Воронёнок

      Бледная луна висела высоко над Королевской Гаванью, словно белёсый глаз, наблюдающий за миром с холодным безразличием. Ночь щедрой рукой рассыпала звёзды-льдинки по чёрному бархату неба. Их сияние лилось прозрачным хрусталём сквозь стрельчатое окно башни замка, чей камень был свидетелем взлётов и падений королевской династии. Россыпь звёздного света отражалась в сапфировом оке одной из прекраснейших представительниц драконьей крови. В покоях дочери Эйгона Недостойного царила тишина, нарушаемая лишь тихим треском огня в очаге.       Шира Морская Звезда, кутаясь в накидку из чернобурки, стояла у камина. Суровое дыхание зимы пробиралось под лисий мех, словно стылые пальцы иного. Длинные волосы волнами белого золота струились по спине почти до колен. Ярко-зелёная радужка другого её глаза ловила отблески золотистого пламени, над которым попыхивал котелок с травами, куда она то и дело подбрасывала очередной сушёный пучок. Пижма и болотная мята — их свойства, как и запах, хорошо известны любой повитухе в Семи Королевствах. Хотя слуги всё равно будут шептаться, что она варила очередное зелье.       Слухи, нарекающие о ведовстве, преследовали Ширу чуть ли не с рождения. Говорили, что она практикует тёмные искусства так же, как и покойная мать, а до неё — бабка по отцу: изживает недругов с помощью заговоров и заклинаний, купается в крови невинных, чтобы сохранить красоту, а любовные привороты Морской Звезды медленно погружают мужчин в пучину безумия, из которой только один путь — в могилу. Да что уж там! Само её зачатие приписывали, ни много ни мало, проискам лиссенийских демонов: король де к тому времени был неимоверно толст и болен, в его мужскую силу уже не верил никто — ему едва хватало мочи встать с постели.       Она никогда ничего не опровергала, ни перед кем не оправдывалась. Пусть лучше боятся, чем презирают. Пусть шепчутся о магии, а не о том, что она — женщина, осмелившаяся жить так, как хочет. Слова — это всего лишь ветер, и она знала, как повернуть его в свою сторону.       Шира не раз прибегала к секретному женскому отвару, который готовила собственными руками, не доверяя мейстеру сию щепетильную задачу. Да и незачем мужу, пусть и учёному, знать, сколько раз она вытравливала последствия страстных ночей из своего чрева. Это лишь её дело. Две души только от Кровавого Ворона отправились к Неведомому, и Шира ни на секунду не сомневалась, что поступает правильно, выбирая себя. Сегодня же внутри неё боролась за жизнь не только новая душа, но и незнакомое, смутное чувство… Похоже, трепетный росток сомнения крепко пустил корни не только в её утробе, но и в сердце?       Морская Звезда решительно мотнула головой и взялась за черпак. В булькающее варево полетела добрая пригоршня толчёной ромашки, взятая из потёртого холщового мешочка. Вскоре перед ней на столе исходил паром кубок с лунным чаем. Его тёмная поверхность заманчиво поблёскивала, отражая алое пламя очага. Шира медленно потянулась к кубку: её тонкие пальцы мелко подрагивали. В голове, словно взвесь со дна котелка, начали всплывать насмешливые взгляды придворных, шепотки за спиной и страх перед родами, который преследовал её с момента первых регул, — страх повторить судьбу матери. Свобода, красота, независимость — всё это могло испариться в один миг. Но что-то мешало ей сделать глоток. Смутное предчувствие, которое никак не получалось разгадать. «Почему сейчас? — встревоженно думала она. — Почему я не могу просто сделать то, что без колебаний делала раньше? Неужели всё из-за глупого сна?! Но я ведь даже не сновидица…»       Накануне ей приснился странный сон, больше похожий на видение. В нём она держала на руках воронёнка, едва скинувшего скорлупу: крошечный комочек с пушистыми смоляными перьями и глазами, напоминающими чёрные жемчужины. С его появлением мир стремительно менялся: снег таял, лёд трескался, а на смену зиме, длящейся уже не первый год, приходила буйная весна — яркая и полная жизни.       Вечная.       