Третий НЕ лишний

      Всем привет. Я кот, меня зовут Тимофей.       Наверное, меня нарекли этим именем в честь какого-то важного дядьки, потому что я с рождения чувствую собственную значимость. Обращение мне понравилось — звучит солидно, с намеком на то, что я тут главный. Мои кожаные рабы, которых я избрал, позволяют себе называть меня по-разному, и поэтому я всегда могу определить, в каком они настроении.       Тэхен — мой любимый раб. Называет меня «Тимофеюшка», или «котичек», или еще как-нибудь приторно. У него это выходит так, что даже противно не становится. Он пахнет выпечкой — сладковато, тепло, с нотками корицы, которую любит сыпать в свой утренний кофе. Когда он приходит с работы, я слышу его за два подъезда, потому что он несет запах дрожжевого теста и сахарной пудры. Это лучший запах в мире, если вы не нюхали открытую банку паштета с лососем. В общем, Тэхен — главный раб. Я сплю на его подушке, трусь о его ноги, когда он готовит, и позволяю себя тискать, потому что у него умные руки: мягкие, теплые и, самое главное, они знают, как и где чесать.       Чонгук — просто раб. Он называет меня по-другому. Чаще всего — «рыжий уёбок». Иногда, когда я скидываю его кружку с чаем, он выдает сакральное: «скотина лохматая». А когда приходит с работы изволит обращаться ко мне с почтительным: «Кто тут наблевал?» На это я никогда не отвечаю, потому что улика должна быть недоказанной. Но вам признаюсь, что я наблевал всего пару раз, и то из солидарности, когда его ужин выглядел как блевотина. Тэхена не было дома, поэтому Чонгук готовил ужин самостоятельно.       Чонгук пытается устанавливать правила. Он говорит: «Тимофей, нельзя на стол», — но я все равно лежу на столе. «Тимофей, нельзя спать на подушке» — я сплю на подушке. «Тимофей, блядь, слезь» — я слезаю ровно настолько, чтобы он успокоился, а потом возвращаюсь. Зато у него есть одно неоспоримое преимущество: он чешет за ухом лучше всех. Не так нежно, как Тэхен, а с чувством, с расчётом, с нажимом, от которого у меня лапа начинает отбивать ритм по полу. Он делает это молча, сосредоточенно, будто выполняет важную работу. И за это я прощаю ему непочтительность, иногда.       Они — мои люди. Они живут в моей квартире. Ну, типа в их, но по факту всё моё: диван, на котором я сплю днём, подоконник, с которого я ору на ворон, клавиатура Чонгука, которая приятно греет пузо, их кровать, где я занимаю ровно половину, и моя миска, которая должна быть полной всегда, даже если я только что поел. Они тут временные, просто пока не поняли. Тэхен — основной, потому что он кормит по первому требованию и никогда не прогоняет, даже когда я ложусь ему на лицо. Чонгук — запасной, но тоже мой. Просто ему нужно больше времени, чтобы это осознать.       Они обнимаются, целуются, иногда ссорятся из-за немытой посуды. Я сижу между ними и смотрю с осуждением, чтобы не расслаблялись. Потому что если я расслаблюсь, кто будет следить за порядком?       Они думают, что взяли меня из приюта. Наивные. Я сидел в клетке, смотрел на бесконечный поток двуногих и методично отбраковывал одного за другим. Этот пахнет собакой — сразу нет. У этого руки липкие от мороженого — фи. Этот слишком громкий, орёт на всю комнату: «Ой, какой котик!» — идиот, я не «котик», я Тимофей. Та, что пыталась сунуть палец в клетку, едва не лишилась фаланги — я цапнул для профилактики, она обиделась и ушла. Хорошо, что обиделась, ей со мной не тягаться.       Я уже начал думать, что придётся снизить стандарты, когда пришли они.       