Трепанация

Ты задумалась было, останется ли что от тебя после такой скачки, и сможешь ли ты вообще свести ноги, но ещё один толчок выбивает мысли из головы, и отвлекаться становится сложно. Не останется. Без того сводимые судорогой побелевшие пальцы ещё сильнее впиваются в рубашку, ногти едва не ломаются, пока доктор Виктор Гидеон с новым толчком погружается в тебя еще глубже и, кажется, он снова продавливает внутренности под свои габариты. Смело с твоей стороны надеяться, что эту ночь ты переживёшь. По хребту расползается теплая слабость, голова становится слишком тяжелой, и ты пытаешься устроить её на плече Виктора, но пропускаешь ритм и проезжаешься щекой по сероватым плотным чешуям на шее — словно устроилась на теплом бархате. Тут же в волосы вцепляется огромная ладонь, укрыв весь затылок целиком, и тянет назад. Среди крупных масляных следов, которыми представляется тебе теперь окружающий мир, ты различаешь два светящихся уголька — желтые радужки Виктора, изучающий взгляд. Эта махина настолько непрошибаемая, что даже во время секса сохраняет способность что-то исследовать. Тебя уже дважды успело расщепить на атомы и выплавить обратно; а он не теряет самоконтроля, прокатывая всю тебя на члене крепкой рукой, ведь все равно от твоих ватных ног помощи ждать не приходится, можно было с тем же успехом от них избавиться, и эта мысль уже успела пробежать в его голове… Укрытые ещё человеческой кожей части лица блестят от пота. Он что-то говорит. Некоторые из слов ты последний раз слышала ещё на биологии в учебные времена много лет назад, некоторые совсем непонятны, остальное уже неслышно, звуки его речи словно жидкий сладкий бархат, ласкающий твой мозг изнутри, от самого ствола через ушные каналы, и как всегда — от его голоса ты сжимаешься еще теснее, становишься ещё мокрее, всем телом обжимаясь вокруг, прося его в себя ещё больше, полностью, до самых яиц и глубже, как же жаль, что из змеиных черт ему не передалось два члена, но и их бы, наверное, перестало хватать, а Виктор чувствует жадные судороги и толкается, опуская тебя вниз, навстречу. Его рубашка рвётся от твоей хватки, теперь ты и под пальцами чувствуешь крупные теплые чешуи, вцепляясь ему в кожу. Он усмехается — щекотно — подается вперед и проводит развдоенным языком по твоей шее. След мокрый, неровный, прерывался по мере движения к месту соединения с челюстью, где- бля-я-я-ять Ритм его члена, размер и тепло его тела, к которому ты прижимаешься, врастая как сиамский близнец, хватка его рук, его голос, его язык, — каждое ощущение соединяется воедино, заставляя тебя взвыть и выгнуться под таким углом, что доктор чувствует очертания собственного члена в тебе своим животом. Оргазм как раскаленное ядро прошибает тебя от макушки до ног, нутро на миг превращается в тиски, и от такого давления Виктор почему-то вновь ухмыляется, высунув раздвоенный язык. Он замирает так, прикрыв глаза, учащённо дыша, словно пробуя твое удовольствие, просочившееся через поры и повисшее в воздухе. Ты разлепляешь глаза, отдираешь голову от его плеча и смотришь вниз. Ты по-прежнему на нём, и по мере того, как перевозбуждённый разум успокаивается после сокрушительного оргазма, ощущения становятся болезненными. — Ты ведь сам… ещё не?.. — язык ворочается, каждое напряжение мышц требует сверхусилий. Виктор, кажется, не слышит тебя. Наконец, он втягивает язык, делает рваный вдох, и ты чувствуешь, как его член вздрагивает, но только и всего. Сейчас ты вообще особенно остро ощущаешь каждое движение, каждый удар пульса в себе. Вдруг он выпускает твои волосы из хватки, стряхнув на пол несколько выдранных прядей — боль и за них выставит тебе счет, но чуть позже, — и отталкивается от дивана, удерживая тебя другой рукой. Ты едва успеваешь еще сильнее ухватиться за его плечи и обхватить спину ногами, черт, он такой огромный, что ты едва можешь их свести, так ведь и упасть