Голоса, далёкие и мелодичные, пели о женщине, которая изменит мир. О её дочери, которая станет первой единовластной королевой Вестероса, чьё имя будут произносить с благоговением. О той, кто вернёт магию и изгонит Зиму. Но главное — о той, кто докажет: каждая женщина имеет голос, с которым следует считаться.       Внезапно тягучую ночную тишину разорвал звук хлопающих крыльев. В открытое окно влетела птица: белый ворон, чьи перья сверкали в лунном свете, будто каждое было покрыто инеем. Он опустился на край стола и склонил голову, буравя кубок своими глазами-бусинами. Затем вспорхнул, приближаясь к лунному чаю, и попытался опрокинуть его.       От неожиданности Шира отпрянула, сердце забилось часто, как у зайца. Она ошарашенно смотрела на птицу, силясь понять, что происходит. Внутренний голос зазвучал набатом: «Шпион… соглядатай Красного Ворона! Или он сам?» Бринден Риверс — её единокровный брат и самый настойчивый любовник, звавший замуж полсотни раз. Она давала ему своё ложе, но не руку. Ей было забавнее наблюдать, как истинный правитель Вестероса изнывает от ревности, хотя порой его настойчивость переходила все мыслимые границы.       — Убирайся! — гневно воскликнула Шира и замахнулась на птицу черпаком, окропляя снежные перья тёмно-зелёными брызгами. — Кышь!       Ворон издал хриплый крик, возмущённо взмахнул крыльями и перелетел на каменную балюстраду огромной террасы, выходящей на спящую подо льдом Черноводную. Он не спешил улетать: затаился, глядя на неё, словно давая сделать выбор. Шира поспешно схватила кубок, спасая его от наглого вторженца. Её ногти царапнули отполированную поверхность, оставляя на серебре едва заметные следы. Она закусила щёку до крови, подавляя крик, — металл не спешил расставаться с жаром огня. Гнев забурлил внутри, но вместе с ним возникло ощущение, будто этот ворон принёс на своих белых крыльях благую весть.       «Белые крылья — добрые вести, не так ли?»       С тихим шипением Морская Звезда поставила кубок на стол и, поразмыслив, принялась искать на одной из многочисленных полок своей обширной библиотеки старинную книгу, написанную её далёкой прародительницей. Знакомый корешок с выцветшей от времени золотой вязью «Знаки и Предзнаменования» быстро попался на глаза. Она видела эти пожелтевшие страницы уже тысячу раз, но руки всё равно тянулись к грузу чужих снов, въевшихся в пергамент роковой неотвратимостью.       Шира не спеша опустилась в кресло, подобрав под себя ноги (огонь в очаге уже не мешало бы подкормить), — домашние туфли из чёрного бархата, подбитые горностаем, плохо справлялись с ползущей с залива стужей. Книга, словно спрессованная временем ткань бытия, давила на бёдра, заставляя дышать медленнее. Переплёт из телячьей кожи когда-то был цвета тёмной вишни, теперь потемнел до черноты; металлические застёжки покрылись паутиной былого — зелёной, ядовитой, словно старая медь, и Шира, отстёгивая их, ощутила, как пальцы покалывает холодок, не имеющий отношения к температуре металла. Когда она открыла фолиант, воздух в покоях изменился.       В ноздри ударила пыль веков, смешанная с тяжёлым запахом ладана, которым в то время окуривали страницы; прогорклое масло, что заливали в светильники переписчиков; и что-то ещё, едва уловимое, — то ли сушёные травы, то ли выдохшиеся духи, то ли сам тлен. Пергамент был чуть шершавым, как ткань, и таким тонким, что Шира боялась перевернуть страницу — вдруг хрустнет, рассыпаясь в прах? Но лист держался, упругий, будто живой, и только на сгибах проступали тёмные, почти чёрные трещины — вены времени, напоминающие, что любой книге, как и человеку, отпущен свой срок. Валирийские письмена вились по пергаменту изящными змеями, совсем не похожие на грубые буквы вестеросского алфавита. Чернила, которыми они были выведены, когда-то, наверное, были чернее безлунной ночи, но теперь выцвели до оттенка бурой сепии. В тусклом свете умирающего пламени буквы отливали рыжиной, словно налитые запёкшейся кровью. Но главными были не они, а рисунки, что возникали между строк. Шира провела пальцем по одному из них — дракон, выведенный с такой тщательностью, что казалось, сейчас оживёт, расправит крылья и взлетит с пожелтевшей страницы, изрыгая багровое пламя. Красная охра, которой его раскрасили, не поддалась времени — напротив, стала глубже, словно впитала в себя закаты минувших столетий. На нём восседала женская фигура с распущенными волосами цвета воронова крыла и глазами, в которых клубилась сама тьма.       