Завораживающее приключение на поезде: история о том, как не сбежать

Как часто вы уверены, что судьба находится в ваших руках? Как часто вы боитесь сделать что-то, что, по вашему мнению, изменит мир? Или, может быть, наоборот: для вас самый безумный или отчаянный поступок — это последняя надежда на жизнь, на то, чтобы жить так, как хочется самому? Вот и эти двое — если их спросить, они не смогут ответить на эти вопросы. А если и ответят, будьте уверены: где-то там будет ложь, скрывающая истинные чувства, эмоции и желания. Два разных человека. Но с одной целью…? Первый — обыкновенный работник офиса, про таких еще говорят «серая масса». Он устал от вечной работы, от вечно требующего начальника, от истерички-жены, от ноющих родителей. От… от… от всего. Он понимал, что, возможно, поступает эгоистично, но по-другому никак. Либо он просто покончит с этой серой, как он сам называл, жизнью, либо сделает хоть что-то, что принадлежит только ему. Перерыв кучу статей в интернете, он нашел одну. В другом конце страны есть особый водопад, который исполняет желания, и это не просто сказка — так утверждали те, кто там побывал. Правда, чтобы к нему подобраться, нужно совершить еще кучу пересадок в других городах. Поэтому, не задумываясь, он отправился в путь. Второй был как вольный ветер. За свою короткую жизнь он сменил как минимум десяток работ, не имел серьезных отношений и вообще изучил этот город вдоль и поперек. Город стал ему скучен. И он решил отправиться дальше, в надежде найти то самое место, где он будет нужен. Хотя казалось: зачем это чувство такому свободолюбивому человеку? Но кто вправе его осуждать? Ведь каждый хочет быть нужным. Когда мистер Офисный работник купил билет и открыл дверь своего купе, то, что он увидел, повергло его в ужас. На обеих койках валялись чужие вещи: футболки, штаны и даже трусы. Желания прикасаться к чужому — особенно к нижнему белью — не возникло. Благо спустя минуту появился хозяин этих вещей. — О, а я думал, тут симпатичная попутчица будет, — парень бесцеремонно сгреб одежду с полки. — Ну ладно, сойдешь. Именно с этой фразы он понял: все будет не так просто и легко, как он мечтал. Но уже очень скоро, глядя, как его случайный попутчик без всякой иронии ест лапшу быстрого приготовления пластиковой вилкой и рассказывает какую-то нелепую историю про таксиста-экстрасенса, мистер Офисный почувствовал нечто странное. Облегчение. Рядом с этим человеком не нужно было быть правильным. Он поймет позже: быть «неправильным» — это не страшно. Говорить о том, что тревожит, — не эгоизм. А ошибки не приводят к концу света. Иногда достаточно просто сесть в поезд. Город первый. Их первая пересадка случилась через сутки. Три часа до следующего поезда — достаточно, чтобы успеть поругаться. — Да брось, просто перейдём пути здесь, через рельсы, — Ветер махнул рукой в сторону путей. — Там забор дырявый, я видел. Двадцать минут — и мы на платформе. Мистер Офисный посмотрел на табличку «Переход запрещен», на расписание, на часы. — Там поезда ходят, — сказал он ровно. — Штраф. А если не успеем? — Ты всегда такой правильный? — Я всегда такой, который не хочет, чтобы его сбил поезд. Ветер засмеялся и пошел через рельсы. Офисный пошел в подземный переход. Они встретились на платформе через полчаса. Ветер был красный, запыхавшийся и злой — его сняли с путей полицейские, выписали штраф, провели беседу. — Почему ты не предупредил? — бросил он. — Я предупреждал. — Ты… — Ветер осекся, потому что Офисный протянул ему стаканчик кофе. — Штраф оплатил. Он висит на тебе. Ветер взял кофе, не зная, что сказать. «Правильный» зануда не сказал «я же говорил», как занудная жена или же родители. Просто помог. Это было… странно. Город второй. Второй город встретил их ночью. До следующего