пять недель, десять сеансов и...

Сириусу часто не нравились идеи Дамблдора. В 1981-ом году они были такими же безумными, как сейчас, но тогда соглашаться было проще. Они были моложе. В 1994 Блэку было плевать на идеи директора. Изнутри душили мгновения, которые он не мог вспомнить, которые всегда будут биться о непробиваемую стену в подсознании. Но ведь и бетон, рано или поздно, трескается. Сидя на очередном собрании Ордена Феникса, Бродяга разочаровывался всё больше. С каждым новым словом членов Ордена. Он не мог сделать ничего для блага крестника. Не мог спасти его, не мог быть рядом, помочь. Он сидел на жестком стуле в гостиной на Гриммо, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Миссис Уизли только что закончила тираду о том, что Гарри слишком молод, чтобы знать правду, а Аластор прогудел что-то про дисциплину и необходимость держать мальчика в неведении «до последнего». - Вы что, совсем одурели? - голос Сириуса прозвучал тихо, но в нем чувствовалась та самая опасная тягучесть стали перед ударом. - Он не пешка на вашей доске. Он мой крестник. И он уже видел больше, чем вы все вместе взятые. - Сириус, никто не подвергает сомнению твою привязанность, - мягко, с ноткой усталости, произнес Дамблдор, и эта «мягкость» выбесила Блэка еще больше. - Но твое эмоциональное состояние… - Оставьте мое состояние в покое! - рявкнул он, вскакивая. Стул с грохотом отлетел к стене с обоями в виде стонущих эльфов. - Я в порядке. Он соврал. Соврал так же отвратительно, как в тот день, когда уговаривал Питера стать Хранителем. Тишина в гостиной стала плотной, как патока. Члены Ордена переглядывались, избегая смотреть ему в глаза. Все, кроме Дамблдора. Старый волшебник смотрел на него с выражением, которое Сириус ненавидел больше всего - с профессиональным, отстраненным сожалением. - Я хочу, чтобы ты кое-кого встретил, - сказал директор, когда собрание подошло к концу, и коридор опустел. - Если это снова идиоты из Министерства, клянусь Мерлином… - Психолог, - перебил его Дамблдор, и это слово повисло в воздухе, как приговор. - Магловский психолог. Эмма Уайт. Она работает с людьми, пережившими длительную изоляцию и… потерю идентичности. Сириус замер. В его глазах, серых, как зимнее море, вспыхнула такая ярость, что, казалось, портреты на стенах притихли. - Ты хочешь запереть меня с маглой, чтобы я разговаривал с ней о чувствах? - прошипел он. - Дамблдор, я двенадцать лет провел среди дементоров. Я стал тем, кого они не смогли сломать. Мне не нужна нянька. - Ты сломлен, Сириус, - сказал Дамблдор с жестокой, но необходимой прямотой. - И если ты не признаешь этого сейчас, ты станешь обузой для Гарри, а не защитой. Пять недель. Десять сеансов. Это мое условие. Либо ты соглашаешься, либо я буду вынужден пересмотреть степень твоего участия в воспитании крестника. Это был удар ниже пояса. Самый подлый, самый эффективный. Сириус стоял, тяжело дыша, чувствуя, как внутри него все кипит, но где-то глубоко, под слоем гнева, шевельнулся холодный, липкий страх. Дамблдор прав. Он не мог спать. Он видел лица Питера, Джеймса, Лили каждую ночь, а иногда, в худшие ночи, он вообще не видел ничего, кроме темной сырости камеры. Он пугал Гарри своей вспыльчивостью, и каждый раз, когда мальчик вздрагивал от его крика, Сириус ненавидел себя чуть больше. - Пять недель, - выдавил он, чувствуя, как слова царапают горло. - Десять сеансов. Но если эта твоя… целительница… начнет копаться у меня в голове, я просто уйду. Дамблдор лишь кивнул, и в уголках его глаз сверкнула та самая лукавая искра, которая всегда означала, что он уже всё решил.