Шира вдруг поймала себя на том, что совсем перестала дышать. Ей показалось, или страница действительно дрогнула под пальцами, отозвалась на тепло её обожжённой кожи? Она захлопнула книгу резче, чем следовало, и громкий звук разбил предрассветную тишину криком сигнального рога. Сердце заколотилось где-то в горле. Ответ подкрадывался к ней неизбежно, как и занимающаяся заря над Королевской Гаванью. Небо на востоке уже посерело, а звёзды начали тускнеть, покрывая горизонт молочной дымкой.       Морская Звезда нехотя поднялась и подошла к заиндевевшей балюстраде, где всё это время сидел белый ворон. Он наблюдал за ней не мигая: его взгляд казался слишком осмысленным даже для птиц, что выводили в Цитадели.       — Ты возвещаешь о весне? — спросила Шира, не надеясь услышать ответ. Она вдохнула утреннюю свежесть, что принёс ветерок, налетевший с залива и даже не поёжилась, что было удивительно — воздух стал намного теплее, чем был ещё час назад. Присмотревшись, Морская Звезда заметила, что один глаз у ворона красный, а другой чёрный. Эта птица была воплощением противоречий, из которых состояла её жизнь. Закономерно не получив ответа, Шира вспомнила ту ночь, когда было зачато дитя, решение о судьбе которого было слишком сложно принять. Вспомнила кожей.       Зима уже третий год терзала Вестерос безжалостной стужей, словно голодный зверь добычу. Цепляя инеем почерневшие ветви погибших деревьев, она явилась вслед за Великим весенним Поветрием, заставляла даже камни Королевской Гавани стонать от небывалого холода. В народе всё чаще стали шептаться о том, что на королевском тракте видели необычных путников. Их глаза цвета густой нечеловеческой синевы сверкали точно лёд… И всякий, кто бы с ними ни повстречался, становился вечным слугой смерти. Была ли то правда? Кто знает? Возможно, лишь слухи, порождённые голодом и стынью, да приукрашенные людским страхом за собственную шкуру. Не забывали клеймить виновником вернувшейся зимы новоиспечённого десницу — хотя только ленивый не обвинял Красного Ворона во всех бедах. Он лично укоротил слишком длинные языки, чтобы в столице снова воцарилось подобие спокойствия.       Бринден явился без стука — просто возник в дверях. В его единственном глазе горел тот самый исступлённый огонь, которого она всегда опасалась и… которого не переставала искать, ведь только он питал её собственное пламя. В их случае монета застыла на ребре…       «Лишь безумию в его полном величии под силу спасти от лютой стужи, что бушует за окном», — так подсказывало Шире шестое чувство. А она привыкла доверять своей интуиции.       Морская Звезда сидела у камина, кутаясь в меха; в руке подрагивал кубок с её любимым подогретым вином, что обжигало горло своей пряной сладостью. В натопленных покоях вился травянистый дымок курящегося можжевельника. Брат принёс с собою железо, лошадиный пот и животную ноту чего-то лесного, от которой у неё внизу живота всегда зарождалась пульсирующая дрожь.       — Ждёшь меня? — поинтересовался он для виду. Бриндену не нужно было спрашивать, чтобы узнать ответ.       — Жду, когда зима сдохнет, — бросила она не оборачиваясь. — Или ты.       Он издал короткий, хриплый смешок — каркающий, словно действительно был вороном, в честь которого получил прозвище; сбросил плащ на пол и с небрежной грацией матёрого хищника подошёл ближе. Его рука, ещё холодная от мороза, властно легла ей на затылок; пальцы нетерпеливо зарылись в волосы и сжали, заставив запрокинуть голову, вынуждая смотреть в лицо. Любимое ожерелье больно царапнуло плечевые дуги, оставляя на коже рубиновый след.       — Лгунья, — выдохнул он ей в губы. — Ждёшь. Всегда ждёшь.       