поезда — утро, нужно было искать ночлег. — У меня есть знакомый, — Ветер оживился, когда они вышли на привокзальную площадь. — Я тут пять минут назад с одним чуваком в магазине познакомился. У него квартира рядом, можно завалиться. — Ты познакомился с ним пять минут назад, — повторил Офисный. — Ну да. — И ты предлагаешь идти к нему ночевать. — А что такого? Он нормальный мужик. Офисный остановился. Он смотрел на Ветра и чувствовал, как внутри закипает что-то, что он привык гасить. — У меня с собой почти все сбережения. На этот дурацкий водопад. А ты предлагаешь рискнуть всем ради… чего? — Ради жизни! — Ветер искренне не понимал проблемы. — Ты вообще когда-нибудь делал что-то спонтанное? Или у тебя всё по расписанию: жена-истеричка, начальник-козел, водопад по записи? Офисный взорвался. Впервые за много лет он кричал на человека, которого знал всего два дня. — Не все рождены с правом на безрассудство! Кто-то должен быть ответственным! Ты понятия не имеешь, каково это — нести всё на себе! Каждый день! Каждый час! А ты… ты… «жизнь»… Да ты просто боишься оставаться на месте, потому что тогда увидишь, что у тебя ничего нет! Ветер замолчал. Не потому, что испугался. Потому что в словах этого офисного была правда, которую он не хотел слышать. Они всё-таки пошли в гостиницу. Но по дороге, когда уже взяли ключи на ресепшене, Офисный сказал: — Давай на час зайдем в тот бар. — Что? — На один час. Чтобы ты понял, что я умею быть спонтанным. В дозированных количествах. Ветер усмехнулся. И они пошли. Город третий. К третьему городу Ветер стал кашлять. Сначала он отмахивался — «пыль», «сквозняки в поезде». Офисный предложил купить лекарства, Ветер засмеялся: «Ты теперь ещё и мамочка?». К ночи у Ветра было под сорок. — Всё нормально, — бормотал он, хотя его трясло. — Бывало и хуже. — Ты в бреду, — сказал Офисный, трогая его лоб. — Мы едем в больницу. — Не надо! — Ветер дернулся, и впервые в его голосе Офисный услышал не шутливый тон, а настоящий страх. — Там эти… закрытые стены… я лучше… — Ты лучше ничего. Вставай. Офисный, который всю жизнь панически боялся больниц, вызвал такси. Он сидел в приемном покое всю ночь, слушал, как за дверью кашляет Ветер, и пытался не думать о том, что будет, если… Утром вышел врач. — Ваш друг? — спросил он. — Друг. — Нужна оплата. Родственники есть? Связаться? Офисный взял телефон Ветра. Пароль был 0000. Ветер был беспечен даже в этом. Он открыл контакты. Листал, листал. «Пацан с гитарой», «Бармен», «Цыпа из Казани», «Та девчонка, помнишь». Ни мамы. Ни папы. Ни брата. Ни одного номера, который можно набрать в три часа ночи. Офисный смотрел на этот список и понимал: если бы не он, Ветер сейчас лежал бы в коридоре один. Или не лежал бы вовсе — сбежал, перетерпел, довел бы себя до пневмонии где-нибудь на вокзале. Он заплатил. Денег ушло много. Он не считал. Ветер пришел в себя через сутки. Увидел Офисного, спящего на стуле рядом с койкой, и долго смотрел на него. — Ты… ты всё тут сидел? Офисный проснулся, потер лицо. — Врач сказал, если бы еще день — была бы пневмония. Ты дурак. — Сколько я тебе должен? — Ветер попытался улыбнуться, но не смог. — Потом. — У меня нет столько… я… — Ветер замолчал. Отвернулся к стене. И сказал то, чего никогда не говорил: — У меня вообще никого нет. Если бы не ты… я бы… — Ну, теперь есть. Ветер долго молчал. Потом тихо: — Я привык, что меня никто не ищет. Это… это нормально было. А сейчас… страшно стало. Понимаешь? Не от болезни. А от того, что если бы ты не… Он не договорил. Офисный не стал его перебивать. Город четвертый. После больницы они были почти на мели. До водопада оставалось два переезда, а в кошельке — купюры, которых хватило бы только на обратный билет. Офисный сидел на вокзале, пересчитывал, перепроверял, хотя