Last mission

— Больно...... как же мне больно, мне так больно. Мне больно! Душераздирающий крик застревает где-то меж сжатых ребер. Сатору не понимает — впервые он растерялся посреди боя. Он не ощущает ни крови, реками текущими по щекам и шее, ни того, какая гробовая тишина настает вокруг него. Звон в ушах столько оглушительный, словно он стоит между летящим навстречу друг другу поездам. Но в какой-то момент осязание возвращается к нему вспышкой еще более сильной боли в глазах. Колени Сатору подгибаются, а дрожащие пальцы медленно тянуться к глазницам. Вернее к тому, что от них осталось. Юноша за всю жизнь показывал свою слабость всего одному человеку. А теперь едва ли не весь магический мир слышит, как он кричит сквозь зубы, уперевшись одной рукой в землю. Он оседает все ближе к земле. Обессиленный, изможденный, искалеченный. Мысли находятся в таком же месиве, что и происходящее вокруг. Всегда собранный и острый ум мутнеет. Обрывки криков, его имени, размытые пятна чьих-то прикосновений, неразборчивый шум крушений. И темнота, кромешная темнота. Холодная, ни на что не похожая. Это не сон. Во сне не больно, не холодно. Во сне он иногда видит старого друга, вторую половину его души.

***

Сёко Иэйри стояла с посеревшим лицом о больничной койки. Уже который день она была свидетелем агонии ее близкого друга. Казалось еще вот-вот и он растает на глазах, волосы потеряют свой белоснежный цвет, кожа рассыпется и не оставит даже пылинки. Годжо тяжело и часто дышал. На его некогда божественных глазах была повязка, без остановки пропитывающаяся кровью. Ни жар, ни боль не поддавались конским дозам обезболивающих и жаропонижающих препаратов. Он перенес тяжелейшую операцию, едва не умер на операционном столе под руками Сёко. Все силы магов были брошены в бой, а она была в тылу. Кого могла вытаскивала с того света, кого не могла, накрывала белой простыней. Но Сатору она не собиралась отпускать. О такой роскоши как сон не могло быть и речи. Когда удавалось делегировать работу, она возвращалась все в ту же палату, где лежал Годжо. Вернее страдал в одиночестве. Девушка ела подле него, закрывала глаза на несчастные сорок минут, переливала свою кровь. Мучения юноши не становились легче не на миг. Он был мокрым от жара, но его руки тряслись от холода. Бред не отпускал его истерзанное сознание ни на миг, даже когда он засыпал поверхностным сном. Сёко приходилось периодически вводить его в медикаментозную кому, чтобы позволить хоть немного предаться забвению и расцепить ноющие зубы. — Гето..... где Гето? Сатору повторял эти слова с самой первой минуты, как его спина коснулась койки палаты. Иэйри не выдержала и уставшими шагами вышла на балкон, плотно закрыв дверь. Но даже там, она не отрывала взгляда от него. Курила по две сигареты подряд и читала по губам, как он зовет его. За все то время, что он находится в этой ужасно неуютной ледяной палате, он ни разу не сказал, как ему больно. За время их знакомства она никогда не слышала ничего подобного. Но даже сейчас, помутненное сознание мага, казалось бы свободное от бравады и силы воли, не позволяла проронить ни слова о том, как ему плохо, нет. Оно выбрало якорем Сугуру Гето, в надежде найти утешение, облегчение. — Гето..... Гето, пожалуйста...... Гето.... — сквозь дым табака Сёко читала по губам эти мольбы. Первое время она пыталась немного привести его в чувства. Показать, что хоть его друга нет рядом, он все равно не один. Пыталась остановить от зова, когда его хриплые связки не выдерживали и сипли еще сильней. Иэйри всегда отличалась непоколебимостью. Ее трудно было смутить, обидеть или вогнать в тяжелую депрессию. Однако четвертые сутки без сна и опьяненный усталостью мозг дал ее печали взять верх. Она сидела на корточках у кровати, держала холодную руку Годжо и, опустив голову, горько плакала. — Сато.... — всхлип, — прости меня, Сато. Видимо я абсолютно дрянной врач. Как мне облегчить твою борьбу? Неужели ты сдашься? — она ударила себя в грудь, туда, где будто застыли залитые бетоном легкие. Девушка сжала веки и закачала головой от чувства своей немощности. Вместе с тем ее укололо чувство стыда. Она взывала к его силе воли, брала на слабо. Но как нелепо было это делать, когда парень лишился колоссального источника своей силы, части себя. Когда мир лишился Сатору Годжо. Она подняла взгляд и судорожно вздохнула. Рукавом белого халата она утерла мокрые щеки. В моменты, когда друг стонал особенно тяжело, она вспоминала о таком понятии как «гуманность». — Неужели, мне придется закончить это, Сатору? Мысль о том, что ей придется прекратить эти мучения и убить его теми же руками, которыми она собирала его разрубленную переносицу, приводило ее в ужас. Роняя слезы на кафель, она сжала рукав его больничной рубахи. — Как же мне помочь тебе? Ответом как всегда последовало едва слышимое, сиплое «Гето». Сёко тяжело вздохнула. Конечно, она и не ждала вразумительного ответа. Она полезла в карман и, не доставая пачку, аккуратно выудила сигарету и коробок с одной спичкой. — Где Гето? Ее взгляд лежал на ладони с сигаретой и спичкой. Неожиданно ее посетила абсолютно безумная мысль. Девушка спрятала все обратно в карман и сжала чужую руку. — Тебе нужно будет побыть немного одному, ладно? — ласково произнесла Иэйри, — я постараюсь вернуться как можно скорее. Нежный поцелуй в лоб и палата опустела.

