Тактильный минимализм

Ночь. Слюна. Тепло. Лекса всё-таки придвигается. И как же, сука, грамотно она это делает — плавно, по-хозяйски, будто всю жизнь только и ждала момента, чтобы занять это место у Кларк за спиной. Сначала блондинка ощущает, как её волосы откидываются на плечо, открывая шею. А затем чужие губы вжимаются в кожу. Резко. С напором. Чувствуют выступившие мурашки — те самые, предательские, которые невозможно контролировать. И язык Лексы тут же начинает собирать их: одну за одной, медленно, с каким-то голодным усердием, будто снимает сливки с самого запретного десерта в своей жизни. «К-КАКОГО?! АААА!» Кларк распахивает глаза, сильнее вжимается лицом в одеяло. Лежит на боку, не шевелится. Её парализует нахуй. Пальцы немеют, сводит судорогой, а щёки вибрируют от жара. Кажется, сейчас пойдёт пар из ушей. А за спиной — целый ураган. Лекса томно выдыхает. Почти стон. Почти... — Повернись ко мне, — шёпотом приказывает мисс Блейд, вызывая новую порцию мурашек. Кларк не шевелится. Внутри взрывается бак с нефтью, и этот пожар растекается по венам, плавит кости, заставляет низ живота пульсировать в такт сердцу. Язык Лексы настойчивый. Мокрое тепло скользит вверх от шеи к уху. Оставляет влажную дорожку, которая тут же стынет на воздухе, создавая тот самый контраст — обжигающе-холодный, от которого хочется то ли заорать, то ли растечься лужицей. Лекса касается губами ушка. Горячего. Раскрасневшегося. А её губы прохладные от собственного сбитого дыхания. Этот контраст бьёт наотмашь, заставляя Гриффин мелко дрожать. — Повернись, — уже настойчивее, почти рычит брюнетка, и Кларк видит краем глаза, как перед лицом пролетает изумрудная ткань пижамы. — Ты же хочешь этого. Я не слепая, Гриффин. Кларк не слушается. Не может. Мышцы живота напрягаются до предела, между ног пульсирует так, что кажется — вот-вот, и девушка кончит от одного только голоса. Она не просто течёт. Она тонет. Тонет в этом запахе — вино, что-то родное, от чего кружится голова и подкашиваются колени, даже лёжа. — Какая непослушная, — с этими словами Лекса втягивает мочку уха в свой рот. Влажно, с присвистом посасывает, проводит языком по краю хряща, и Кларк слышит каждый звук — неприличный, мокрый, идеальный. — А на парах ты не такая тихая... — Мм... — тихо скулит Кларк, когда пальцы Лексы уже гладят её плечо — не подушечками, а самыми кончиками ногтей, едва царапая, дразня через ткань пижамы. Она понимает, что физически не может говорить. Язык прилип к нёбу, в горле пересохло, а между ног — наоборот. Там теперь целое море. Ей безумно жарко! Тело горит, потеет, покрываясь липким слоем. Пижама прилипает к лопаткам, к пояснице. Кажется, возможности шевелиться её тоже лишили — будто Лекса вытянула всю волю через эти свои проклятые прикосновения. Губы преподавательницы мягко и медленно покрывают зону, где недавно царапали ноготки, — плечо, переход к шее. Раз — чмок, два, три — с лёгким прикусом. Неторопливые, с чувством, будто Лекса смакует каждый миллиметр. Дразнит через шёлк. Заставляет студентку сжимать бёдра в отчаянной попытке создать хоть какое-то трение. — Ты напряжена. Мне помочь тебе расслабиться, Кларк? Ладонь скользит с плеча ниже. Расстёгивает пуговицы на белой пижаме. Одна. Вторая. Третья. Пальцы действуют почти вслепую, но уверенно. ОНА НЕ ПОМОГАЕТ. Рука проскальзывает на грудь. Сначала гладит — широко, по-хозяйски. Потом обхватывает обе груди одной ладонью — налитые, с уже затвердевшими сосками. Снова