Обычная драка.

Гедеон, Люмьер и Оскар сидели в небольшой библиотеке учебного корпуса. Гедеон — за книгой, эти двое развлекались. Причём он сидел уже долго, больше часа. Кто бы знал, что на последнем курсе Академии Святых и Великих, на факультете политологии, будет сраная философия. Сегодняшняя тема — Древо греха. И оказалось, что выучить всю таблицу к следующей паре решительно невозможно. А рядом, как назло, в своё удовольствие ругались, причём совершенно без повода, Люмьер и Оскар, обмениваясь невероятно высокопарными оскорблениями, сыпали ядовитыми замечаниями и придирками, кидались ручками, бумажками и прочими атрибутами бурной учебной деятельности. Это очень отвлекало. День — херня, настроение ни к чёрту, кофе кончился, эти двое орут, и в коридоре тоже кто-то неприлично громко себя ведёт. — Проверь меня, — требует Гедеон, вручая Люмьеру в руки учебник. Тот наконец замолк, вальяжно откинулся на спинку диванчика и уставился в текст. Приподнял брови и кивнул головой в знак: «Готов, начинай». Гедеон собрался с мыслями и начал: — Гордость, то есть ствол дерева греха, делится на славолюбие, миролюбие, сребролюбие, идет в отдельную ветку отчаяния… — последнее слово смешивается с громким хлопком. Гедеон сбивается с повествования, совершенно забывая, о чём он вообще говорил. Кто-то влетел в дверь с той стороны. Наверное, младшекурсник. Хотя судил Гедеон только по голосам, визгам и возне. Старшие себе такого не позволяли. Гедеон замолчал, уставился на дверь в порыве глухой ярости. Хоть что-то может сегодня ему не мешать? Он встал, чуть не споткнувшись, и отпихнул от себя положенные одна на вторую ноги Люмьера. Прошёл к двери. За позолоченную ручку потянул дверь на себя, из массива дуба, что под тяжестью, видимо, чужого тела поддалась она неожиданно легко. От удара дверью об лоб Гедеона уберегла рука Оскара, которая так вовремя потянула Хитклифа назад, за воротник формы, в глубину библиотеки. Следующий ряд случайных событий Гедеон не смог для себя обосновать. Всё показалось очень медленным, но в то же время слишком быстрым для восприятия. В библиотеку свалились двое подростков. Один с силой упал на лопатки, а сверху его незамедлительно прижал к полу оппонент. Парень внизу, возможно Клив, но Гедеон был совсем не уверен, переместил вес тела на левую сторону, освободил из хватки правое плечо, а следовательно и руку, и ногтями прошёлся по шее противника. На подушечках пальцев и ногтях осталась кровь. За это он получил коленом по рёбрам. Правую руку ему так и не заблокировали, поэтому локтем Клив ударил чистокровного сверху в нос. Брызнула кровь. Всё это произошло за две секунды. Никто не успел среагировать. Первым оказался Люмьер. Он отпихнул Гедеона в сторону и сделал решительный шаг в сторону дерущихся. — Готье! — окликнул он парня сверху, который ровно в этот момент заносил руку с совершенно чёрной и плотной, будто шаром, тёмной материей над распластавшимся на полу врагом. «Готье». Имя резиновым шариком ударилось в висках, отскочило в лобную долю и с треском хлопнуло в нижней челюсти, упало к кадыку, заставило сжать зубы, на секунду крепко зажмуриться и сглотнуть. «Готье». Как он не узнал Готье? Нет, по-другому. Что творит Готье? Это что он вздумал убивать сверстников? Почему без его ведома? Пока он находился в оцепенении, Люмьер и Оскар разняли дерущихся. Люмьер отвёл Готье в угол, ближе к Гедеону, Оскар присел перед Кливом и помог тому занять сидячее положение. Гедеон наконец посмотрел на Готье. Тот застыл с эмоцией полного непонимания происходящего, будто не осознавая, что только что хотел применить тёмную материю