Несвободны

Хотя Аластору бесконечно удобнее перемещаться, он все-таки, пожалуй, в первую очередь из желания развлечься, позволяет Воксу возить его на машине. С тех пор, как Вокс обзавелся своей (конечно, не "Шевроле Бель Эйр", который был у него незадолго до смерти, но тоже ничего), все это стало рутиной. Вокс знает, что нужно прибыть заранее, но Аластор будет собираться долго, знает, что нужно взять с собой еды, и среди закусок обязательно должно быть сырое мясо, которое Аластор считает лучшим нутриентом. Вокс приучился хранить его во льду. Так или иначе, их странное общение во многом построено на том, что Вокс знает о нем тысячи и тысячи мелочей. Аластор внимательный, но его внимание странное и голодное (как и все в нем). Он смотрит на адские пейзажи, стелющиеся вдоль дороги так, будто поглощает их. Ненасыщаемая пустота. Красные зрачки, и радужка красна, и красны белки - глаза его сладко светятся в наступающей темноте. Вокс говорит: - Так или иначе, сколько она на этом зарабатывает? - Ну конечно, тебя волнует именно это, - в голосе Аластора насмешка, как иголка в подушке - так некомфортно. Но Вокс держит лицо - это тоже необходимо, чтобы их общение продолжалось. - Ну да. Протест отлично монетизируется. Любой протест - это просто сегментирование рынка. Аластор, как человек эпохи модерна, циничный и одновременно не вполне отринувший романтические идеалы, только фыркает. А Вокс уже решил, что здесь займется бизнесом. В конце концов, у отца все вышло распрекрасно, может, Вокс и зря упрямился (он-то в своей жизни не был счастлив). Теперь-то бизнесом он займется обязательно, и сделает все на отлично, как всегда делал все, за что бы ни брался. - Твой зуд, - говорит Аластор. - Под кожей. Он прошел? Вокс качает головой. Зуд под кожей, словно там что-то шевелится. Угораздило же его пожаловаться на это Аластору, и теперь - стыдно и странно. Они слушают Лилит долго, но более всего мероприятие напоминает не митинг, а посиделки в кинотеатрах под открытым небом. Так Вокс смотрел кино с Дианой, они оба были молодыми и хотели все закончить. Наверное, наиболее близкое к любви чувство в его жизни, а затем - некогда было останавливаться. Странное, уютное ностальгическое чувство посещает Вокса - тоже темная ночь, тоже тепло чьего-то локтя рядом, и это ощущение, словно смотришь кино - все так фантастично. Обыкновенно Вокса не трогают большие идеи - только большие возможности. Но то, что говорит Лилит - о несвободе, о человечестве, ему нравится хотя бы чисто эстетически. Аластор медленно вытягивает изо льда ровные отрезы мяса и поедает их. Глаза его тускло и сладко сияют в полной темноте. Они несвободны, никто из них не свободен. Кажется, Аластора это очень злит. На обратном пути Воксу бы лучше помолчать, но он не выдерживает. Шутка кажется ему удачной, и Вокс говорит: - Забавно, да? Ангелы скинули сюда старину Лу, чтобы он грустил среди нас. Представь себе, папа свалил за сигаретками, а дети думают, что дело в тараканах, их развел младший братик, который просто хотел создать свой тараканий цирк. Но папа ушел не потому, что ему на всех наплевать, папа ушел из-за тараканов, и точка. Обычно Аластор не стесняется прерывать Вокса, но тут, что удивительно, слушает его внимательно. - И вот, братья и сестры запирают мальчишку в подвале - с тараканами. Потому что это он виноват. Потому что все случилось из-за него. Потому что теперь они одиноки, а этот идиот пусть посидит и подумает. Идиотские тараканы. Вот и все, у каждого из них своя уникальная жизнь, но в конце концов, они нужны только для того, чтобы наказать братика. Они не имеют значения. Аластор, с его дьявольской гордостью, напитанной ницшеанскими идеалами, злится (это не всегда видно по его лицу с утраченной мимикой, но, в конце концов, Вокс научился различать), и одновременно с тем шутка (или, скорее, манера подачи) кажется ему ужасно смешной. В его, гиньольном, стиле, надо сказать, пусть и исполнена несколько грубовато. Аластор смеется и смеется, и, в конце концов, Воксу приходится остановить машину. У Аластора из глаз текут вязкие, больные слезы. Вокс останавливает машину посреди нигде - длинное и пустое шоссе в обе стороны, только впереди - красноватый свет бензоколонки. Что с этим делать? Он хохочет, как сумасшедший, глаза косят, вязкие слезы капают. Странное дело, но даже сейчас Аластор кажется Воксу совершенным. Может быть, сейчас даже особенно. В конце концов, опасаясь, что Аластор задыхается, Вокс выливает на него минералку из стеклянной бутылки. Аластор облизывается. - Интересно, - говорит он. В голосе - искреннее, живое любопытство. Он что, не пил ничего безалкогольного с тех пор, как оказался здесь? Аластор принимается утирать слезы. - Да, - говорит он. - Отличная шутка, Винсент, хорошее представление. А теперь снимай рубашку. - Чего, блядь? Вокс старается не ругаться при Аласторе, хотя тот умеет вставить крепкое словцо. Но тут уж само вырывается, ничего не поделаешь. - Снимай рубашку, - повторяет Аластор тем же будничным тоном. - Давай-ка посмотрим, что у тебя под кожей. И, хотя звучит это все весьма тревожно, Вокс делает, что сказано. Когти Аластора куда менее жесткие, чем когти Вокса, но Аластор не дает Воксу самому нанести себе раны на предплечьях. Акулья кожа жесткая, и Вокс терпит попытки ее проколоть стоически. Как жарко, думает он, и огонек бензоколонки там, вдалеке. - Вот и все, - говорит Аластор. Коготь, наконец, пропарывает кожу на левой руке, затем Аластор, поняв силу нажима и угол, необходимые для достижения результата, легко вскрывает кожу и на правой руке. Крови нет. Лицо Аластора выглядит несколько разочарованным. - Ты не особенно мясной, - говорит он. - Хотя выглядишь мясным. И не больно? - Не слишком, - говорит Вокс. Ему становится тоскливо - крови нет, и Аластора не порадовал, и сам еще раз вспомнил о том, какое он теперь бесконечно странное существо. Но тут провода вырываются из ран резко и хлестко, Вокс и не представлял, что они там, и что их так много. Они устремляются к Аластору и в этот момент Вокс понимает, что они способны чувствовать. Провода обхватывают руки Аластора, вьются вокруг него, хлещут по стеклу. Аластор улыбается всегда, но в этот момент и глаза его улыбчивы, оттого Вокс думает, что не так уж люди несвободны. Не так уж они и обречены.