гладит. Сжимает. Пальцы нащупывают один сосок и тянут. Сначала легко, почти невесомо, подушечками. Потом сильнее — ногтями, с нажимом, заставляя Кларк чувствовать себя натянутым луком. Вот только его рукоять сейчас треснет пополам! Кларк снова скулит. Тихо. Будто из лёгких вытянули весь воздух одной этой лаской. Чужая ладонь скользит ниже. Рёбра — пальцы считают каждое. Ниже. Живот — мышцы напряжены. Ниже. Медленно. Так медленно, что каждое мгновение растягивается в вечность. Кларк чувствует каждый миллиметр пути — там остаются огненные дорожки на липкой коже. Пальцы уже под резинкой нижнего белья. Дразнят. Не заходят глубже. Просто лежат там, согревая, намекая, обещая. Кларк чувствует, как её собственная влажность стыдно пропитывает ткань трусов насквозь. — Развернись, милая, — сдавленно шепчет Лекса. В её голосе уже нет той ледяной команды, которой она строит студентов. Теперь там хрипотца. Жар. Желание, которое она так долго прятала за лекциями, этой дурацкой дистанцией и «никаких льгот». Но вот они «льготы». Вот они, сука. Оказывается, пальцы, давящие на лобок, имеют примерно такое же колоссальное воздействие, как канат, привязанный к фаркопу камаза. Тянут. Невыносимо сопротивляться. Кларк поддаётся этому давлению и ложится на спину. Она не видит Лексу — слишком темно. Только слышит. Только чувствует. Лекса кладёт голову Гриффин себе на грудь. На свою ГОЛУЮ грудь. Кларк чувствует её вставший сосок — твёрдый, как маленькая горошина, — затылком. ВОЛОСАМИ. ЧЕРЕПОМ. Это так неправильно. Так интимно. Похуй. Так до мурашек правильно, что у неё темнеет в глазах и воздух застревает в лёгких. Рука Лексы скользит ниже, под бельё, и накрывает промежность ладонью — всей, целиком, будто хочет ощутить каждую деталь этой анатомии, которая до нынешнего момента была под строжайшим запретом. — Ты так долго терпела, — голос тот самый ровный. Но сейчас — слегка ухмыляющийся, с ноткой превосходства. И в этой ухмылке — власть. Знание того, что Кларк сейчас растечётся лужицей по этой простыне, даже не начав. Влага тут же обволакивает пальцы. Всю ладонь. Слишком быстро. Слишком много. Кларк даже не стесняется — нет сил, нет желания. Только потребность. Только это бесконечное «пожалуйста, пожалуйста, ПОЖАЛУЙСТА», которое застревает где-то в горле спазмом и не может вырваться наружу. — Не молчи. Хочу слышать тебя, моя девочка. Губы касаются уха, следом — язык. Длинно, влажно по завитку. И это точно не случайность. Лекса просто издевается! Пусть продолжает. Вечность. Пусть это никогда не кончается. Кларк сдавленно выдыхает, скулит — тонко, по-щенячьи. Хочет просить больше, а не может. Она ограничена этим тёмным миром. Буквально ничего, кроме её ощущений и голоса Лексы. Ладонь Блейд скользит по горячим, припухшим складкам, полностью их накрывая. Как хорошо... да... да... вот так. Это именно то, что нужно. Это именно то, о чём стыдно было даже фантазировать по ночам, зажимая подушку между ног. Потому что можно было сойти с ума. А сейчас Кларк всё равно сходит. И это прекрасно. — Мне коснуться языком, Гриффин? — мурлычет мисс, и её дыхание очередной раз обжигает ухо. На этот раз там пепел. ВСЕ ВНУТРЕННОСТИ ПУЛЬСИРУЮТ. В унисон. Оркестр, который играет только для неё. Кларк чувствует, как сокращается матка — глубоко, ритмично, как напрягаются мышцы в предвкушении, как всё тело превращается в один огромный нерв, натянутый до предела. Она кивает. Не может говорить. Просто кивает в темноту — резко, отчаянно, надеясь, что