можно. Виктор снова заговорил, но сам с собой, и его не волнует, что из этого ты слышишь и что из его слов напугает тебя или побудит действовать, представив дальнейшую судьбу, хотя не то, чтобы это знание помогло бы тебе избежать своей участи. Звучащие идеи были надежно защищены твоим собственным невежеством и киселеобразным состоянием твоего мозга, главного предателя, неспособного в текущем положении выжать смысл из более чем двух слов подряд. Смелые были надежды, в самом деле. Процесс их распада начинается в тот миг, когда тебя укладывают на обитой кожей кушетке; когда доктор Гидеон с громким чавкающим звуком снимает тебя с члена и устраивает подобающе, чтобы руки и ноги остались напротив креплений, а сам отворачивается к шкафчикам вдоль стен кабинета. Он все ещё возбужден, но ему неважно: ожидаемая физиологическая реакция. Мысли о необходимых шагах роятся в его голове вместе со вкусом твоего экстаза, который он теперь чувствовал языком и всецело своим разумом: волна тепла, выбросы химических соединений, запах, перемены в составе крови. Виктор снова высовывает кончик языка: вкусы всё ещё витали в воздухе, но ощущения слабеют с каждой секундой. Он на миг задерживается так, а затем начинает приготовления. Звенит сталь и тонкое стекло. От экстаза не остается и следа, когда ты видишь подъезжающую тележку с инструментами. Расслабленная полудрема и предвкушение следующего интересного шага сменяются утробным ужасом. Виктор устраивает тележку, затем тянется вниз, подводя кожаные ремни к креплениям для рук и ног. Он поднимается как раз вовремя, чтобы одним движением перехватить твою руку и притянуть обратно, прервав попытку сбежать (не удалось бы — даже не на твоих дрожащих ногах и не с твоим растраханным телом). Плечевой сустав едва не вывернуло, но тебе сейчас не до боли: мозг, едва оправившись от одного возбуждения, сейчас пытается спасти тебя от угрозы жизни. Адреналин зашкаливает. Ты кричишь, ты умоляешь, мотаешь головой; вторая рука перехватывает твою шею, держит артерию рассчитанные секунды — рассчитанные, чтобы оставить в сознании, но поубавить прыти. Виктор снова пробует кончиком языка воздух: вкус адреналина пришелся ему по душе даже больше. Его прикосновения невероятно сильны, но ты чувствуешь, что он всё ещё сдерживается, даже когда пригвождает тебя к месту. Твои запястья, лодыжки — все зафиксировано, по пути каждая попытка вывернуться из его пальцев едва не оберачивается переломом, но это доктору (пока еще) не требуется, работа с травмами запланирована на поздний этап. Затем невероятная сила вдруг уходит из его пальцев, он проверяет достаточность креплений, ток крови — и касания становятся нежными, почти невесомыми. Он вслух характеризует каждое твое действие, состояние и последующие перемены в химическом составе воздуха, облизывая губы. Слова записывает включенный диктофон. Виктор цокает языком, запоздало подумав, что не все его слова будет слышно на записи, и даже чистка дорожки не поможет полностью убрать твои вопли и поскуливания — некоторые наблюдения будут безнадежно заглушены. Он затягивает широкие ремни на каждом сгибе сустава, на теле, наконец, подтягивает фиксатор для головы под челюстью, и ты притихаешь, едва не теряя дыхание. Затыкать тебе рот в планы также не входит — ему потребуются четкие, разборчивые ответы во время каждого из этапов операции. Виктор тянется к одному из рычагов у основания кушетки — механизм приходит в движение, превращает её в сидушку, поднимая тебя, и от неожиданности мышцы спины сводит. Эта боль эхом отдается в ногах и животе: страх не может притуплять её вечно. Доктор Гидеон замечает спазм, он также остается отмечен в записи. Ты стараешься не слушать его голос, не вслушиваться в речь: от монотонности, обыденности его тона; от значения тех слов, которые ты понимаешь; от его решительности хочется плакать. Удивительно, но ты ещё подергиваешь руками