Тэхена я заметил первым. Он не орал, не тыкал пальцами, не стучал по стеклу. Он просто присел на корточки перед клеткой — низко, почти на пол, чтобы наши глаза были на одном уровне. От него пахло выпечкой. Свежей, только из печи, с хрустящей корочкой и маслом. Я принюхался. Тёплый, сладковатый запах перебивал приютскую вонь дезинфекции и чужих кошек. Хороший запах, мне подходит.       — Привет, — сказал он тихо. — Ты какой серьёзный.       Я прищурился, проверял. Он не отвёл взгляд, не засуетился, не начал сюсюкать. Просто смотрел и улыбался краешком губ. У него карие глаза, мягкие, как подушка, на которой я люблю спать. И руки, лежащие на коленях — спокойные, тёплые, без лишних движений.       За его спиной стоял второй. Чёрная футболка, руки скрещены на груди, лицо такое, будто он пришёл к грумеру, а не ко мне на собеседование.       — Тэхен, — сказал этот второй голосом, в котором слышалась вселенская усталость. — У нас есть план, мы не готовы к коту.       Я на него даже не посмотрел, потому что Тэхен, мой основной, если кто забыл, уже принял решение. Я это понял по тому, как он опустил руку и просунул палец между прутьев клетки. Не тыкал, не дразнил — просто держал на уровне моего носа. Ждал. Я обдумывал предложение секунд пять. Потом медленно, с достоинством, подошёл, понюхал. Пахло выпечкой и немного волнением. Хорошая смесь, в этом запахе был потенциал. Я ткнулся лбом в его палец, один раз, коротко – контракт подписан.       — Он тебя выбрал, — сказала женщина из приюта. Тэхен посмотрел на меня, потом на своего молчаливого спутника, и улыбнулся так, что я понял: я угадал — этот будет кормить вовремя.       Второй вздохнул. Громко, с таким надрывом, будто я уже показал ему где мыши зимуют.       — Ладно, — сказал он. — Но если он будет гадить в тапки, я…       — Он не будет, — перебил Тэхен, не отрывая от меня глаз. — Он умный.       Я посмотрел на второго, прищурился, давая понять, что гадить в тапки буду ровно столько, сколько сочту нужным. Он это понял. По тому, как дёрнулась его бровь, я увидел, что понял. С этого дня они стали моими. Тэхен — основной, потому что он первым опустился на корточки и не испугался моего взгляда. Чонгук — запасной, но тоже мой. Просто ему потребовалось время, чтобы привыкнуть, что в доме появился кто-то, кто не слушается его правил, а устанавливает свои.       Я просыпаюсь ровно в шесть утра. Без будильника, без чьей-то помощи. Во мне живёт внутренний механизм, который говорит: «Тимофей, твои люди ещё спят, а это неправильно». Потому что дом требует порядка. А порядок начинается с того, что все должны быть в курсе: я здесь, я главный, и мое царское величество не будет ждать, пока кому-то приснится сладкий сон.       У меня есть проверенные методы, отточенные годами практики.       Метод первый: скинуть кружку с тумбочки. Работает безотказно. Кружка стоит на прикроватной тумбочке со стороны Чонгука. Я подхожу, сажусь рядом, смотрю на кружку, смотрю на Чонгука, снова на кружку. Думаю: «Сейчас или погодить?» Спойлер: «сейчас». Лапа идёт вперёд плавно, без лишних движений. Толчок — и кружка летит вниз. Звук падения, разбрызгивание остатков вчерашнего чая, и Чонгук подскакивает с матом, который я уже выучил наизусть: «Тимофей, сука, шесть утра!». Тэхен рядом только вздыхает и тянется к халату. Миссия выполнена.       Метод второй: сесть на лицо. Более тонкая работа. Требует чувства меры и правильного расчёта траектории. Я запрыгиваю на кровать, подхожу к Тэхену, потому что он спит на спине и его лицо — идеальная посадочная площадка. Сажусь аккуратно, сначала передними лапами, потом переношу вес. Тэхен сначала дёргается, потом его рука находит мой бок, гладит, и он бормочет что-то неразборчивое, но не просыпается. Тогда я сажусь плотнее. Хвост поднимаю трубой, для усиления эффекта. Через минуту он начинает смеяться, открывает глаза и говорит: «Тимофеюшка, ты издеваешься». Я не издеваюсь. Я требую уважения к своей персоне.       