Лекса видит. И её палец — средний — слегка приопущен, чтобы сильнее давить на клитор, пока ладонь скользит по всей площади, не прекращая ни на секунду. «Пожалуйста... Пожалуйста, Лекса... языком... языком... а то я сейчас...» Она скользит так легко, обмазывая приличный участок тела смазкой Кларк, которая течёт уже не переставая. Блондинка всхлипывает. Негромко — в одеяло, в скомканную простыню. Она не может громко... Прикосновение обжигает, как раскалённое железо, и при этом лечит, успокаивает, заставляет мир сжаться до размеров этой ладони. Лекса гладит. Медленно. Быстро. Влажно. Скользит по всему — от входа до клитора, от клитора до входа, кругами, восьмёрками, какими-то невообразимыми узорами, которые Кларк не в силах разобрать. Её мозг отключается. Остаётся только тело. И оно говорит на языке, которому не нужны слова, — на языке стонов, всхлипов, конвульсий. — Ты такая мокрая, — шепчет Лекса, и в её голосе столько восхищения, что Кларк хочется плакать. — И всё это из-за меня? Блондинка снова кивает. Кивает, потому что да. Да, боже, ДА. Только из-за неё. Всё это время на лекциях, когда она сжимала бёдра под партой, делая вид, что записывает. Все эти ночи, когда она представляла этот голос рядом — хриплый, требовательный. Все эти глупые попытки привлечь внимание. Всё. Всё, сука, было из-за неё. — Ммм... Ле... Кларк вновь скулит — громче, отчаяннее. Она почти произнесла её имя. Она почти кончила! Лекса ускоряется. Быстрее и быстрее! Палец давит на клитор в такт пульсу, ладонь скользит по влажным складкам, создавая тот самый ритм — рваный, идеальный, предоргазменный. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Кларк чувствует, как напряжение внизу живота достигает пика — сейчас, сейчас, ещё один толчок... БЗЫНЬ-БРЫНЬ-БЗЫНЬ Телефонный звонок. Громкий, противный, как сирена воздушной тревоги. Кларк тянет руку на звук к телефону на бортике дивана, туда, где она его оставила перед сном. Не открывая глаз. Не понимая, где она и кто. — Кто бы ты ни был, — шипит блондинка, смахивая вызов с третьей попытки, — БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ. Просто механически принимает звонок и проклинает. — Кларк, ты нормальная? — голос Сары. Бодрый, весёлый, как утреннее солнце в жопу. — Сара! Такие сны прерываешь! Перезвоню! Рука тянется сбросить звонок, но Сара орёт громче: — Стой! Ты чо, падла... спишь?! Ты время видела? — Атэбииись... — нечленораздельно посылает Кларк и кладёт свою руку обратно под щёчку. В целом она и под телефонный разговор может дальше уснуть. И кончить наконец по-человечески. — Мы сегодня идём в клуб. — Какой наху клуб... — голос ещё хриплый, сонный, с той сладкой тягучестью, которая бывает только после хорошего сна. Глаза закрыты. Кларк не в этом мире. Она в том, где Лекса только что почти довела её до разноса. — Ты обещала!!! С Фином там! С ребятами. АЛЁ. — А... Ну раз с моим любимым Фином, — тянет Кларк с такой саркастичной интонацией, что даже мёртвый бы понял, — конечно, я буду. — Просыпайся уже! Как это мадам Поль тебя ещё не разбудила?! — Может, у меня сегодня счастливый день? — но реальность начинает потихоньку просачиваться в её сонное сознание. — Мадам Поль сейчас поди... Не слышно аккордеона из утренней передачи про Париж. Не пахнет омлетом — мадам Поль всегда начинает готовить в восемь утра, даже в выходные. Старушка не бьёт Кларк её же разбросанными вещами, причитая на смеси французского и английского. Это правда странно... Это... А