уже всё пересчитал и перепроверил. — Нам не хватит. Даже на самый дешёвый поезд. — Заработаем, — Ветер сидел рядом, беспечный, как всегда. — Как? У нас нет времени. У нас… у нас ничего нет. — Ты вообще умеешь что-то, кроме бумажек перекладывать? Офисный хотел огрызнуться, но понял: Ветер прав. Он умел работать в офисе. Планировать. Считать. А вот жить без денег — нет. Ветер исчез на несколько часов. Офисный нашёл его в городском парке. Ветер сидел на скамейке с чужой гитарой — где взял, неизвестно — и играл. Рядом стоял раскрытый чехол. Люди кидали мелочь, кто-то останавливался послушать. К вечеру в чехле была приличная сумма. Не большая, но на пару дней хватило бы. — Ну что, офисный, — Ветер пересчитал деньги, довольно кивнул. — Завтра ещё поработаем, и хватит на билеты. Офисный молчал. Он смотрел на чехол с мелочью, на гитару, на лёгкость, с которой Ветер это делал. И внутри закипало что-то тяжёлое, липкое. Зависть? Стыд? — Я не могу так, — сказал он. — Что? — Сидеть и смотреть, как ты… — он не договорил. Ветер посмотрел на него внимательно. Не насмешливо, как раньше. По-другому. — Не хочешь завтра со мной? — Я не умею играть. — Я и не про гитару. Продавать что-то умеешь? Убеждать? — Я умею делать отчёты. Презентации. Сидеть в экселе. Ветер усмехнулся, но не зло. Он сел рядом, положил гитару на колени. — Слушай. Я тоже не умел играть. Когда решил, что хочу — взял чужую гитару и просто начал. Соседи выли, собаки выли. А потом перестали выть. Не потому что я научился, а потому что привыкли. — К чему ты? — К тому, что не надо уметь. Надо просто начать. Ты же не эксель в детстве осваивал? Или сразу умел? — Нет. — Ну вот. Он встал, поправил гитару. — Завтра пойдёшь со мной. Не будешь играть. Просто рядом постоишь. Посмотришь. А дальше — как пойдёт. Ночью они сидели на скамейке в парке. Город спал, фонари отражались в тёмной воде фонтана. Ветер играл тихо, почти без звука, перебирая струны. Офисный слушал. И вдруг сказал: — Я хотел быть художником. Ветер не перестал играть, но пальцы замедлились. — В детстве. Рисовал везде: в тетрадках, на обоях, на асфальте. Мать ругалась — «испортил обои». Отец говорил — «несерьёзно, найди нормальную профессию». А потом школа, институт, работа. И я… перестал. Ветер молчал. Играл. — Думаешь, я сейчас возьму и начну? — голос Офисного был горьким. — Сяду и нарисую шедевр? Я даже карандаш в руках не держал лет пятнадцать. Ветер остановился. Положил гитару рядом. — А я гитару держал? — Что? — Я её первый раз в руки взял два года назад. В переходе увидел, попросил у чувака подержать. Чувак сказал: «Умеешь?» Я сказал: «Нет». Он сказал: «На, бери. Научишься — вернёшь». Я так и не вернул. И не научился. До сих пор играю как попало. — Ты играешь хорошо. — Я играю так, как умею. Не как в консерватории. Но людям нравится. Не потому что я мастер. А потому что я делаю это для себя. Ветер помолчал. Потом добавил тихо: — Ты не обязан быть лучшим. Ты обязан просто… быть. Тем, кто рисует. Или не рисует. Но хотя бы попробовать. — А если не получится? — А что случится? Мир рухнет? Эксель сломается? — Ветер усмехнулся. — Ты боишься, что у тебя не получится. А я боюсь, что у меня получится остаться на одном месте. И это тоже страх. Просто разный. Они замолчали. Ветер снова взял гитару. Заиграл что-то медленное, почти колыбельную. — Завтра, — сказал он между аккордами, — ты просто постоишь рядом. А потом мы что-нибудь придумаем. Может, шары продавать. Или машины мыть. Или… не знаю. Но ты будешь рядом. Не в экселе. А здесь. Офисный смотрел на фонари, отражающиеся в воде. И впервые за много лет ему не хотелось планировать. Не хотелось считать. Не хотелось быть правильным. — Ладно, — сказал он. — Завтра постою. На следующее утро Ветер снова играл в