***

Она появилась в доме на Гриммо, 12 через три дня, когда Сириус в образе Бродяги раздирал в клочья старую подушку в бывшей спальне Регулуса. Кислород, прошедший через легкие пса, помог ему немного успокоиться, но стоило ему услышать стук в дверь, как нервы снова натянулись. Он не стал принимать человеческий облик сразу. Сначала он наблюдал. Эмма Уайт оказалась невысокой женщиной, на вид около тридцати. Ни мантии, ни волшебной палочки. Темные волосы собраны в пучок, на плече висит сумка, в которой, судя по всему, нет ничего опаснее блокнота. Она не выглядела ни испуганной, ни любопытной. Она оглядела мрачную прихожую с отрубленными головами эльфов без осуждения, а с профессиональным спокойствием человека, привыкшего видеть и не такое. - Мистер Блэк? - позвала она, и её голос был спокойным, чуть низким, без той приторной заботливости, которой обычно грешили медсестры в больнице Св. Мунго. - Меня зовут Эмма. Я здесь, чтобы поговорить, если вы готовы. Он выскользнул из тени коридора, принимая человеческий облик. Эффект был рассчитан: худой, высокий, с горячечным блеском в глазах и в дорогих, но давно не глаженных мантиях. Многие пугались. Эмма просто смотрела на него, чуть склонив голову, как будто он был загадочной иллюстрацией в учебнике по аномальной психологии. - Я не готов, - бросил он, опираясь плечом о косяк. - Но Дамблдор сказал, что у меня нет выбора. - У вас всегда есть выбор, - спокойно ответила она. - Вы можете сейчас захлопнуть дверь, и я уйду. Но тогда, полагаю, условия директора будут нарушены, и вы не увидите своего крестника до конца месяца. Это не угроза. Это констатация факта. Сириус усмехнулся. Она не лебезила. Это было неожиданно. - Проходите, - бросил он, разворачиваясь и ведя её в гостиную. - Только смотрите под ноги. Дом ненавидит маглов. Первый сеанс был катастрофой, как он и задумывал. Он сел в кресло, закинув ногу на ногу, и с вызовом уставился на неё. Эмма устроилась на диване, достала блокнот и… просто молчала. Молчание затягивалось. Сириус ждал вопросов. Ждал, что она начнет копаться в его детстве, в Азкабане, спрашивать про «чувства». Он подготовил колкие ответы, насмешки, готов был уничтожить её интеллектом и цинизмом. Но она молчала. Просто смотрела на него с внимательным, не мигающим спокойствием. - Вы собираетесь говорить? - не выдержал он через десять минут. - Я собираюсь слушать, - ответила она. - Но вы пока не сказали ни слова. - Потому что мне нечего вам сказать! - вспылил он. - Я не собираюсь плакаться незнакомому человеку. Вы здесь по приказу Дамблдора, как и все. Очередная надзирательница. - Я здесь по контракту, - поправила она. - И мне безразличны приказы Дамблдора. Меня интересуют ваши. Вернее, ваша потребность их нарушать. Он замер. Это был не вопрос, а утверждение, и оно попало прямо в цель. - Вы, мистер Блэк, провели двенадцать лет в месте, где единственным способом сохранить себя было бунтовать. Против дементоров, против стен, против собственного разума. Бунт стал вашей сутью. Теперь, когда вы на свободе, вы продолжаете бунтовать против всего, что кажется вам ограничением. Даже против собственного желания быть счастливым. - Откуда вы… - начал он, но она его перебила. - Это моя работа. Наблюдать. Вы не хотите говорить о прошлом? Отлично. Давайте не будем. Но тогда вам придется объяснить, почему вы спите по три часа в сутки и почему, когда вы смотрите на входную дверь, ваш пульс на сонной артерии ускоряется до ста двадцати ударов. Сириус инстинктивно коснулся шеи и тут же одернул руку, понимая, что попался. - Вы шпионите за мной? - Я наблюдаю. Это разные