и ногами в тупой попытке вырваться. Виктор оценивает твои действия, подносит руку к голове, к шее, словно проверив что-то. Затем отворачивается от тебя к тележке. Ты никогда не хотела знать о существовании инструмента, который сейчас мелькает перед твоими глазами и остаётся лежать под рукой доктора. Достаточно близко, чтобы не покидать твоё поле зрения, а ты, как назло, не можешь отвернуться, и вот он, еще один этап пытки, который провоцирует новые эмоциональные реакции. Доктор Гидеон снова пробует воздух, теперь он знает на вкус виды страха. Но время применения ещё не пришло — сначала Виктор обходит тебя, шуршит разматываемым проводом, и ты слышишь жужжание. Нечто нависает над твоей головой. Ты вжимаешь шею в плечи, насколько позволяют ремни, пряжка тычется в глотку… Приближается. …ты делаешь вдох-выдох, слишком быстро, слишком медленно, слишком мало, воздух вовсе не попадает в легкие, грудь сдавило… Ниже. …тело содрогается от бессильного плача. Невидимый предмет уже опустился на твою голову, и после легкого «вжжжик» на плечи опадает прядь волос. От следующего касания машинки по затылку и хребту пробегают мурашки. Ты выгибаешься, пытаясь уйти от неё. Виктор протягивает руку и, приподняв твою голову, стискивает нижнюю челюсть. В его пальцах снова чувствуется невероятная сила, будешь и дальше дергаться — его терпение кончится. Ты хорошо представляешь, с какой легкостью он сомнет твои кости. Для него это будет не сложнее, чем раскрошить яичную скорлупу. Твой плач превратился в захлебывающийся вой: в глотке и носу хлюпает, ты давишься слезами, глаза режет от напряжения и слепящего белого света. Кажется, ты что-то лепечешь. Собственный голос перебивает жужжание бритвы и потрескивание работающего диктофона. Мгновения назад твое сознание наполнял страх смерти и боли, но эта внезапная утрата волос, унизительная процедура, которая оттягивала начало настоящих пыток, словно ударила тебя под дых. Ты гордилась своими волосами. Очень гордилась. Виктор на вашей встрече, пока-она-протекала-прилично, комплиментом отметил их красоту, а его прикосновение к выпавшей пряди заставило тебя тогда затрепетать. Но все твои фантазии — что доктора можно остановить, что всё это прекратится, что это дурной сон, затянувшаяся игра, эксперимент для остроты ощущений, что он сейчас отпустит тебя, что ты сможешь выдрать крепления из кресла и сбежать далеко-далеко, что тот вежливый и обходительный джентльмен с мягкими руками, с которым ты познакомилась ещё вечером, вновь вернется на место этого психопата, что ты доживешь до следующего дня в целом состоянии, — всё это смахивают прочь вместе с твоими локонами. Бритва проезжается по месту, где Виктор выдрал пряди, ты скалишь зубы от боли, и мышцы шеи бьёт судорога. Над тобой звучит методичное замечание по поводу остроты реакции. Концы волос, оставшиеся на плечах, щекочут и покалывают кожу. Бритва затихает. В несколько движений крупных ладоней доктор Гидеон смахивает сбритые пряди на плитку. Затем он ставит пальцы тебе на макушку, прикидывает расположение долей, плавно наклоняет голову из стороны в сторону. Его прикосновения ощущаются сейчас очень нежными, почти заботливыми. Он замечает, что от его касаний на коже выступают мурашки, трогает тебя в разных местах затылка и обритой головы, проверки ради. Напряжённое тело реагирует на такую нежность. Комментарий об этом также идёт под запись. В наступившей тишине мгновения, которые требуются Виктору Гидеону для того, чтобы наклониться за скальпелем, для тебя тянутся вечно. Ты хочешь, чтобы он снова пустил бритву в ход, чтобы снова положил тебя иначе, чтобы снова отошел к шкафчикам, чтобы он сделал что угодно, — лишь бы оттянуть момент, когда тебе придется узнать о назначении всех этих стерильных поблескивающих инструментов на себе. Ты думаешь, что уже не можешь бояться и метаться в кресле, что твое тело исчерпало силы. Ты