парке. Офисный стоял рядом. Сначала просто так, потом — начал раскладывать перед чехлом мелкие монеты, которые нашёл в кармане. Потом — улыбнулся женщине с ребёнком, которая остановилась послушать. Потом — сказал «спасибо» мужчине, который кинул купюру. К обеду Ветер сделал перерыв. Сел рядом, вытер лоб. — Ну как? — Нормально. — Не сбежал. — Не сбежал. — Смотри, — Ветер кивнул в сторону фонтана. — Там девушка шары продаёт. Одна не справляется. Офисный посмотрел. Девушка пыталась надуть сразу десять шаров, держать их и продавать одновременно. У неё падали, путались, дети ждали. — Иди, — сказал Ветер. — Помоги. — Я не умею… — А я не умел играть на гитаре. Иди. Офисный пошёл. Не потому, что был уверен. А потому, что Ветер сказал «иди» — и в этом слове не было ни насмешки, ни приказа. Было: «Я верю, что ты сможешь. И если нет — ничего страшного». Он подошёл к девушке. — Вам помощь не нужна? Девушка оглядела его: мятая рубашка, дорогие часы, растерянное лицо. — Шары умеете надувать? — Научусь. Через час он стоял с десятком шаров, чувствуя себя полным идиотом. Солнце пекло, рубашка прилипла к спине. Прохожие проходили мимо. Никто не покупал. Он хотел бросить всё и уйти. Посмотрел в сторону скамейки — Ветер играл, не глядя на него. Не махал руками, не показывал, как правильно. Просто был рядом. И это — просто быть рядом — почему-то оказалось важнее любых инструкций. К вечеру Офисный продал три шара. Малышу, который плакал, а мама не могла его успокоить. Он просто протянул шар и сказал: «Держи». Малыш затих. Мама протянула деньги. Девушка дала ему небольшую долю. Не много. Но его. Заработанное. Ветер нашел его у фонтана, когда уже смеркалось. Смотрел на мокрую рубашку, на оставшиеся шары, на растерянно-гордое лицо. — Ну что, офисный? — Я продал три шара. — Видел. Тот пацан орал так, что я на аккорде сбился. — Ты видел? И не подошёл? — А зачем? Ты же справлялся. — Я не справлялся. Я… я не знал, что делать. Ветер сел рядом. Хлопнул по плечу. — И справился. Не зная, что делать. Это и есть… ну, ты понял. Он не договорил. Но Офисный понял. Они сидели у фонтана, смотрели на воду, и Ветер снова взял гитару. Играл тихо, почти про себя. А Офисный смотрел на свои руки — руки, которые сегодня надували шары, держали монеты, протягивали их людям. Руки, которые когда-то держали карандаш. — Ветер, — сказал он. — М? — У тебя есть бумага? Ветер полез в рюкзак, вытащил смятый лист и карандаш. — На, — протянул. — Только не рисуй меня. Я не люблю, когда меня рисуют. Офисный взял карандаш. Рука дрожала. Он не знал, что рисовать. Не знал, получится ли. Не знал, будет ли это смешно или страшно. Ветер играл. И Офисный начал. Он рисовал фонари. Те самые, что отражались в воде. Получалось криво, нелепо, по-детски. Но карандаш двигался, и это было главное. Ветер бросил взгляд на лист. — Криво, — сказал он. — Знаю. — Но похоже. — Правда? — Ну, я же узнал, что это фонари. Значит, похоже. Офисный усмехнулся. И продолжил рисовать. Они сидели у фонтана до полуночи. Ветер играл. Офисный рисовал. Иногда молчали. Иногда Ветер рассказывал что-то смешное. Иногда Офисный показывал ему лист, и Ветер говорил: «Криво», а потом: «Но хорошо». Когда они пошли к вокзалу, Офисный спрятал рисунок в рюкзак. Рядом с билетами, деньгами, документами. Самое бесполезное. И самое важное. Город пятый. Они зашли в кафе на предпоследней пересадке. Обычное придорожное кафе с пластиковыми столами и заляпанными меню. За одним из столиков сидел человек. Офисный увидел его и остановился так резко, что Ветер чуть не врезался ему в спину. — Ты чего? Офисный не ответил. Он смотрел на мужчину лет пятидесяти в дешёвом костюме, который ел суп и что-то говорил в телефон. Говорил громко, с тем самым тоном, который Ветер ни с чем не мог спутать: тоном начальника, который привык, что его слушаются. — …я сказал, отчёт должен быть на столе в понедельник. Мне плевать, что у вас там с ребёнком. Это ваши проблемы. Не хотите работать — увольняйтесь, очередь стоит. Офисный побелел. Ветер увидел, как задрожали его руки. — Эй, — Ветер тронул его за плечо. — Офисный. Ты меня слышишь? — Выйдем, — голос Офисный был чужим. — Пожалуйста. Выйдем. Они вышли. Ветер хотел спросить, что случилось, но Офисный уже шёл вперёд быстрым, почти бегом, не оглядываясь. Ветер едва поспевал. В гостинице Офисный молча сложил вещи. Аккуратно, как солдат перед отбоем. Каждую рубашку, каждую бумажку. Ветер сидел на своей кровати и смотрел. — Ты чего делаешь? — Уезжаю. Домой. Ветер не поверил сначала. Думал, шутит. Но Офисный застегнул рюкзак, поднял его и направился к двери. Ветер встал. Перекрыл выход. — С ума сошёл? Мы через день на водопаде. — Никуда мы не идём. Не надо мне этого. Не надо меня спасать. Я не… я не хочу. — Это из-за того мужика в кафе? — спросил Ветер. — Кто он? — Никто. — Офисный дёрнул ручку двери, но Ветер навалился плечом, не пуская. — Отойди. — Не отойду. — Отойди, я сказал! Офисный закричал. Впервые с той ссоры в баре, когда Ветер предлагал пойти к незнакомцу. Но тогда это была злость. Сейчас — отчаяние. Ветер не отодвинулся. Стоял, упёршись спиной в дверь, и смотрел. — Ты хоть объясни, что происходит. Мы же… мы же прошли уже столько. Ты меня из больницы вытащил. Я тебя из… из клетки твоей. А сейчас ты просто собрался и уходишь? — Ты не поймёшь. — А ты объясни. Офисный бросил рюкзак на пол. Отвернулся к окну. Плечи напряжены, руки сжаты в кулаки. — Я не знаю, кто я, — сказал он глухо. — Я столько лет… я старался быть тем, кем надо. Хорошим мужем. Хорошим сыном. Хорошим работником. Я себя… я даже не помню, чего я хотел. Я хотел рисовать. В детстве. А потом сказали — «несерьёзно». И я перестал. Он обернулся. Глаза красные, но он не плакал. Он уже разучился плакать. — А этот мужик в кафе… он говорил так же. Так же, как мой начальник. Как мой отец. Как все, кто говорил мне: «Ты должен. Ты обязан. Не смей быть слабым». Я думал, я сбежал от этого. А оно… оно везде. Оно во мне. — И что ты сделаешь? — спросил Ветер тихо. — Вернусь. Буду дальше сидеть в офисе. Слушать начальника. Терпеть жену. Делать вид, что я… — Что ты живой? — закончил Ветер. Офисный замолчал. Ветер отошёл от двери. Не открыл её — просто отошёл. Сел на кровать, снял гитару, положил рядом. — Помнишь, ты меня спросил, почему я сбегаю? — сказал он. — Помню. — Я думал, что свобода — это когда от всех ушёл. Никто не нужен, и ты никому не нужен. А потом я заболел. И ты сидел в больнице. И я понял, что если бы не ты — меня бы не было. Просто не было. Офисный молчал. — Я думал, что быть нужным — это клетка. А оказалось, что это… это якорь. Который не даёт улететь в никуда. Ты стал моим якорем, офисный. И я не дам тебе сейчас сбежать. — Я не… — Сбежать. Да. Потому что ты сейчас делаешь то же самое, что делал я все эти годы. Ты видишь что-то, что тебя пугает, и ты бежишь. Не в новый город — а в старую клетку. Потому что там понятно. Там больно, но понятно. Офисный поднял голову. В его глазах вспыхнуло что-то — боль, злость, отчаяние. И он ударил. Словами. Те самыми, которые не должен был произнести. — Ты, — сказал он, и голос его дрожал, — который никогда ни за что не отвечал? Который сбегал при первой же сложности? Который сменил десять работ, потому что боялся, что его раздавят? Ты будешь меня учить, как не сбегать? Слова повисли в воздухе. Тяжёлые, жестокие, точные. Ветер замер. Эти слова попали туда, куда он сам себе боялся заглядывать. В ту самую рану, которую он прятал за гитарой, за лёгкостью, за «да брось, нормально». Офисный понял, что сказал. Хотел добавить