вещи. Итак, мистер Блэк. Вы согласны на эту игру? Я не спрашиваю про Азкабан. Я спрашиваю про сейчас. Как вам спится в доме вашего детства? Вопрос оказался хуже любого воспоминания о дементорах. Он почувствовал, как стены гостиной начали давить, как знакомый запах пыли и вековой ненависти к маглам, пропитавший Гриммо, полез в легкие. - Паршиво, - выдавил он, наконец сдаваясь. - Мне здесь не нравится. Каждая половица напоминает мне, кем я должен был стать. - Кем вы должны были стать? - Моей матерью, - горько усмехнулся он. - Идеальным сыном Блэком. Портрет наверху до сих пор орет, что я позор рода. - И вы продолжаете оставаться в этом доме, - тихо сказала Эмма. - Добровольно. Зачем? - Потому что его завещал мне мой дядя? Потому что здесь штаб Ордена? - начал перечислять Сириус, но она качнула головой. - Нет. Вы здесь, потому что чувствуете, что заслуживаете страдать. Вы выбрали это место как замену камере. Вы так привыкли к наказанию, что теперь не знаете, как жить без него. В комнате воцарилась тишина. Сириус смотрел на эту странную женщину, и где-то в глубине его израненного «я», в том месте, которое он так тщательно охранял насмешкой и гневом, что-то дало трещину. Бетон, как и было предсказано.

***

Недели превратились в череду столкновений. На втором сеансе он орал на нее, швырнул в стену подсвечник, и она даже не вздрогнула - просто ждала, пока штукатурка перестанет осыпаться. - Вы закончили? - спросила она, когда его голос сорвался на хрип. - Вы что, совсем без инстинкта самосохранения? - прорычал он. - Мой инстинкт самосохранения подсказывает мне, что вы причините боль кому угодно, только не беззащитной женщине, которая пришла с миром. Слишком вы воспитаны, мистер Блэк. Ваша мать, какой бы она ни была, хорошие манеры вам привила. Он не нашелся, что ответить. Потому что она была права. Через полчаса он уже рассказывал ей про Джеймса, запинаясь на имени, и впервые за долгие годы позволил себе произнести вслух: «Я должен был сам стать Хранителем. Если бы не моя дурацкая гордость, они были бы живы». Эмма не сказала: «Это не ваша вина». Она не стала обесценивать его чувства дежурными фразами. Она спросила: «Что бы вы сказали Джеймсу, если бы могли увидеть его сейчас?» Этот вопрос заставил его замолчать на десять минут. А потом он ответил. И ответ этот был длинным, сбивчивым, полным слез, которых он стеснялся больше, чем любого проявления страха. На третьей неделе он поймал себя на мысли, что ждет четверга. Ждет этого странного ритуала: появление маглы в доме, полном древней магии, запах ее духов, перебивающий запах плесени, и её спокойный, ровный голос. На четвертом сеансе она впервые спросила его о Гарри. И Сириус рассказал всё. О том, как увидел его впервые на платформе, как принял за Джеймса. О том, как ненавидит себя за то, что не может заменить мальчику отца, потому что сам застрял в возрасте двадцати одного года. - Вы пытаетесь быть для него и отцом, и братом, и защитником, - сказала она. - Но вы забываете быть просто Сириусом. Человеком, который имеет право на слабость. Гарри нужен не супергерой. Ему нужен живой крестный. А вы себя убиваете. - Я не умираю, - хмуро возразил он. - Вы не спите. Вы пьете огневиски как воду. Вы провоцируете Северуса при любой встрече, потому что вам нужна адреналиновая встряска, чтобы почувствовать себя живым. Это называется саморазрушительное поведение. - Снейп - грязный… - …и это не имеет значения, - перебила она, и впервые в её голосе промелькнула сталь. - Ваша ненависть к нему - это не про него. Это про ваше чувство вины. Пока вы ненавидите Северуса, вам