Даже если на пути встанут все тёмные волшебники мира

      Она закрыла дверь и, скинув обувь у порога, тихо прошла в комнату, надеясь, что Виктор уже спит. Гермиона не не хотела его видеть, нет, напротив, мечтала оказаться в его сильных объятиях. Чтобы прижал к себе, обнял и больше никогда не отпускал. Как будто не было этих мучительно долгих двадцати лет.       Просто прямо сейчас… пока ещё всё остаётся слишком сложным.       Нельзя сказать, что прожитые годы были ужасны, нет. Было и хорошее, очень много хорошего. Двое прекрасных детей. Муж, который долгое время был лучшим другом — который и сейчас остаётся другом. Пусть и где-то там, в глубине своей души. Семья мужа, которая приняла и искренне полюбила… может, свекровь и ревновала немного к сыну, но такой уж была Молли Уизли по жизни. Гермиона относилась философски и была не прочь продолжить общение и после развода с Роном, но это потом, может даже через несколько лет. Прямо сейчас пытаться связываться с разъяренной от обиды за младшего сына миссис Уизли было себе дороже.       Потому Гермиона и хотела, чтобы Виктор сегодняшним вечером спал — у неё просто не было сил рассказывать о бюрократических тяжбах развода, о первой полосе «Ежедневного Пророка», где звёздной паре перемывали кости вдоль и поперёк в попытках раскопать всё грязное бельё. У Гермионы не было сил рассказывать и о своих детях, которые оказались слишком взрослыми, чтобы понять.       — Это ничего, мам, — Роза обняла. Совсем как в детстве, когда была ещё крохой, девочка прижалась всем телом и положила голову матери на плечо. — Вы ведь давно не ладите. Может, лучше так, и потом вы останетесь хорошими друзьями. Вы же были друзьями, когда учились в Хогвартсе. Вы у меня в учебнике по истории магии.       — Солнышко, как же ты выросла… — Гермиона обняла дочь и едва не разрыдалась.       Но рядом был ещё и Хьюго. И он, как настоящий мужчина, пусть ещё и маленький, смотрел на ситуацию более насуплено.       — Милый, — Гермиона вложила в голос всю доброту, всю нежность, какую только могла, но и этого ей показалось мало, — послушай, ничего не изменится, я обещаю тебе. Я люблю вас с Розой больше всего на свете. И папа вас любит, очень-очень сильно. Просто иногда так случается у взрослых. Иногда они расстаются.       Сердце рвалось на куски и истекало кровью, разум кричал от бессилия, пока Гермиона подбирала все эти нелепые и, как ей самой казалось, ничего не значащие слова. А когда Хьюго всё же быстро подошёл и резко обнял мать, не смогла сдержать слёз.       — Но ты должна обещать, — пробубнил мальчик, — что навещать нас в Хогвартсе вы будете с папой только вдвоём. Без Крама!       — Конечно, родной, так и будет. Я и папа. Может, ещё и бабушка с дедушкой, но больше никого.       — Больше никого, — мальчик насуплено шмыгнул носом. — Я буду пробоваться в команду по квиддичу, и вы должны обязательно приехать на мою первую игру.       — Я обещаю, Хьюго, что мы с папой будем сидеть в первом ряду и болеть за тебя громче всех учеников и преподавателей на всех трибунах вместе взятых.       И Гермиона точно знала, что Рон её в этом поддержит. Что, как бы он ни был обижен и зол на жену, он сделает всё, чтобы негатив не распространился на их общих детей. Чтобы развод остался только между Роном и Гермионой. Насколько это вообще возможно в семье, где есть двое детей.       Виктор не спал — Гермиона заметила, что он не просто сидит в кресле напротив камина, но и держит в руке стакан с огненным виски. Хотя и едва отпил напиток — во всяком случае, со стороны уровень в бокале выглядел так, как будто налили только что. Или только что обновили.       Всё время, что Гермиона сходила с ума от разговоров с адвокатами и всевозможных бюрократических проволочек, ссор с мужем и его матерью, тяжёлых разговоров с друзьями, неудобных вопросов на работе, Крам был рядом. Он был немногословен, как и всегда, всё больше слушал и старался не перебивать, когда Гермиона выливала на него свою боль или злость, или отчаяние, или желание всё бросить. Был с ней в минуты её гнева и в минуты, когда она лила водопады слёз. Он оставался тем самым сильным мужским плечом, и как бы Гермионе ни хотелось сейчас малодушно трансгрессировать со своего места прямо в спальню и притвориться спящей, она понимала, что бросать Виктора одного без ответов с бокалом виски в руке — просто неправильно. К тому же, одновременно с позорным бегством хотелось и другого — кинуться мужчине в объятья, разрыдаться и выплеснуть всё, что на душе. Вести себя так, как не вела даже будучи маленькой девочкой.       Но Гермиона не могла и этого. По крайней мере, не сейчас.       Она тяжело вздохнула и почти бесшумно направилась вперёд, но половица скрипнула под ногой, и Виктор обернулся на звук. Обновлял виски всё-таки вряд ли — взгляд был незамутнённый. Виктор в упор смотрел на свою женщину. И женщина от этого только преодолела в два шага разделявшее их расстояние, забрала из руки Крама стакан и опрокинула в себя его содержимое залпом.       — Ну, тише, тише, — Виктор притянул Гермиону к себе и усадил на колени, когда та, не рассчитав крепость напитка, закашлялась. — Нервы, понимаю. Но не стоит напиваться.       — Вообще-то, это твой стакан, — Гермиона не узнала собственного осипшего голоса, а Виктор мягко рассмеялся:       — Не залпом же! — и посерьёзнел: — Как всё прошло?       — Ужасно, конечно же, — выдохнула Гермиона. — То есть, нет, спокойно, но… мы так много лет были вместе. Так долго всё не ладилось, но как-то держалось, а теперь всё окончательно кончено. Я снова Гермиона Грейнджер. Тяжелее всего было объяснить ситуацию детям. Что дело не в них, что просто мама и папа поторопились после школы, но так, чтобы не звучало, будто рождение Розы и Хьюго — ошибка. Понимаешь?       Виктор притянул Гермиону к себе поближе и поцеловал в лоб.       — Всё-таки нужно было пойти с тобой.       — Нет, конечно не нужно. Это мой выбор, моя ошибка. Мы с тобой должны были остаться вместе ещё тогда, в школе, но я испугалась, думала об учёбе. Потом Волан-де-Морт и… а потом мы с Роном так сблизились после всего этого… и мне казалось, что это правильно. А ты всё писал мне письма…       Сдерживать чувства больше не было сил. Гермиона обвила шею Крама руками и всё-таки разрыдалась. А Виктор гладил копну каштановых кудрей и молчал, как всегда предоставляя Гермионе право говорить за двоих.       Он не знал, как сложится жизнь дальше, но точно знал, что Грейнджер он больше никогда не отпустит. Даже если на пути встанет армия рыжих Уизли и все тёмные волшебники мира вместе взятые.