Шира не возразила. Не оттого, что нечего было сказать, а потому что его рот уже нашёл её шею, и слова таяли под его губами, как снег на раскалённом камне. Она чувствовала его язык на ранках, покрывающих ключицы, чувствовала, как дрожит его рука, сжимающая её плечо. Этот человек, не ведающий страха, трепетал перед ней, и от этого осознания внутри разливалась тёмная, запретная гордость.       Она могла остановить его в любой миг. Могла сказать «нет», и он бы ушёл, чтобы вернуться через день, через два, через луну, и снова просить и ждать её позволения. Но сегодня она не хотела отталкивать. Сегодня её желанием было сполна насладиться властью над ним. Над его телом, над навязчивой, всепожирающей страстью.       Мужские ладони — грубые, в мозолях от меча, от лука, от всего, чем он убивал, — скользнули под шёлк её ночного платья, и Шира выгнулась, задрожав от холода его пальцев, смешавшегося с жаром её кожи. Она слышала его рваное дыхание, будто он бежал по лесу всю ночь, спасаясь от погони. И если он остановится, то это будет означать только одно — смерть. И как же было упоительно знать, что этой погоней была она.       — Шира, — хрипло выдохнул Бринден. В её имени смешались мольба, угроза, обещание и проклятие.       Она повернулась к брату, позволяя огню камина выхватить её довольное лицо из мрака, вспыхнуть озорством в колдовских глазах, — и улыбнулась той самой манящей улыбкой, от которой у него всегда замирало сердце.       — Возьми меня, Бринден, — севшим голосом прошептала она, чувствуя, что уже готова принять его. — Или убирайся. Навсегда.       Он не ушёл. Он никогда не уходил.       Утром, когда рассвет разлился по небу холодной клюквенной брагой, а в камине тлели остывающие угли, Шира смотрела на его осунувшееся лицо, почти детское во сне, без маски надменной жестокости, — и думала: «Я могла бы отдать тебе свою руку, если бы не боялась, что любовь сделает меня такой же, как ты. Полуслепой одержимой. Мёртвой при жизни».       Она тихо поднялась, накинула шубу и вышла на террасу. Внизу, подёрнутая утренним туманом, лежала Королевская Гавань — продрогшая, голодающая, но цепляющаяся за жизнь с остервенением утопающего. Где-то там, в тумане, пряталась её свобода. И Шира знала: она её найдёт. Даже если для этого придётся разбить сердце единственному мужчине, который смотрел на неё не как на красивую вещь, а как на равную.       Или как на добычу. Сейчас она уже не понимала разницы.       «Почему сейчас? — снова задалась она вопросом, складывая руки на пока ещё плоском животе. — Потому что моя дочь станет первой королевой Вестероса? Нет… не только и не столько… потому что это не просто ребёнок, а шанс. Шанс изменить то, что веками считалось незыблемым: судьбу женщины в этом мире, где её место — у очага, в тени мужчины, в молчании и смирении? Если эта девочка вырастет и станет королевой, если она покажет другим женщинам, что они могут быть больше, чем просто жёнами и матерями, если она перепишет закостенелые устои… День её появления на свет будут праздновать женщины во всех Семи Королевствах. Она — шанс этого мира выжить».       Над горизонтом, рассекая алеющее небо, с потусторонним гудением пронеслась красная комета, тихо растворяясь в морозной мгле. Её хвост пылал, возвещая мир о грядущем. Всякий из лицезреющих падающую звезду гадал, что знаменует её появление и чем она является: знаком Богов или их предупреждением? А может очередными кознями Кровавого ворона?       Шира перевела оцепенелый взгляд на давно остывший лунный чай, затем снова на белую птицу. В её сердце что-то неотвратимо менялось, скребло по рёбрам предчувствием грандиозных перемен. Она медленно подошла к краю балкона, подняла кубок, не обращая внимания на ноющие от ожога пальцы, и вылила его содержимое в застывшие воды залива. Потеплевший ветер подхватил переливающиеся тёмно-изумрудом капли, распыляя их нефритовой крошкой над пробуждающейся Черноводной.       Ворон издал громкий крик, похожий на торжествующий возглас, взмахнул крыльями и взлетел, растворяясь в утреннем небе. ***       Роды начались в ночь, когда с Залива налетел ураган. Ветер выл, словно раненый дракон, терзая чёрные знамёна с красным трёхглавым змеем, швырял пригоршни мокрого снега в стрельчатые окна. Волны бились о скалы в исступлённой ярости, словно хотели сровнять Холм Эйгона с землёй. В замке хлопали двери, где-то внизу кричала стража, перекликаясь сквозь шум внезапного ненастья. Но в покоях Ширы царила обманчивая тишина — лишь прерывистое женское дыхание нарушало её, будто сама природа отказывалась признавать неизбежное.       