в адрес другого патриция. Гедеон взял его за плечо и развернул к себе. Посмотрел глаза в глаза. Все мышцы на теле Готье, начиная от поджатых губ, кончая сжатыми кулаками и бёдрами, были напряжены. Он глубоко и часто дышал, облизывал губы, щёки его были румяными, а лицо будто стало острее. Смотрел Готье тяжело, холодно, высоко подняв подбородок. Как обычно в гневе вёл себя Гедеон. Поза тотальной нетерпимости и презрения. — Больно? — холодно поинтересовался Готье, отвернувшись от брата и смотря сверху вниз на Клива. Он и так сейчас был выше сидящего на полу человека, но к тому же поднял голову и вытянулся. Прямо как хищная птица, смотрящая на крольчат с высоты дерева. Готье провёл рукой по шее, там где тянулись три глубоких царапины от ногтей. — Фу. Своими немытыми рукам Сказал он и вытер слегка подрагивающую ладонь о штаны. Если смотреть вблизи, а Гедеон именно вблизи и смотрел, было видно, что Готье часто дышал и подрагивал всем телом. Значит, сейчас в голову бьёт адреналин. Гедеон не нашёл подходящих слов. Всё, что он мог, — это сжимать чужое плечо и смотреть на такого незнакомого. Величественного. Победившего. Не Готье. Киллиан. Уже совсем скоро вернётся Готье и горько пожалеет, а Гедеон уж точно проведёт воспитательную беседу, но сейчас — позволит насладиться триумфом. Вокруг мельтешили и таращились люди. Кто-то шептался, кто-то подходил, спрашивал, кричал, узнавал, что произошло и кто кого избил. Гедеон дождался, пока фокус переместится на Клива, а пыл Готье поубавится, и в этот момент рукой потрогал его макушку, наклонился к принцу. — Не запрокидывай голову. У тебя кровь из носа. — И правда. А Готье не заметил. Он потрогал горячую кожу над губой и осмотрел свои пальцы. Правда, кровь. Между тем Гедеон отнимает его руки от лица, за спину подталкивает к диванчику. — Присядь. Готье позволяет себя усадить. Триумфа и жара победы он уже не чувствовал. Зато чувствовал тревогу. Было страшно. По-настоящему страшно, он же избил ученика, патриция, равного своего. Он избил чистокровного. Да ещё и хотел применить тёмную материю. При таком количестве свидетелей. И о чём он думал? Эти мысли будто бы прочитал Гедеон. Он снова наклонился и тихо проговорил: — Ничего страшного не будет. Замечание, выговор, может, отстранят на недельку. — Он заглянул в глаза Готье. Спокойный, каменным изваянием застывший среди поддавшихся хаосу. — А карцер? — испуганно спросил Готье. — Может, префекта, и то вряд ли, — ответил тот, а после выпрямился во весь рост и чуть громче сказал: — А вот, кстати, и префект. — Так почему вы подрались? — Готье находит себя в кабинете директора, в здании сената. Он настолько задумался, что не заметил или не запомнил, как ему приложили лёд к носу, как он и Клив, а ещё Гедеон оказались тут. Клив молчал, опустив глаза в пол. Готье не брался думать, о чём он там размышляет и что у него в голове, он обречённо вздохнул. Пришлось говорить самостоятельно. — Я вступился за Леона. Клив додумался положить ему стекло в ботинок, чтобы тот не смог танцевать «Дон Кихота». — Повисла тишина. — Надо же, господин Маккензи. Вы вдохновлялись интервью Николая Цискаридзе? — Мистер Брум поднимает строгий взгляд на Клива. Смотрит надменно, сверху вниз, как недавно смотрел сам Готье. — Мне придётся поговорить с вашим отцом отдельно… — Он перевёл взгляд на Готье. — И с вашим тоже. Скажите, кто учил вас драться? Ваш полукровка? — Готье вздрогнул и излишне возмущённо ответил: — Нет! — Тут же одёрнул себя и заговорил спокойнее: — То есть я не… Гедеон положил руку ему на спину, сжал, жестом приказывая помолчать. — Он не сам с собой дрался. Давайте