ошибаешься. Малейшее движение скальпеля по коже заставляет тебя вдавиться в ремни так, что, кажется, не обойдётся без крови ещё и там. — Р-разве для операций не нужен н-нар-коз? — тараторишь ты, пытаясь скосить глаза на доктора Гидеона. На блаженные секунды лезвие скальпеля замирает. И ты слышишь, что Виктор отвечает тебе — Виктор говорит с тобой, впервые за последние часы, словно всё, что ты делала или говорила раньше, было слишком несущественно. — Обычно так и есть, но у нас исключительный случай краниотомии в сознании. Нам важно сохранить критические функции мозга для полноты наблюдений. Сам по себе мозг не способен чувствовать боль, а провести наблюдение за реакцией тела в процессе снятия лоскута будет невероятно важно, так что обезболивающие только навредят чистоте результата. Ты также должна будешь оставаться в сознании. Отвечать на мои вопросы и следовать моим указаниям, — тут он громко называет время. Ты не успеваешь закричать: вопль застрял у тебя в глотке. Боль пригвоздила тебя раньше. Скальпель копошится в твоей коже, и ты слышишь легкий стук, когда он касается кости. И ты слишком занята попытками отдышаться в тот момент, когда Виктор звякает убранным скальпелем и протягивает руку дальше, за тем самым инструментом, который всё это время лежал у тебя перед глазами. В голову запоздало приходит сравнение со странным штопором — пока твой мозг ещё способен сравнивать. Снова возвращается ощущение приближающейся тяжести над головой, снова у тебя не получается вжать голову в плечи и спрятаться, снова твои мысли не срывают ремни с креплений. Операция продолжается. Виктор опускает руку с великой осторожностью: одно неверное движение — и можно задеть неправильный участок, пустив всё насмарку. Ещё раньше ему стало ясно, что его эволюционировавшее тело пока не приспособилось к проведению операций — запахи и чувства становились досадным отвлекающим фактором; вкус на языке, который он находил приятным, превратился в неконтролируемый сигнал. Доктор Гидеон плотно сжал губы, но это помогало лишь частично: не меньше мешали тепловые сигналы и, разумеется, крики и ерзанья, колеблющие воздух. Виктор останавливает руку с инструментом над нужным участком, про себя повторяя названия каждого. Он вынужден признать, что следовало бы приспособиться быстрее и извлекать преимущество из новых потоков информации, иначе он не преуспеет и в деле более крупном и более важном, чем очередная трепанация. Когда трепан идет в дело, задевает кость и углубляется, уши заполоняет глухой стук и оглушающий визг боли и страха. Виктор повышает голос, языком тут же вбирая все её чувства с кровавым привкусом, что добавляет странный контраст к происходящему. — Опиши, что сейчас видишь перед собой. Он не считает нужным повторяться. Проходит несколько секунд, и он слышит свой ответ. Удовлетворенно кивает. С каждым новым движением Виктор требует всё больше уточнений, общих деталей, вроде цвета и расположения, хотя услышать что-то из-за криков и рыданий становится всё тяжелее. Когда в его пальцах остается фрагмент черепа, он переходит к абстрактным вопросам. Ему неважны твои ответы. Виктор фиксирует ритм речи, её связность, присутствие какой-никакой последовательности. Он внимательно разглядывает обнаженный мозг. Вслух описывает его состояние, его вид, твоё поведение. Биохимические процессы твоего разума и тела заставляют его чувствовать нечто сродни неутолимому голоду близнецов Т. и Т. Джексонов. Доктор Гидеон фиксирует также и это чувство, но не вслух. Останется для записей в личном журнале. Возможно, он действительно слишком рано приступил к операциям после проведения своей собственной. Спешка — самый опасный враг в любом деле. Стук. С таким звуком что-то отправилось на стальной поднос, который ты не видишь. Этот звук не похож на касание стали о сталь, слишком легкий, слишком приглушенный, похоже на то, что положили дерево — или