что-то, извиниться, но не успел. Ветер медленно выдохнул. Его пальцы, лежавшие на гитаре, дрогнули. Но он не встал. Не схватил рюкзак. Не рванул к двери. Он остался. — Больно, — сказал он тихо. — Но ты прав. Всё это правда. Я сбегал. Думал, свобода. А оказалось — трусость. Он поднял глаза на Офисного. В них не было обиды. Была та самая боль, которую Офисный только что вскрыл. И была решимость — не закрывать её обратно. — Но я здесь, — сказал Ветер. — С тобой. Я не сбежал. И сейчас не сбегу. Даже когда ты говоришь такие вещи, от которых хочется уйти в ближайший бар и не возвращаться. Офисный сел на кровать. Плечи опустились. Он закрыл лицо руками. — Прости, — голос был глухим. — Я не должен был… — Должен, — перебил Ветер. — Потому что это правда. А правду иногда говорят только те, кто… кто рядом. Ты мне её сказал тогда, в баре. Помнишь? «Ты просто боишься оставаться на месте, потому что тогда увидишь, что у тебя ничего нет». Я тогда злился. А потом понял — ты был прав. Он помолчал. — Я не умею по-другому, — сказал Офисный, не поднимая головы. — А кто умеет? — Ветер усмехнулся, но не зло. — Ты думаешь, я умею? Я всю жизнь умел только убегать. А сейчас… сейчас я учусь. Прямо здесь. Прямо сейчас. Он взял гитару. Начал перебирать струны тихо-тихо, почти не слышно. — В ту ночь, когда ты сидел в больнице, — сказал он, глядя в окно, — я проснулся под утро. Ты спал на стуле. Голова на подушке, руки на одеяле. Я смотрел на тебя и думал: почему он это делает? Мы знакомы три дня. Три дня, а он сидит здесь, платит за меня, боится. — Я не боялся. — Боялся. Я видел твоё лицо, когда ты в приёмный покой заходил. Ты боялся больниц, я сразу понял. Но ты всё равно зашёл. Ветер помолчал. — Я тогда решил, что если ты смог зайти туда ради меня, то и я смогу… не сбегать. Когда тебе будет страшно. Офисный поднял голову. — Ты не сбежал, — сказал он тихо. — Не сбежал. И ты не смей. Они сидели так долго. Ветер играл. Офисный слушал. Потом Офисный сказал: — У тебя есть бумага? Ветер усмехнулся. — Ты серьёзно? Опять? — Серьёзно. Ветер полез в рюкзак, достал лист и карандаш. Протянул. — Рисуй. Только не меня. Я всё ещё не люблю, когда меня рисуют. Офисный взял карандаш. Провёл первую линию. Вторую. — Кого ты рисуешь? — Не знаю. Он рисовал. Ветер играл. В гостиничном номере было тихо, только струны и карандаш. Через полчаса Офисный показал лист. Там был человек, сидящий на кровати, с гитарой. Криво, нелепо, по-детски. — Это я? — спросил Ветер. — Это ты. В больнице. Я тебя тогда… я хотел запомнить. На случай, если… Он не договорил. Ветер смотрел на рисунок. Кривые линии, неправильные пропорции, но… гитара была узнаваема. И лицо — уставшее, но живое. — Узнаю, — сказал он. — Гитару криво нарисовал. Там же шесть струн, а у тебя пять. — Знаю. — Но хорошо. Офисный улыбнулся. Впервые за этот вечер. Ветер положил рисунок на тумбочку. Взял гитару снова. — Знаешь, офисный, — сказал он, перебирая струны. — Может, мы оба идиоты. Один бежал от жизни, потому что боялся стать нужным. Другой прятался от себя, потому что боялся быть слабым. А по факту — одно и то же. — И что нам делать с этим? — А ничего. Просто быть. Не бежать. Не прятаться. И рисовать, даже если получается криво. Он заиграл что-то весёлое, почти танцевальное. Офисный слушал, смотрел на свои руки, которые ещё дрожали, но уже не так сильно. — Завтра, — сказал Ветер между аккордами, — мы пойдём на этот твой водопад. Загадаешь желание. Что загадаешь? — Не знаю, — Офисный подумал. — Наверное, не сбежать обратно. Когда вернусь. — Это не желание. Это уже решение. — Тогда… чтобы хватило сил его выполнить. Ветер кивнул. — А ты? — спросил Офисный. — А я загадаю, чтобы у меня получилось остаться. Не убежать в следующий раз, когда станет страшно. — Это