обсудим это позже, нам всем нужно успокоиться. — Директор проглотил реплику, которую хотел сказать, и раздражённо кивнул, позволяя мальчишкам разойтись по комнатам. Готье вышел на крыльцо здания сената после Клива, вместе с Гедеоном. Тот ещё раз оглядел брата и сказал: — Сначала в валетудо. А вот по пути расскажешь, что это вообще было. — Гедеон спустился по лестнице и остановился, ожидая Готье. — Нечего рассказывать. Просто подрались, — легко ответил тот, спрыгивая со ступеней. — И вообще, он первый начал. — Первый, последний. Ты-то почему полез? — спросил Гедеон демонстративно равнодушно. Готье остановился, взволнованно приподнял брови, раскинул в стороны руки. — Он мой друг! Что я должен был сделать? — Готье двинулся дальше, вслед за Гедеоном, сунув руки в карманы. Ногами пинает камешки. Проходя мимо пышных кустов сирени, Гедеон обращает внимание на излишне возбуждённое поведение Готье, останавливается. Готье ждёт, не особо понимая причины, по которой они прекратили движение. Гедеон приподнимает голову брата, подцепив двумя пальцами за подбородок, смотрит в глаза, слегка склонив голову набок. Набирает в лёгкие воздуха и, стараясь изображать терпимость, говорит: — Друг есть друг. Я понимаю. Но не подставляйся из-за кого-то. — Он говорит и придерживает лицо Готье за щёку, потому что тот, несмотря на давление руки брата, старается увести голову в сторону. — А Суворов говорил: «Погибай, но товарища выручай», — ядовито выплюнул Готье, дёргаясь в другую сторону, высвобождаясь из рук брата. — Оставь философию военных деятелей Люмьеру, — отозвался Гедеон и зашагал дальше. Потом, уже у дверей центра валетудо, снова заговорил: — Если бьёшь лежачего, не бей его в грудь и особенно в живот. — Готье поднялся по ступенькам, замер, слушая брата, и фыркнул. — Это вообще к чему было? — спросил Готье, показывая, насколько скептически относится к советам брата в данный момент. Гедеон выдохнул, сжал зубы и закончил мысль: — Бестолочь, если бы ты ударил его тёмной материей в живот… — он замолчал, вспоминая, что видел часом ранее в библиотеке, — то нанёс бы вред здоровью. Средний так точно, — пристыдил Готье Гедеон и открыл дверь медицинского центра, пропуская брата вперёд. Готье отводит взгляд от Гедеона, опускает голову. Неприятно, но честно. Гедеон довёл Готьe до процедурного кабинета, а сам вышел на крыльцо. Внутри — духота, сидеть в коридоре совершенно не хотелось. Майский тёплый ветерок приятно лизал щёки и шевелил кудряшки. Нужно было позвонить отцу и доложить о произошедшем с учётом уже состоявшегося разговора с Готье. Может, это немного усмирит гнев отца. По крайней мере на злость Гедеона доводы Готье оказали влияние. — Вот ты где! Я тебя в полисе ищу, — окликнул Гедеона знакомый голос, на полном ходу выбил из круговерти мыслей и заставил обернуться. Широким шагом к нему шёл Люмьер. Он приблизился к зданию, с лёгкостью запрыгнул на вторую ступеньку, с неё уже подошёл к Гедеону. — Ты весь в кровище перемазанный. Люмьер тянет руку к линии челюсти Гедеона, тыльной стороной пальцев стряхивает подсохшую кровь. Гедеон отклоняется назад от прикосновения. Сейчас совершенно не хочется, чтобы его трогали. Люмьер не давит, вместо этого мельком поглядывает на руку Гедеона, одним лишь взглядом останавливая набеги Хитклифа на общипанные заусенцы. — Ты видел, с каким рвением он защищал друга? Он чуть не убил Клива, — Гедеон говорит безжизненно и отстранённо, смотря в пустоту. Люмьера это напрягает. В его голове Хитклифу положено рвать и метать, но никак не уходить в незримые дали и тяжёлые думы. — Весь в тебя, — подытожил Люмьер.