***

Двери зала размашисто распахнулись, колыхнув воздух. Старейшины во главе с Ëсинобу обратили свое внимание на гостью. — Здравствуй, Иэйри. — Старейшины, — явно безрадостно ответила она. — Ты выглядишь очень уставшей. — Так и есть, Гакугандзи-сэнсэй. Но моя усталость не сравниться с тем, что испытывает Сатору Годжо. — Как он? — Можно подумать вам не плевать? Ни один из вас не обременил себя визитом в палату своего ученика, который едва не лишился жизни. Он был нужен вам ровно пока обладал шестью глазами. — подумала девушка. — Ужасно. Он бредит, ему очень больно и одиноко. Другой старейшина обратился к ней вопросительно: — Что привело тебя сюда, еще и так срочно? — пожилой мужчина сделал акцент на конце вопроса, намекая на то, что Сёко заявилась без приглашения. — Мы в медицине понимаем куда меньше чем ты. — Ни я, ни лекарства не можем ему помочь. Но вы можете. — Иэйри не стала готовить их к этой сумасбродной мысли и сказала в лоб. — Освободите Гето из Тюремного Царства. Повисла немая тишина, которую прервала другая старейшина. Еще в школьные времена она недолюбливала Сугуру, а после его поражения и вовсе задрала нос, мол, "я вам говорила". Она закончила хохотать и обратилась к врачу. — Прежде чем мы единогласно тебе откажем, мне было бы интересно послушать, из каких побуждений ты решила освободить этого сукиного сына. Было ожидаемо не получить сиюминутной индульгенции, однако она была готова к этой конфронтации и аргументов у нее было предостаточно. — Годжо безутешен, ему невообразимо тяжело и плохо. Ему нужна поддержка, хоть кто-то близкий, кто сможет позаботиться о нем. Мне нужно выполнять свою работу, поэтому приходиться оставлять его надолго одного. Нам всем известно, что Сугуру Гето больше не опасен и он может быть полезен. — Его деяния — беспринципный кромешный ужас. Он отнял множество жизней и должен гнить в заточении. Я никогда не поддержу его освобождения. Ëсинобу одобрительно покивал головой и поднялся, опираясь на трость. — Я всегда считал, что самоуверенность Сатору погубит его. — Как вы можете говорить подобное? Да, он не разделял ваших мнений, однако он был хорошим учеником, сэнсэем и просто человеком. Вы не можете вот так просто отринуть все его заслуги и самоотверженность, выбросить его как отработанный материал. Он заслужил хоть немного вашего признания и благодарности. — Осторожнее, девочка, — нахмурился старик, — оскорбления плохой способ добиться желаемого. Иэйри постаралась выровнять дыхание. Ей нужно сохранять трезвый ум. — Гакугандзи-сэнсэй, я понимаю, что с Сатору было сложно, он своенравный и непокорный. Больше он не будет доставлять вам проблем. Сейчас он страдает. Душой, телом, мыслями. Прошу вас, не дайте ему провести остаток жизни в одиночестве и чувстве ущербности. Старейшины размышляли. Лед и сомнений тронулся и девушка собиралась завершить это победой. — Я знаю, Сугуру. Он ненавидит людей и одиночество едва ли является наказанием для него. Пусть он коротает свои дни опекая героя войны, а не бесполезно тянет свое существование за решеткой. Тишина продолжалась. Кто-то из старейшин перешептывался, кто-то обменивался мнением с помощью взглядов и качанием головы. Один из старцев повернулся к коллеге. — В словах Иэйри есть истина. Сатору Годжо пусть по своему, но внес неоценимый вклад и спас много жизней. Сатору будет награжден компанией друга, а Гето обременен заботой о нем. — сказал он, и добавил тише, чтоб услышали только другие старейшины, — Один слеп, второй лишен магии и руки. Два калеки вряд ли доставят нам трудности. Но эти циничные грязные слова долетели и до Сёко. Тело обдало кипятком изнутри. От гнева она сжала кулаки так, что ногти до крови впились в кожу. Пришлось закрыть глаза и сделать медленный вздох, чтобы удержать себя от порыва оторвать этой куче старого дерьма челюсть. Уважать возраст? Как же. Ублюдки вырастают и просто становятся старыми ублюдками. Глава техникума потер бороду и задумчиво взвешивал все за и против. — Хорошо. Однако ты, Иэйри Сёко, понесешь ответственность если что-то пойдет не так. И избавь нас от необходимости быть свидетелями этого процесса. — Непременно, — твердо ответила она, но радости победы она не ощущала. Вряд ли она получит покой, зная, что близкий друг лишился глаз, но облегчение она точно почувствует если компания Гето вытащит Сатору из его кошмара. Уже через некоторое время в морщинистой костлявой руке Ëсинобу держал кубический артефакт. Другие старики покидали зал. Сложенные пальцы образовали печать, куб воспарил над его рукой и стал увеличиваться. — Дальше он твоя головная боль. — сказал сэнсэй и тоже ушел. Тюремное царство продолжало расширяться и делиться на части. Сёко наплевав на приличия, закурила прямо в помещении и наблюдала. Артефакт опустился на пол и перед ней стало проявляться очертание мужчины, что сидел в позе лотоса. Когда распечатывание завершилось ее взору предстал Сугуру Гето. Он медленно поднял голову. — Привет, Сугуру.