Боль пришла внезапно, хотя она ждала её каждый день последней луны, каждый час последней седмицы, каждую минуту этой проклятой ночи. Но когда она явилась, полосуя нутро звериными когтями, Шира всё равно оказалась не готова. Она стиснула зубы, впиваясь пальцами в спинку кровати так, что крепкое дерево хрустнуло, и шептала, взывая не к богам, безразлично взиравшим извне, а к той, что шевелилась внутри:       — Тш-ш-ш… Маленькая. Не так быстро.       Она не кликнула повитух, не оповестила мейстера — упаси Боги. Не звала и служанок. Рядом была только Морья — старая нянюшка, когда-то помогавшая появиться на свет самой Шире и которую Морская Звезда много лет держала при себе как единственную ниточку, связывавшую её с матерью.       Морья появилась бесшумно, как тень, поставила на стул медный таз с тёплой водой, разложила чистые тряпицы. Потом не торопясь зажгла свечи, чей терпкий аромат напоминал Шире о далёком Лиссе, где она никогда не была. Пламя дрожало, отражаясь в глубоких морщинах старухи, и казалось, что то не воск тает, а время.       — Кричать будешь? — спросила Морья на лиссенийском наречии, картавом и певучем, будто напоминая о дивном крае, где женщины рожали под шёпот пальм и плеск волн.       — Нет, — упрямо выдохнула Шира, чувствуя, как страх, годами копившийся в глубине души, подкатывает к горлу.       — Зря, — пожала плечами нянюшка. — Так легче.       — Я слышала другое, — возразила Шира, но уже без прежней уверенности. Она думала о матери, которую не помнила, но чья кровь текла в её жилах: кровь куртизанок и ведьм, кровь женщин, умевших выживать.       Часы тянулись бесконечной мукой. Роженица кусала губы до крови, впивалась ногтями в ладони, мычала, зажимая рот подушкой, но ни разу не вскрикнула. Боль давно перестала быть только физической. Подобно свеженаточенному клинку, она вскрывала застарелые шрамы на душе, вытаскивала наружу воспоминания, которые Морская Звезда старательно прятала: взгляды отца-короля, оценивающие её лишь как любопытную диковинку; лживые улыбки придворных, а за спиной шёпот, клеймящий выблядком лиссенийской шлюхи; страх перед будущим, которое всегда казалось навязанным.       «Но это мой выбор, — твердила она про себя. — Мой ребёнок. Моя жизнь. Моё право решать».       — Ещё, — хрипела роженица, обращаясь то ли к Морье, то ли к самой судьбе. — Ещё, старая ты карга, давай!       — Тужься, — спокойно отвечала Морья. — Сильнее. Твоя мать так же орала на меня. И ничего, жива была… пока не…       — Заткнись! — взвизгнула Шира и тут же застонала от накатившей схватки.       И вот сейчас, когда боль достигла апогея, она вдруг поняла: страх переплавился в ярость: яркую, кричащую:       «Я выживу. Я не отдам ни Саагейлю, ни Баккалону, ни Неведомому, ни кому-либо ещё ту, что принадлежит только мне!»       Последний рывок был похож на смерть. Мир стал болью, которая пульсировала и рвалась наружу, выталкивая новую жизнь. Шира закричала — впервые за всё время. Закричала так, что, наверное, внизу, в Большом зале, задрожали свечи. Крик рвался из самого нутра, оттуда, где прятались все страхи и сомнения, вся её проклятая, выстраданная свобода. А потом на девочку, никогда не слышавшую материнского голоса, обрушилась тишина. Тишина, в которой не было детского плача.       Шира едва нашла в себе силы поднять веки. Морья стояла над ней, держа в руках маленький, перепачканный кровью и слизью комочек. Лицо старухи было непроницаемо, но в глазах читалось что-то, чего её госпожа не могла разобрать, — то ли жалость, то ли уважение.       — Почему она молчит? — тревожно прошептала Морская Звезда. В горле саднило от крика, голос сорвался на сип. — Почему?!       