Метод третий: симуляция рвотного рефлекса. Этот — ядерный. Использую только в крайних случаях, когда первые два не сработали или когда настроение особенно паршивое. Я встаю у двери, открываю рот и издаю звук, который человеческое ухо идентифицирует как начало неизбежного. Это низкое, горловое «кхе-кхе-кхе», которое я могу растягивать на минуту, не производя при этом никаких последствий. Эффект моментальный: они прилетают пулей. Тэхен хватает меня на руки и несёт на кухню, чтобы «не на ковёр». Чонгук бежит за бумажными полотенцами, хотя я ещё даже не начал. Я молчу. Они переглядываются, понимают, что их развели, но уже поздно: они встали, они на кухне, а значит, паштет будет открыт.       Сегодня я использовал первый метод. Кружка полетела, Чонгук выругался, Тэхен встал, натягивая свои серые штаны, которые пахнут стиральным порошком и чуть-чуть выпечкой, потому что он всегда умудряется испачкаться, даже когда просто пьёт чай. Чонгук прошлёпал босиком на кухню, бормоча что-то про «шесть утра, Тимофей, ты серьёзно?» Я серьёзно. Я следую графику. Без меня они проспят всё, и никто не откроет паштет вовремя.       На кухне пахнет кофе. Чонгук заваривает свою чёрную жижу, которая пахнет чем-то горелым и бодрящим одновременно. Я этот запах не жалую, но он означает, что скоро откроют мою банку. Тэхен гремит посудой, наливает себе что-то с молоком, от него тянет тёплым, домашним. Я сижу на стуле — на моём стуле, они думают, что это их, но я разрешаю им сидеть, когда меня нет — и наблюдаю за процессом.       Чонгук ставит передо мной миску. Открывает паштет, запах рыбы бьёт в нос, и я начинаю мурчать раньше, чем еда попадает в тарелку. Это непроизвольно. Я не могу это контролировать. Мой организм выдаёт меня с потрохами.       — Смотри, мурчит уже, — говорит Тэхен, улыбаясь.       Чонгук ставит миску на пол. Я спрыгиваю, подхожу, нюхаю. Паштет как паштет, сойдёт. Начинаю есть, медленно, с чувством, потому что я не какая-то там дворняга, чтобы жрать как в последний раз.       Они садятся за стол. Тэхен откусывает от бутерброда, крошки сыплются на стол, поросёнок. Я делаю мысленную пометку: потом залезу и соберу. Чонгук пьёт свой кофе, смотрит в телефон, хмурится. У него лицо всегда хмурое по утрам, пока не выпьет эту гадость. Я его понимаю, я тоже хмурый, пока не поем.       После еды я проверяю, не осталось ли у них молока в кружках. Чаще всего остаётся, и это мой законный трофей. Сегодня Тэхен оставил на дне немного — я запрыгиваю на стол, засовываю голову в кружку, вылизываю дочиста. Чонгук вздыхает. Я слышу этот вздох даже сквозь гулкость кружки на ушах.       — Тимофей, нельзя на стол, — говорит он по инерции.       Я высовываю морду из кружки, смотрю на него, облизываюсь и демонстративно умываюсь лапой, сидя на столе. Чонгук смотрит на меня, потом на Тэхена, который прячет улыбку в своей кружке.       — Ты с ним заодно, — говорит Чонгук беззлобно.       — Он просто хочет быть с нами, — пожимает плечами Тэхен.       Я хочу быть с ними. И на столе. И на подушке. И в их жизни, где я — главный. Потому что без меня они бы давно разбежались. Чонгук забился бы в свою работу, Тэхен загрустил и перестал бы печь. А я здесь, я держу этот дом в порядке. Но это я расскажу им как-нибудь потом. Когда они будут готовы это услышать. А пока — я сижу на столе, умываюсь и слушаю, как они переговариваются. За окном только начинается утро, впереди целый день, и у меня есть обязанности: проверить все подоконники, подраться с вороной через окно, поспать на клавиатуре Чонгука и к вечеру снова потребовать еду.       