тоже не желание. Это решение. — Ну, значит, мы оба будем загадывать одно и то же. Сил. Ветер отложил гитару. Зевнул. — Давай спать. Завтра водопад. А послезавтра — жизнь. Офисный лёг. Погасил свет. В темноте ветер сказал: — Офисный. — М? — Тот рисунок. Я заберу себе. Ладно? Офисный помолчал. Потом сказал: — Ладно. Они замолчали. За окном шумел город. Поезда гудели где-то вдалеке. Офисный закрыл глаза и впервые за много лет не планировал завтрашний день. Не боялся его. Просто знал, что завтра будет водопад. А потом — поезд. А потом — жизнь. И он не будет от неё бежать. Они добрались до водопада на следующий день. Или через день — они сбились со счёта. Время в этом путешествии текло иначе: не по часам, а по станциям, ссорам, примирениям, ночам с гитарой и рисункам на смятых листах. Водопад оказался не таким, как на картинках. Он не гремел, не сверкал, не поражал воображение. Он был маленьким, спокойным, вода падала с высоты нескольких метров и разбивалась на тысячи брызг, в которых дрожали солнечные зайчики. Они стояли рядом. Молчали. — Ну, — сказал Ветер. — Загадывай. Офисный смотрел на воду. Думал о том, что хотел загадать две недели назад. О новой жизни. О свободе. О том, чтобы всё бросить и стать кем-то другим. Сейчас ему не хотелось становиться другим. — Я загадаю сил, — сказал он. — Вернуться и… не сбежать. А изменить. Поговорить с женой. С родителями. С начальником. Не чтобы они менялись. А чтобы я перестал бояться. И чтобы помнил, что я… что я могу рисовать. Даже если криво. Ветер усмехнулся. — А ты? — спросил Офисный. Ветер долго смотрел на водопад. Потом сказал: — Я загадаю, чтобы остаться. Не бежать дальше. Чтобы… — он запнулся. — Чтобы быть кому-то нужным. И не бояться этого. И чтобы кто-то был нужен мне. Чтобы я мог… ну, ты понял. — Понял. Они стояли рядом. Два человека, которые сели в поезд разными. И вышли другими. — Знаешь, — сказал Ветер, — а может, оно уже сработало. — Что? — Водопад. Мы же уже… — он махнул рукой, не договорил. Офисный кивнул. — Да. Уже. Они пошли обратно к станции. До поезда оставалось два часа. Времени было достаточно, чтобы успеть поругаться. Или помириться. Или просто помолчать. Ветер шёл впереди, напевая что-то без слов. Офисный смотрел на него и думал: этот человек, который ввалился в его купе с фразой «ну ладно, сойдёшь», стал кем-то большим. Тем, кто не дал ему сбежать. Тем, кто научил его не бояться быть собой. Тем, кто просто был рядом. Он достал из рюкзака смятый лист — тот самый, с фонарями у фонтана. Посмотрел на него. Криво. Нелепо. Но это было начало. — Ветер, — окликнул он. — М? — Спасибо. Ветер обернулся. Усмехнулся. — За что? — За то, что не дал сбежать. За гитару. За то, что был рядом. Ветер помолчал. Потом сказал: — Ты тоже был рядом, офисный. Когда я в больнице лежал. Когда я думал, что никому не нужен. Ты был рядом. Он отвернулся и пошёл дальше. Но Офисный видел, как он быстро вытер глаза рукавом. Они дошли до станции. Сели на поезд. В этот раз купе было пустым — никто не бросил вещи на полки, не сказал «ну ладно, сойдёт». Ветер сел у окна, положил гитару на колени. — Ну что, офисный, — сказал он. — Домой? — Домой. — Боишься? — Немного. — Я тоже. Поезд тронулся. Город остался за окном. Водопад остался позади. Но что-то важное они увезли с собой. Что-то, что не помещалось в рюкзаки и не считалось в деньгах. Ветер начал играть тихо, почти шёпотом. Офисный достал карандаш и чистый лист. — Что рисуешь? — спросил Ветер, не прекращая играть. — Поезд. — Получится? — Не знаю. Но попробую. Он начал рисовать. Выходило криво. Но он не останавливался. Поезд шёл. Гитара звучала. Карандаш двигался по бумаге. Иногда достаточно просто сесть в поезд. Иногда — выйти из него. Но иногда — просто быть рядом. И не бояться этого. Конец