не нужно прощать себя. Он хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что она снова попала в точку. На пятой неделе, перед десятым, финальным сеансом, он поймал себя на том, что привел в порядок гостиную. Снял пыльные портьеры, заставил Кикимера протереть люстру. Он даже нашел в кладовке бутылку эльфийского вина 1968 года и поставил на стол. Когда Эмма вошла, она огляделась и улыбнулась. Впервые за пять недель. - Это вы так к прощанию готовитесь? - спросила она. - Это я так признаю, что вы меня достали, - буркнул Сириус, но в уголках его глаз застыла тень усмешки. Он больше не выглядел как загнанный зверь. Он выглядел уставшим, но живым. - Десять сеансов, мисс Уайт. Вы выполнили свою миссию. - А вы, мистер Блэк? Вы выполнили свою? Он сел напротив нее, закинув ногу на ногу, но в этой позе больше не было вызова. Была усталая, почти спокойная уверенность. - Я согласился на это ради Гарри. Думал, что буду терпеть психологиню, которая будет гладить меня по головке. Вместо этого вы полтора месяца таскали меня по углям моей же совести. - Это моя работа. - Нет, - покачал головой Сириус. - Ваша работа - выписывать рецепты на успокоительное. А вы… вы просто сидели и молчали, когда нужно было, и говорили правду, когда никто другой не решался. За это я… - он запнулся. Слова давались ему с трудом. Привычка защищаться насмешкой въелась глубоко. - Я благодарен. Эмма сложила руки на коленях. В её взгляде не было торжества. Только спокойная, ровная теплота. - Сириус, вы не сломаны. Вы согнуты, но не сломаны. И главное, что вы поняли за эти пять недель? Он задумался. Вспомнил свою ярость на первом собрании Ордена, свою беспомощность, желание разорвать мир в клочья за то, что он не может быть рядом с Гарри. - Что я не могу спасти его, если не спасу сначала себя, - тихо сказал он. - Что ненависть сжирает меня быстрее, чем дементоры. И что быть живым - это не только дышать. Это… чувствовать. Даже когда больно. - Это хороший итог, - она поднялась, собирая блокнот. - Вы уходите? - в его голосе прозвучало что-то, похожее на панику, но он быстро подавил её. - Пять недель, десять сеансов, - напомнила она. - Договор выполнен. - А если я захочу продолжить? - вопрос вырвался быстрее, чем он успел его обдумать. Эмма остановилась в дверях, обернулась. В свете магических светильников её лицо казалось почти нереальным. - Тогда это будет не по приказу Дамблдора. Тогда это будет ваш выбор, Сириус. Ваша жизнь. Ваше желание в ней оставаться. Она вышла, оставив его одного в гостиной. Портрет его матери, притихший на время сеансов (Сириус подозревал, что здесь не обошлось без легкого оглушающего заклятия), снова начал набирать воздух для очередной тирады. - Заткнись, мама, - устало бросил Сириус, и впервые это прозвучало не как крик отчаяния, а как простая констатация факта. Он посмотрел на бутылку эльфийского вина, потом на камин, где уже давно не горел огонь, потому что он не видел смысла в тепле. - Люмос, - тихо сказал он, и кончик палочки загорелся мягким золотистым светом. Он поднес его к сухим поленьям. Огонь весело затрещал, оживляя мрачную гостиную, отбрасывая танцующие тени на стены, которые еще недавно казались ему тюремными. Пять недель, десять сеансов, два человека. Один научился слушать. Второй - говорить. И в этом не было ни капли магии, только та самая, редкая и хрупкая, человеческая работа, которую никакое волшебство не способно заменить. Сириус взял перо и на клочке пергамента написал: «Гарри. Приезжай на выходные. Нужно поговорить». Потом, помедлив, добавил: «Скучаю. Бродяга». Впервые за долгое время он не врал.