Дом требует порядка, а порядок требует меня.       У каждого уважающего себя кота должны быть стратегические точки обзора. У меня их три.       Первая — подоконник на кухне. Оттуда видно всё: двор, деревья, ворон, которые ведут себя так, будто этот район принадлежит им. Я с ними регулярно провожу разъяснительные беседы через стекло. Они кричат — я кричу. Они хлопают крыльями — я бью лапой по стеклу так, что оно дрожит. Счёт 5:0 в мою пользу — вороны улетают первыми, потому что знают: Тимофей здесь власть. Тэхен иногда подходит, гладит меня по спине и говорит: «Тимофеюшка, ну чего ты с ними, они же глупые». Не спорю — они глупые. Но если я не буду их гонять, они сядут на карниз и начнут клевать мою рассаду. Да, у меня есть рассада. Тэхен посадил кошачью траву в горшке и торжественно объявил, что это моё. Я её ем, когда хочу, и иногда сплю в горшке, потому что земля приятно холодит пузо. Чонгук однажды застал меня в горшке, застыл, посмотрел, потом медленно сказал: «Тимофей, это пиздец». Я не понял, к чему он. Всё логично: если это моё, я распоряжаюсь этим так, как посчитаю нужным.       Вторая — спинка дивана. Отличный ракурс: видно всю комнату, входную дверь, кухню и, главное, обоих одновременно. Я люблю сидеть там, когда они на диване. Сверху я кажусь себе величественным, почти как сфинкс. Смотрю на них, они смотрят фильм. Иногда Чонгук поднимает голову, видит меня и вздыхает. Я знаю, что он вздыхает, потому что я выгляжу так, будто собираюсь свергнуть его режим. Когда-нибудь до него дойдет, что я уже его сверг.       Третья, самая важная — кровать. Я занимаю ровно половину, причём всегда выбираю лучшую половину. Ту, где матрас чуть мягче и подушка пахнет выпечкой. Сторона Тэхена. Я сплю там, свернувшись калачиком, или растянувшись во всю длину, чтобы Чонгуку пришлось поджимать ноги. Он ворчит: «Тимофей, у тебя есть своя лежанка». Нет у меня своей лежанки. Та лежанка, которую они купили, стоит в углу гостиной, и я использую её как когтеточку, потому что она обита мягкой тканью, а точить когти об неё — одно удовольствие. Спать я буду там, где тепло, где пахнет моими людьми и где я могу в любой момент ткнуть лапой в лицо Чонгука, если ему приснится плохой сон. Это моя забота о нём, а он не ценит.       Кроме стратегических точек, у меня есть и любимые занятия. Например, сидеть на клавиатуре Чонгука, когда он работает. Она тёплая, издаёт приятный гул, а главное — Чонгук от этого злится. Его лицо становится красным, он начинает дёргано дышать, и я слышу, как его пальцы стучат по столу. Он аккуратно перекладывает меня на край стола. Я возвращаюсь. Он перекладывает снова. Я возвращаюсь. В конце концов он кладёт руку мне на спину и печатает одной левой, а я мурчу, потому что его ладонь тёплая и тяжёлая. Я знаю, что ему на самом деле нравится. Просто он пока не готов это признать.       Ещё я люблю сидеть в ванной, когда Тэхен принимает душ. Он оставляет дверь приоткрытой, и я просовываю голову, наблюдаю, как вода стекает по стеклу, как пар клубится под потолок. Тэхен смеётся, говорит: «Тимофеюшка, ты подглядываешь». Я не подглядываю, я контролирую, чтобы он не поскользнулся. Однажды он чуть не упал — нога соскользнула, он взмахнул руками — и я так громко заорал, что прибежал Чонгук, поскользнулся сам, и они оба оказались на полу, мокрые и смеющиеся. После этого я считаю своё присутствие в ванной обязательным. Безопасность прежде всего.       