кость — твою собственную кость. Ты слышишь, как звучит часть твоего черепа. После этой мысли ты снова издаешь скулящий звук. Из всего происходящего ты вдруг отчаянно желаешь забыть именно это, пусть доктор и дальше задает свои вопросы, пусть снова вернётся его голос, твой оглушительный плач. Впрочем, ты действительно слышишь голос доктора. Виктор Гидеон описывает то, что видит сейчас перед собой. Твою вскрытую черепушку. Можно бы было назвать чудом науки то, что ему вообще есть, что описать. Чем больше ты думаешь о своем решении отправиться с ним в первый же вечер знакомства, тем сильнее тебе кажется, что он врёт, не может в голове находиться мозг, иначе чем объяснить твоё решение, в итоге усадившее тебя сюда. Ты горько и пронзительно смеешься. Но затем тебе вдруг становится сложно смеяться. Словно бы ты… разучилась это делать. Ты пытаешься оскалить зубы, растянуть губы, выдать звук, но результат тот же — то есть никакой. Твои зубы стучат друг о друга, и всё на этом. Ты была так занята бестолковым самоуничижением, что пропустила легкое касание у края раскрытого черепа и комментарии Виктора, но пару слов ты всё-таки услышала -- "...вызванная утрата функции". Они становятся ещё одним кошмаром, который ты бы хотела забыть навсегда. Они порождают в груди новый комок боли, мышцы лица меняются, ты вот-вот заплачешь, ты разрыдаешься с новой силой, но тут импульс проходит, а слёзы так и не подступают к глазам. Ты пытаешься вызвать их, шмыгаешь носом, и снова ничего. Ты разучилась ещё и плакать. Доктор Гидеон украл из твоего тела ещё одну деталь. Ты говоришь ему, что он ублюдок. На один миг свет в твоих глазах вдруг становится приглушённым, через секунду мелькает вспышка, и ты снова видишь комнату нормально. Твои губы почему-то разведены, словно ты улыбалась, но почему? За спиной звучит чьё-то размеренное тихое дыхание, голова болит, словно изнутри слышно стук. Виктор задает вопрос, требует рассказать, что ты видишь перед собой. Ты описываешь ему обстановку операционной. Ты сбивающимся голосом описываешь особенно жуткие инструменты, говоришь о нестерпимо ярком свете. Виктор задаёт вопрос, требует рассказать, что ты видишь перед собой. Ты описываешь обстановку в операционной, которую удаётся увидеть. Виктор задаёт вопрос, требует рассказать, что ты видишь перед собой. Ты упоминаешь лампу. Виктор задаёт вопрос, требует рассказать, что ты видишь перед собой. В ответ звучат случайные слова, как будто и не было никакого вопроса. Ещё несколько минут спустя голос обрывается, и Виктор вслух фиксирует утрату функции речевого аппарата. Плач тоже больше не наполняет комнату, вкус на кончиках языка становится воздушнее. Твоё дыхание выравнивается. В этот раз доктор Гидеон заходит чуть дальше. Между утратой функции смеха и функций речевого аппарата проходит, кажется, полчаса. Нынешнее состояние воздуха приходится Виктору по душе куда больше, потому как отвлекающих ноток, деталей становится всё меньше. Ты в сидячем положении, твоя голова почему-то очень болит, а ещё ты не можешь пошевелиться. Ты слышишь самые разные ароматы, нос заполняет запах дыма, языку горько. Чтобы добраться до следующего нужного участка, Виктору требуется пила. Он располагает её лезвие и приступает было к работе, но вибрации вгрызающихся в кость зубчиков его тело воспринимает особенно остро -- так что эхо отдаётся во всём его теле слишком уж явно, и он с непривычки морщится, но что самое серьёзное -- его рука на одно мгновение сбивается под действием этого эха. Это вызывает сбой другого ритма, который он слышал и чувствовал всё это время: твоя грудная клетка перестаёт расширяться в нормальном ритме. Затем доктор Гидеон не слышит, не чувствует поток выдыхаемого тобой воздуха. В кабинете теперь слышно лишь дыхание самого Виктора и потрескивание диктофона. Виктор вслух называет время. Перемазанные пальцы нажимают на кнопку остановки записи.