Морья медленно, словно боясь разбить, перевернула ребёнка, шлёпнула по крошечной спинке, на которой красовалось два родимых пятна винного цвета, напоминающих распростёртые крылья не то ворона, не то дракона. Раз. Другой. И тогда девочка зашлась отчаянным, возмущённым криком, больше похожим на вороний грай, словно спрашивала: как вы посмели вытащить меня из тепла в этот холодный, враждебный мир? Шира устало откинулась на подушки и рассмеялась, силясь вытравить страх, успевший заползти под кожу.       — Ах ты воронёнок! — Она протянула руки к Морье и потребовала: — Дай! Сейчас же дай её мне!       Нянюшка положила ребёнка на грудь новоиспечённой матери. Новорождённая была крошечной, почти невесомой, с прозрачной кожей, сквозь которую просвечивали синие венки. Родовой пушок бросался в глаза чернотой дёгтя и покрывал голову тончайшей паутинкой. Шира прижала дочь к себе и вдруг почувствовала, как по щекам текут непрошеные слёзы. В детстве она редко плакала. С тех самых пор, как стала достаточно взрослой, чтобы понимать: слёзы — оружие слабых, а она будет сильной. Но сейчас она не прятала свою слабость.       — Какие глаза? — спросила Морская Звезда, боясь услышать ответ. В комнате было темно, свечи почти догорели. Морья зажгла новую и поднесла ближе. Шира заглянула в сморщившееся личико дочери.       Чёрные и глубокие, бездонные, точно омуты в лесах Речных Земель, они походили на глаза птиц, что кружили над Воронодревом в часы заката. Ни следа валирийского сапфира, ни намёка на гетерохромию матери. Только тьма. Чистая, непроглядная, ждущая.       — Кровь Блэквудов, — прошептала Шира, проводя пальцем по крошечной щеке. — Ты вся в бабушку, маленькая.       Девочка смотрела на неё серьёзно, не мигая. И от этого взгляда у Морской Звезды перехватило дыхание. Чувство, слишком огромное, чтобы уместиться в груди, слишком острое, чтобы пережить и не сломаться, накрыло её. Оно было похоже на штормовую волну, утягивающую на дно.       Шира провела с дочерью ровно сутки. Сама кормила грудью, купала в тёплой воде с ромашкой, напевала старые лиссенийские колыбельные, которые помнила смутно, обрывками, но девочке, кажется, нравилось — она затихала, прикрывала глаза и слушала.       Шира смотрела, как крошечные сморщенные пальцы сжимают её палец, и думала: «Я не смогу. Я не смогу её оставить». И в тот же миг понимала: «Я должна». Потому что если рискнуть остаться, Бринден присвоит её всю, без остатка, — сделает пленницей своей больной любви. А быть может, когда добьётся желаемого, вовсе потеряет к ней интерес? Она не позволит этому случиться. Никто не вправе решать, как ей жить. Особенно тот, кто стал её персональной преисподней. Она и так оставляет ему часть себя. Этого достаточно.       Но их дочери предстоит расти при дворе, где каждая женщина — либо оружие в чьих-то руках, либо мишень. Где красота подписывает приговор, а ум становится проклятием. Где её чёрные глаза будут сулить ей одну судьбу — потомственной ведьмы. Её судьбу. Шира хотела, чтобы всё сложилось иначе. Чтобы дочь выросла там, где женщина не безмолвное приложение мужчины. Где тёмные искусства не прячут, а изучают. Где свобода не пустой звук. Провидение же диктовало, что предназначение малышки — изменить судьбу Вестероса.       «Тебе будет проще заслужить любовь подданных, если ты будешь расти среди них. Чужаков здесь не больно то жалуют… Что ж. Значит, так тому и быть».       Но сама она здесь больше не останется. Бледно-красный камень этих стен осточертел ей до нельзя, как и одержимый взгляд единственного глаза Кровавого Ворона.       На рассвете второго дня Шира поднялась. Перетянутая грудь невыносимо ныла, между ног саднило, а колени дрожали от слабости, но она заставила себя встать. Оделась в простое платье без кружев, пряча его под добротным плащом из тёмной шерсти. Скрыв лицо в складках глубокого капюшона, Шира завернула дочь в мягкое одеяло из овечьей шерсти, которое связала своими руками за эти долгие луны: белое, с чёрной каймой, как у воронова крыла.       Старая нянюшка наблюдала за ней молча, но в подслеповатом взгляде читалось горькое знание: в одну реку дважды не войти.       — Ты не вернёшься, — предрекла Морья, и в её голосе звучала тяжесть прожитых лет.       — Вернусь, — упрямо возразила Шира. — Когда она вырастет. Если захочу. Мне просто нужна передышка.       — А если не захочешь?       Морская Звезда задумчиво умолкла, разглядывая дочь, которая спала, серьёзно поджав губки, — так же, как и её отец, когда был занят решением, от которого зависела судьба Железного трона.       — Значит, так нужно, — тихо подытожила Шира, беря посапывающую малышку на руки. В её словах не было ни горечи, ни отчаяния — только спокойное принятие. Она провела пальцем по щеке дочери, запоминая ощущение её кожи — нежной, будто лепестки ночной фиалки.       Морья молча кивнула, будто услышала то, что давно знала. Старуха подошла ближе, поправила плащ на плечах воспитанницы, и в этом жесте было больше тепла, чем во всех словах, которые они когда-либо говорили друг другу.       — Ты сильная, — произнесла нянюшка, и голос её, обычно резкий и насмешливый, зазвучал непривычно мягко. — Сильнее, чем была твоя мать. И чем будешь сама через десять лет. Помни об этом, когда станет слишком тяжело.       Шира улыбнулась краешком губ. Впервые за долгое время она почувствовала не вину и не страх, а что-то отдалённо похожее на надежду.       — Спасибо, — сказала она просто. — За всё.       Морская Звезда последний раз окинула взглядом покои, где провела всю жизнь: на столе, рядом со стопкой потрёпанных фолиантов, лежал пучок сушёного багульника, рассыпавшийся от прикосновения ветра; оплывшие свечи, догорели почти до основания, а в очаге тлели угли, в мерцании которых искрилась отступающая зима.       Шира повернулась к потайной двери, спрятанной за гобеленом с изображением Висеньи Таргариен. Дёрнула за кольцо — петли скрипнули едва слышно, словно прощаясь. Морья не пошла провожать их, оставаясь стоять у провала в стене. В её руках подрагивал подсвечник с одинокой свечой, но Морская Звезда знала: нянюшка будет смотреть им вслед, пока её шаги не затихнут в глубине тайного хода, освещая путь, словно сама Старица. ***       Грот встретил беглянок запахом соли и гулкой тишиной. Волны плескались у каменного причала, лунный свет пробивался сквозь расщелину в своде, рассыпаясь по воде серебряными монетами. Было прохладно, но ветер уже пах весной: талым снегом, мокрым деревом и надеждой. Он ласкал лицо, будто пытаясь утешить, и Шира на мгновение закрыла глаза, вдыхая его полной грудью.       «Свобода, — подумала она. — Наконец-то».       Но тут же внутри шевельнулось что-то тёмное, колючее — сомнение? Вина? Как оставить дочь в руках мужчины, которого любишь и ненавидишь одновременно? А если он не справится? Если невольно попытается сломать её так же как её? Она прижала свёрток к груди, чувствуя, как крошечное сердечко бьётся под ладонью — ровно, уверенно, будто говоря: я сильнее тебя, я справлюсь. И сомнение отступило, задавленное тишиной внутри. Она безусловно любила дочь, но себя всё же любила больше.       Бринден ждал у кромки воды. Он стоял неподвижно, как изваяние, в чёрном плаще с капюшоном, скрывавшим лицо. Одна его рука сжимала рукоять меча, другая висела плетью. При виде Ширы он не двинулся с места — только плечи чуть напряглись, выдавая волнение. В этом было что-то до боли знакомое: его вечная сдержанность, боязнь показать слабость даже перед ней.       Она подошла ближе. Остановилась в двух шагах. Сняла капюшон, открывая лицо — бледное, усталое, но спокойное. Ветер растрепал волосы, запутался в прядях, будто пытаясь удержать её здесь, в этом мгновении.       — Здравствуй, — голос Ширы дрогнул, но она заставила себя говорить ровно.       — Здравствуй, — эхом отозвался Бринден. — Ты хотела меня видеть.       Кровавый Ворон звучал сипло, то ли от долгого молчания, то ли от едва сдерживаемого крика. Он откашлялся и шагнул вперёд, но замер, как вкопанный. Единственный глаз впился в свёрток на её руках так, словно от этого маленького комочка зависела вся его жизнь.       — Это..?       — Твой воронёнок, — кивнула Шира и протянула ему дочь.       «Всеведущий Кровавый Ворон застигнут врасплох».       Злое торжество опалило душу. Он не догадывался о ребёнке. Либо думал, что не имеет к нему отношения. Морская Звезда часто выводила брата из равновесия, но на этот раз ей удалось по-настоящему выбить землю у него из-под ног.       