А ещё я люблю сидеть между ними, когда они ссорятся. Ссорятся они редко, но если уж начинают — то из-за ерунды. Тэхен забыл купить хлеб, Чонгук оставил носки на полу, Тэхен пересолил суп. Глупости. Я сижу между ними на диване, смотрю по очереди то на одного, то на другого, и моя морда выражает предельное осуждение. Я складываю лапы, прищуриваюсь, выдерживаю паузу. Иногда это помогает — они смотрят на меня и начинают смеяться. Потому что я выгляжу как старый профессор, который устал от дураков. Чонгук говорит: «Смотри, он нас осуждает». Я осуждаю. И правильно делаю. Потому что без меня они бы спорили до ночи, а так — обнимаются через меня и мирятся, я выступаю посредником. Это важная работа, и кто-то должен её делать.       В этом доме есть одна вещь, которую я не понимаю. Днём все двери открыты. Я могу заходить куда угодно: в спальню, в ванную, на кухню, даже в кабинет Чонгука, который он называет «личным пространством». Какое, нахуй, личное пространство, если у тебя есть кот? Я захожу, осматриваю, проверяю, не завелись ли там насекомые или другие подозрительные штуки. Всё в порядке — я ухожу. Но иногда, чаще всего поздно вечером, они закрываются в спальне и не пускают меня.       Сначала я думал, что они меня наказывают. Перебирал в голове свои проступки: может, я слишком громко орал утром? Или скинул не ту кружку? Или съел фикус Тэхена? Был случай, я попробовал, невкусно, не рекомендую. Но нет, они вели себя обычно: кормили вовремя, чесали за ухом, разговаривали ласково, а потом — раз — и дверь закрыта. Не по-людски, я считаю.       Я сидел под дверью и слушал. Оттуда доносились странные звуки: пыхтение, скрип кровати. Тэхен издавал звуки, похожие на моё «мяу», но громче и прерывистее. Чонгук что-то говорил низким голосом, и тогда Тэхен замолкал, а потом начинал снова. Я прижимался ухом к щели, но толку было мало. Я не понимал, что они там делают, но чувствовал: что-то важное. Что-то, что происходит без меня.       Это было обидно. Я — главный в этом доме. Как они могут заниматься важными делами, не включив меня в процесс?       Я сидел под дверью и ждал. Ждал долго. Потом дверь открывалась, они выходили, оба красные, растрёпанные, пахнущие друг другом и чем-то ещё — острым, влажным, незнакомым. Тэхен наклонялся, гладил меня, говорил: «Тимофеюшка, ну что ты, иди спать». Я не шёл спать. Я заходил в спальню и обнюхивал каждый угол. Кровать смята, простыни сбиты, подушки пахнут не так, как обычно. Я запрыгивал, ложился ровно в середину и смотрел на них. Они переглядывались и улыбались. А я думал: «Что вы там делали без меня?»       Потом я понял — у них появились секреты. Они хотели побыть вдвоём без меня. Как будто я им мешаю. Я, который спит на их подушках, контролирует их питание, следит за порядком в доме и даже выступаю посредником в ссорах. И вдруг я лишний, и вдруг секреты.       Я решил, что так дело не пойдёт.       Навык открывать двери пришёл не сразу. Сначала я просто сидел под дверью и орал. Громко, требовательно, с надрывом, на такой высокой ноте, которую невозможно игнорировать. Они не открывали. Тогда я начал бить лапой в дверь — гулко, размеренно, как в барабан. Бум. Бум. Бум. Чонгук кричал оттуда: «Тимофей, блядь, спи!» Я не спал, как можно спать, когда мои кожаные настолько распоясались?       Потом я заметил, что ручка на двери поддаётся, если на неё нажать. Я вставал на задние лапы, передними наваливался на ручку, и она опускалась. Но дверь всё равно не открывалась, потому что нужно было ещё толкнуть. Я учился. Сначала падал, потом снова вставал. В конце концов выработал систему: нажать на ручку, перенести вес, толкнуть бочком. Когда я впервые открыл дверь, я был так горд, что забыл, зачем пришёл. Просто сидел на пороге и смотрел на них. Они сидели на кровати, одетые, и пили чай. Чонгук посмотрел на меня, потом на дверь, потом снова на меня.       — Ты серьёзно? — спросил он.       