрывая пальцев от шеи Тео, и смотрела на его лицо. На его закрытые глаза. На его губы, которые ещё несколько минут назад шептали её имя. — Ты не можешь, — едва слышно произнесла она. — Ты не можешь так поступить. Не после всего. Не сейчас. Ты обещал. Ты обещал мне, слышишь? Ты обещал, что всё получится. Корнелий сидел рядом, опустив руки. Он не знал, что сказать. Спустя несколько минут, где-то далеко, в монастыре, зазвонил колокол. Кто-то поднял крик. И этот звук, разнёсшийся над Стоунхолдом, был похож на похоронный звон. Он проникал сквозь тишину и стены часовни. Вивьен подняла голову и посмотрела на колокольню, чей силуэт едва угадывался в предрассветном небе. Потом снова перевела взгляд на Тео. На его лицо, которое казалось умиротворённым, словно он просто спал. — Корнелий, — сказала она безжизненно. — Зажги ещё одну свечу. Я хочу видеть его. Послушник молча поднялся и, шатаясь, пошёл к алтарю. Его пальцы дрожали, когда он доставал последнюю свечу из сумки — ту, что осталась про запас. Он зажёг её и поставил рядом с телом Тео. Пламя дрогнуло, отразившись в пустых глазах юноши, и замерло. И в этом свете Вивьен вдруг увидела то, чего не заметила раньше. На его груди, прямо над сердцем, проступил тонкий чёрный след, как ожог или подпись, оставленная тем, кто ушёл. Вивьен ещё долго сидела неподвижно. Корнелий сидел рядом, не зная, что ему делать. В монастыре его учили молиться за души усопших, но никто не учил его, что делать, когда горе было рядом, на расстоянии вытянутой руки. А потом колдунья встала. Оторвала колени от холодного камня, неосознанно провела ладонью по лицу и пошла к алтарю, ступая босыми ногами по меловой крошке. Среди пыли, среди оплывшего воска и паутины, забытой здесь много десятилетий назад, лежала лунница. Вивьен взяла её в руки, посмотрела на лепестки, но увидела другое: тёмный переулок, трещину между камнями, и Тео, который протягивает ей светящийся стебель со словами: «Я просто увидел его и подумал о тебе». Она увидела, как он хмурится, когда она говорит, что цветок ядовит. Как его лицо меняется, когда он вдруг понимает, зачем она взяла лунницу с собой. Он боялся за неё. Даже тогда, на пороге собственной гибели. И от этого воспоминания внутри у неё всё переворачивалось. Медленно, мучительно, как незажившая рана. Вивьен сжала стебель в пальцах. Тонкий, хрупкий, он едва не сломался от этого прикосновения. По её щекам потекли слёзы, первые за эту ночь. Корнелий наблюдал за ней с растущей, невыносимой тревогой. Что-то в её позе, в этой неподвижности, отрешённом спокойствии, заставило его сердце сжаться. Он вспомнил их с Тео разговор перед ритуалом: тихий, напряжённый, полный недосказанности. — Что ты делаешь? — спросил он. Колдунья не ответила. Она поднесла цветок ближе к лицу, её пальцы коснулись первого лепестка. Вивьен медленно сорвала его, лепесток упал на её ладонь. Его свет начал постепенно стал гаснуть, как уголёк, выпавший из костра. — Вивьен, — Корнелий поднялся и сделал шаг вперёд. — Что ты делаешь? Она сорвала второй лепесток. Потом третий. Её движения были медленными, церемонными, и с каждым сорванным лепестком свет цветка становился всё тусклее. — Вивьен, остановись, пожалуйста, — Корнелий шагнул ближе и схватил её за запястье. Колдунья подняла на него глаза. — Он ядовит, — сказала она. — Если съесть. Тео говорил. Помнишь? — Помню, — его пальцы сжались крепче. — Именно поэтому ты не будешь его есть. — Корнелий, — Вивьен снова посмотрела на него. Из её глаз текли слёзы. — Я устала. Я потеряла родителей, когда даже не успела их запомнить. Я потеряла дом, потеряла всё, что у меня было. А теперь я потеряла его. И я не могу больше. Понимаешь? — тихо сказала она. — Прости, Корнелий. Ты сделал всё, что мог. Я этого никогда не забуду. Но без него мне незачем оставаться. Совсем незачем. Она медленно поднесла лепесток к губам. Корнелий стоял, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд и произнести ни слова. Он знал, что должен остановить её. Знал, что должен выбить цветок из её рук, схватить за плечи, закричать, сделать что угодно. Но он не мог. — Прощай.