Бринден взял малышку так, как берут валирийский клинок — осторожно, благоговейно, с опаской. Его длинные пальцы, пальцы убийцы, посылающего смерть за сотню шагов, дрожали, когда он прижимал к себе крошечное тельце. Риверс откинул край одеяла, увидел чёрные глаза, тёмный пушок на голове, бледную кожу и потрясённо замер.       — Она… — его голос сорвался. Бринден сглотнул, попробовал снова: — Она похожа на меня.       Во взгляде мужчины, обычно холодном и расчётливом, мелькнуло что-то редкое, простое и оттого пугающее. Нежность. Шира почувствовала, как сжимается сердце — то ли от боли, то ли от радости. «Он будет любить её, — поняла она. — По-своему, неуклюже, но будет».       — К счастью или к сожалению, — усмехнулась Шира, — но да. Это твоя кровь. На этот раз Блэквуды переиграли Таргариенов.       Бринден ответил молчанием. Его внимание было поглощено наследницей. Он провёл пальцем по её прямому носику, и на мгновение Шире показалось, что время остановилось. Только они трое и море, нашёптывающее свои вечные секреты.       — Как её имя? — спросил он, не отрывая взгляда от девочки.       Шира задумалась. Имя должно было нести в себе смысл, обещание. Айлет — вертелось на языке. Глазок. У Кровавого Ворона же тысяча глаз. Пусть она будет тысяча первым. Будет видеть больше, чем ты.       — Айлет, — сказала она вслух. — «Глазок».       Бринден повторил имя, пробуя его на вкус, и на его бескровных губах заиграла редкая улыбка.       — Айлет, — кивнул он. — Пусть так.       Морская Звезда сделала шаг в сторону. Потом ещё один. Бринден почувствовал манёвр сестры. Не отрывая взгляда от дочери, коротко бросил:       — Ты уходишь.       — Да.       — Вернёшься? — Он задушил просящие нотки на корню, зная, что принуждать эту женщину было бесполезно.       Шира в последний раз посмотрела на дочь. На чёрные глаза, которые вдруг широко распахнулись и уставились на неё с той же серьёзностью, что и в первую минуту жизни. В них читался вопрос, на который у её матери не было ответа.       — Не знаю, — честно ответила Шира. — Возможно.       Бринден кивнул. Он не просил остаться. Не клялся найти. Не обещал ждать. Они оба знали цену обещаниям.       — Береги её, — сказала Шира, отступая к набегающим волнам, что нетерпеливо лизали пятки, поторапливая.       — Всю жизнь. — Бринден поудобнее перехватил начинающую хныкать малышку. И даже после: — Добавил он едва слышно.       — И себя. — Уточнение далось ей тяжело. Как признание. Кровавый Ворон усмехнулся — горько, одними уголками губ.       — Себя не обещаю.       Морская Звезда накинула капюшон и направилась к подплывающей лодке, где терпеливо ждал гребец, нанятый ещё луну назад и получивший плату за молчание. Она уже ступила на борт, когда голос Бриндена остановил её:       — Шира!       Она обернулась.       — Спасибо, — поблагодарил он. — За неё.       Шира кивнула. Хотела ответить, но все слова застряли в горле постылой фальшивкой. Вместо этого она улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него всегда замирало сердце. Отчаливая, Морская Звезда смотрела, как фигура Кровавого Ворона становится всё меньше, как гаснет свет в его единственном глазу и тает в предрассветном мраке белое пятно одеяльца в его руках. Ветер с залива трепал её волосы, срывал капюшон, целовал солёными брызгами.       Над Красным Замком, над холмом Эйгона, над всей промёрзшей, истерзанной землёй нежным дыханием весны занимался рассвет. Высоко в небе кружил белый ворон. Он сделал круг над устьем Черноводной, над лодкой, уносящей свободную странницу в открытое море, и улетел прочь, туда, где его ждал хозяин с ребёнком на руках.       Шира смотрела на горизонт, где небо целовалось с морем. Там, за краем света, лежал Лисс — город, где женщины не молчат. Где, если захочешь, можно стать кем угодно. Даже королевой. Лодка плыла в утренней тиши, и только плеск вёсел нарушал безмолвие зарождающегося дня. Дня в котором, она не сомневалась, за ней будет присматривать тысяча глаз. И ещё один.