Я был серьёзен. Я запрыгнул на кровать, лёг между ними и сделал вид, что так и было задумано.       После этого они начали закрывать дверь тщательнее, проверять, защёлкнулся ли замок, но я не сдавался. Если ручка не поддавалась, я прыгал на неё с разбегу, повисал всем весом, и она щёлкала. Однажды я даже сломал ручку — она отвалилась вместе с куском дерева. Чонгук тогда сказал: «Тимофей, ты рыжий уёбок». Поставили новую — я научился открывать и её. Потому что я — Тимофей, и если я решил, что должен быть в курсе всего, что происходит в моём доме, — я буду в курсе.       Они пробовали меня не пускать. Чонгук запирался изнутри на щеколду, но я сидел под дверью и орал так, что соседи стучали по батареям. Один раз снизу пришла бабка и сказала, что вызовет участкового. Чонгук извинялся, а я сидел на тумбочке и умывался. Тэхен не выдерживал и открывал. Он всегда говорил: «Пусть заходит, ну чего ты». Чонгук вздыхал и отворачивался к стене, а я запрыгивал на спинку кровати, садился и смотрел.       Я смотрел на них. Они пытались делать вид, что меня нет, но я был. Я сидел, сложив лапы, и следил. Потому что если я перестану следить, кто будет знать, что происходит в моём доме? Кто будет контролировать, чтобы они не делали ничего опасного? Кто будет гарантом того, что всё идёт по плану? План — это я, поэтому я не спускаю глаз.       Однажды они, видимо, решили, что я сплю. Я не спал. Я лежал в коридоре, на коврике, который пах пылью и моей шерстью, надо описать его, чтобы Тэхен постирал, и прислушивался. Они зашли в спальню, и Чонгук закрыл дверь с особой тщательностью — я услышал, как он провернул ключ. Я подождал. Минуту, две, пять. Потом поднялся, подошёл к двери, прижался ухом. Внутри было тихо. Только шёпот, потом шёпот стих, и начались другие звуки. Те самые, которые я уже знал: пыхтение, скрип кровати, тяжёлое дыхание. И голос Тэхена — не разговорный, а какой-то другой, глубокий, срывающийся. Я почуял запах — тот самый, острый и влажный, который оставался после их закрытых вечеров.       Я решил, что пора. Разбежался, прыгнул, повис на ручке. Ручка щёлкнула, но дверь не поддалась — они заперли изнутри. Я спрыгнул, отряхнулся, подумал. Потом встал на задние лапы и начал скрести когтями по нижней части двери. Древесина подавалась, издавая противный скрежет. Внутри затихли. Я скрёб сильнее, выдирая мелкие щепки.       — Тимофей? — голос Тэхена, удивлённый, с хрипотцой.       Я не ответил. Я должен был узнать их тайну.       Чонгук выругался. Я услышал шаркающие шаги, потом щелчок замка, и дверь приоткрылась. Чонгук выглянул, красный, взъерошенный, в одной футболке, натянутой наспех. Посмотрел на меня под глазами у него была тёмная полоса — как будто он не спал три дня, хотя спал, просто занимался чем-то утомительным.       — Ты специально, — сказал он.       Я посмотрел на него, потом просочился мимо его ног в комнату. Конечно специально.       Тэхен лежал на кровати, натянув одеяло до подбородка, его лицо было мокрым от пота, волосы слиплись, глаза блестели. Увидев меня, он издал смешок — короткий, задыхающийся.       — Тимофеюшка… — начал он, но Чонгук его перебил.       — Нет. Нет, Тэхён, сейчас не время для «Тимофеюшки».       Я осмотрелся. Кровать была смята, подушки сброшены на пол, простыни сбиты в комок. В воздухе висел запах — тёплый, острый, чужой. Я запрыгнул на кровать, прошёлся по ней, внимательно обнюхивая каждую складку. Тэхен смотрел на меня, пытаясь не смеяться, и кусал губу. Чонгук стоял в дверях, скрестив руки, и дышал так, будто только что пробежал марафон.       — Тимофей, слезь, — сказал он.       Я сел в изголовье кровати, сложил лапы и уставился на них. Сверху вниз, как император, обозревающий свои владения.       — Ты издеваешься, — сказал Чонгук.       Я не издевался. Я контролировал.       Тэхен уже не мог сдерживаться — он захохотал, уткнувшись лицом в подушку, и его голые плечи тряслись. Чонгук посмотрел на него, потом на меня, потом снова на Тэхена.       — Ты его поддерживаешь, — голос Чонгука звучал обиженно.       — Он просто… — Тэхен не мог договорить, — он просто хочет быть с нами!       — Он хочет быть с нами? Он хочет, чтобы мы никогда не трахались!       Я моргнул. Слово было незнакомым, но интонация — знакомая. Это было что-то важное. Что-то, ради чего они закрывают дверь. Что-то, что происходит без меня.       Я встал, потянулся, демонстрируя всё своё величие, и медленно, шаг за шагом, пошёл по кровати прямо к ним. Когти чуть утопали в смятой простыне. Тэхен замер, а Чонгук напрягся. Я подошёл к Тэхену, ткнулся носом в его горячую щёку — она пахла чем-то солёным и Чонгуком, — потом повернулся к Чонгуку, сел между ними и посмотрел на него.       — Тимофей, — сказал Чонгук, и в его голосе уже не было злости. Только усталость и что-то ещё. Что-то мягкое, что он обычно прячет.       Я смотрел на него, он смотрел на меня. И тут он сорвался.       — Съебись уже нахуй отсюда, Тимофей, заебал!       Слова ударили по ушам, как гром. Я замер, Тэхен перестал смеяться. Тишина стала такой плотной, что можно было резать. Я выдержал паузу. Посмотрел на Чонгука. Потом медленно, с чувством собственного достоинства, которое не купишь ни за какие коврижки, спрыгнул с кровати. Прошёлся по комнате, высоко подняв хвост. На пороге обернулся. Я смотрел на них, они смотрели на меня. В моём взгляде читалось, что они презренные людишки и век будут вымаливать прощение у замечательного меня. И вышел в коридор.       Я сидел в коридоре и слушал, за дверью было тихо. Потом Тэхен сказал что-то — я разобрал только: «ты серьёзно», — Чонгук ответил, и они засмеялись. Смех был тихий, какой-то… счастливый, что ли. Я не понял. Они только что меня выгнали, и им весело?       Обида жгла меня изнутри. Я — Тимофей. Меня никто не смеет выгонять из моей собственной спальни. Я ждал. Ждал, когда они выйдут, но они не выходили. Я слышал только шёпот, потом скрип кровати, потом тишину. И когда тишина затянулась, я понял: они уснули. Уснули, а я сижу в коридоре, как брошенный котенок.       Нет. Так не пойдёт.       Я встал, подошёл к двери и заорал. Не жалобно — требовательно. Громко, на всю квартиру, так, что, наверное, соседи проснулись. Внутри завозились. Чонгук что-то сказал, Тэхен ответил. Дверь не открывалась, я орал ещё громче. Потом я нашёл его тапок — левый, резиновый, с начёсом внутри — и начал его грызть. Зубами, с хрустом, выдирая куски, чувствуя вкус резины и его запах. Дверь распахнулась, Чонгук стоял на пороге, босиком, в одних трусах, и смотрел на свои тапки или на то, что от них осталось.       — Ты… — сказал он. — Ты сожрал мой тапок?       Я не сожрал. Я просто показал, что могу. Я выплюнул кусок резины на пол, посмотрел на него и ушёл на кухню. Миссия выполнена.       Утром они ходили злые. Чонгук — потому что расстроился из-за тапка. Он сидел на стуле, держал останки в руке и молча смотрел на них. Тэхен — потому что не выспался и потому что ему было стыдно за вчерашнее, и правильно пусть осознает весь масштаб своего косяка.       Я игнорировал их, когда Чонгук позвал «ко мне», я не подошёл. Когда Тэхен открыл паштет, я демонстративно отвернулся и начал умываться, хотя миска стояла полная. Они переглядывались, вздыхали, пытались меня гладить. Я уходил. Я сидел на подоконнике спиной к комнате и смотрел на ворон. Вороны, кстати, сегодня вели себя тихо — чувствовали моё настроение. Даже они меня уважают больше, чем мои собственные рабы.       Чонгук простоял у холодильника минут десять, потом достал новую банку — лосось, мой любимый, — открыл, положил в миску и сел на пол рядом. На расстоянии вытянутой руки, но не навязываясь.       — Тимофей, — сказал он.       Я не обернулся.       — Тимофей, иди сюда.       Я не шелохнулся. Только кончик хвоста дёрнулся — непроизвольно.       Он вздохнул, потом сказал тихо, почти шёпотом:       — Ладно, прости, но ты реально заебал.       Я выдержал паузу. Посидел ещё минуту, обдумывая условия капитуляции. Потом спрыгнул, медленно, с достоинством подошёл к миске, съел паштет. И, проходя мимо Чонгука, демонстративно потёрся о его ногу — один раз, коротко, без излишней нежности. Он выдохнул так, будто сбросил тяжесть. Тэхен захлопал в ладоши и сказал: «Помирились!»       Я не злопамятный, но я злой и память у меня хорошая.       Вечер. За окном темнеет, в комнате горит торшер, и воздух пахнет чем-то вкусным, Тэхен сегодня пёк. Я знаю, потому что у него на футболке мука, на носу развод от муки, а на кухне сладкий запах ванили и корицы, который просочился даже в гостиную. Чонгук мыл посуду — я слышал, как звенит посуда, как течёт вода и как они переговариваются. Тэхен смеётся, Чонгук что-то бурчит, но без злости. Я слышу, как он говорит: «Опять ты корицу везде рассыпал», а Тэхен отвечает: «Зато вкусно пахнет».       Я лежу на диване. Растянулся во всю длину, заняв ровно середину, чтобы им пришлось садиться по краям. Я жду, и когда они выходят из кухни — Тэхен с кружкой чая, Чонгук с телефоном в руке, — я делаю вид, что сплю. Глаза прикрыты, дыхание ровное, но усы чуть подрагивают — я всё слышу.       Они садятся, Тэхен — слева, Чонгук — справа. Диван прогибается под их весом, и я чуть скатываюсь к центру, туда, где теплее всего. Тэхен ставит кружку на столик, протягивает руку и начинает гладить меня по спине. Легко, едва касаясь, только кончиками пальцев. Его пальцы пахнут ванилью. Чонгук молчит, смотрит в телефон, но потом его рука тоже ложится мне на загривок. Он чешет за ухом — с нажимом, с чувством, как всегда. От этого у меня лапа начинает отбивать ритм по дивану, и я не могу это контролировать.       — Смотри, мурчит, — говорит Тэхен.       Я мурчу, и пусть будут благодарны, потому что я мурчу только тогда, когда всё по-настоящему хорошо.       Они включают какой-то фильм. Я не понимаю, о чём там, да и не надо. Я знаю главное: мои люди рядом, они гладят меня, они улыбаются. Я смотрю на них сквозь прищуренные глаза и думаю: без меня они бы давно разбежались. Чонгук забился бы в свою работу, забывал бы есть, пил бы свой чёрный кофе литрами. Тэхен загрустил и перестал бы печь, и дом перестал бы пахнуть корицей, но я здесь. Я держу этот дом в порядке. Я разрешаю им быть вместе, любить друг друга, иногда даже закрывать дверь в спальню — если я устал и мне лень их контролировать. Но сегодня я не устал. Сегодня я лежу между ними и слушаю, как стучат их сердца. У Тэхена — ровно, спокойно. У Чонгука — чуть быстрее, он всегда немного на взводе, даже когда отдыхает. Я запоминаю этот ритм, на всякий случай. Вдруг кому-то из них станет плохо ночью, а я не проснусь.       Тэхен кладёт голову мне на бок, его дыхание становится глубже, и я чувствую, как его ресницы касаются моей шерсти. Чонгук смотрит на нас, потом откладывает телефон, откидывается на спинку дивана и закрывает глаза. Я чувствую, как его рука тяжелеет на моей спине. Они оба почти спят, а я не сплю. Я наблюдаю, потому что это моя зона ответственности.       Я — Тимофей, я глава этого дома. А они — мои рабы. Самые лучшие, даже если иногда немножечко шалят.