потом она резко распахивает глаза. Видит потолок. Чужой. Чужую люстру. Чужую стену. — Я перезвоню! Тут же принимает сидячую позу — рывком, как солдат по тревоге. Сбрасывает звонок. Растирает лицо обеими ладонями, будто пытается стереть с него все признаки того, что только что происходило в её голове. Смотрит вперёд. Лекса сидит за барной стойкой с Марком на коленях. И кормит его с ложечки манной кашей. Но ложка зависла в воздухе ещё с того момента, как зазвонил телефон блондинки. Лекса смотрит на Кларк. Широко открытыми глазами. Марк, не понимая драматизма момента, радостно хлопает в ладоши. — Улааааа! Каляк паснулась! Игааать, Каляк! Игать! — Доброе утро, — отвечает Кларк чужим голосом. А что ещё ей делать? Часть волос прилипла к щекам — влажным от слюны и пота. Пижама перекосилась. Некоторые пуговицы расстёгнулись. А лицо покраснело. Блондинка не видит себя, но точно знает — она горит. — Доброе, Кларк, — Лекса пару раз моргает — медленно, как хищник, который пытается понять, что за хрень только что выпрыгнула из кустов. Потом, видимо, до неё доходит, что пялиться не тактично, и возвращается к сыну. Марк довольно пережёвывает новую порцию каши. — Ты... скулила во сне, — роняет Лекса как бы между делом. — Всё нормально? — Я?! — голос Кларк подскакивает на октаву. — Нееет. Ну то есть! Да! Всё нормально. Я иногда и поболтать люблю! Во сне. Ну, знаете, там... разговариваю. Болтаю... — И не только. Кларк замирает. Что. ЗА ЧТО ЕЩЁ ЕЙ ДОЛЖНО БЫТЬ СТЫДНО?! Ничего не переплюнет стоны! Она стонала? Или что значит это дурацкое «скулила»? «Скулила» — это как щенок? Как раненый тюлень? КАК?! Лекса кивает в сторону простыни. На половине, где спала она сама, — всё идеально ровное, как в гостинице. Ещё со вчерашнего вечера. А на стороне Кларк... ткань скомкана, скручена, вырвана и лежит не под Кларк... а рядом с ней. — Будешь завтракать? — спрашивает мисс Блейд. Спокойно. Слишком спокойно. Кларк кивает. А что ещё ей делать? — Иди умывайся. Кларк убегает в ванную. А что ещё ей делать? Возвращается Гриффин уже с уложенными в низкий хвост волосами. Чистым, бледно-розовым от холодной воды лицом. Расправленной пижамой, в которой теперь с трудом можно угадать недавний ебейший бардак. Выглядит как человек. Почти. Диван уже сложен. Марк играет в машинки на нём — гоняет их по спинке, издавая звуки «врум-врум» и иногда «пиу-пиу» для разнообразия. Кларк садится на барный стул. Правильно. Ноги на перекладину. Спина прямая. Руки на коленях. Как на собеседовании, от которого зависит жизнь. Лекса тем временем колдует на кухне, двигаясь как всегда плавно, экономно, без лишних движений. Сначала на стол летят две тарелки. Кларк замечает, что они разные — одна маленькая, с голубой каёмочкой, вторая побольше, с зелёной. — Мы вчера говорили про готовку, — начинает Лекса, не оборачиваясь. — У меня сегодня есть время. На ужин будет кое-что интересное. Если хочешь — можешь остаться и подождать. В груди что-то щёлкает. — Ого... Я... Да. Я очень хочу. «Бля... Сара... бля... клуб... бля... Лекса... Бляяяяяяяя...» В голове образуется выбор со стрелкой. Сара — налево. Лекса — направо. Стрелка дёргается, подрагивает, дымится — и с громким щелчком падает направо. Даже не падает — влетает туда, как ракета. — У тебя сегодня никаких дел? — спрашивает мисс Блейд как бы невзначай. Но она ведь слышала разговор. Она ведь слышала Сару: про клуб, про Фина, про ребят. Или оглохла?! Или к тридцати начинается кратковременная амнезия?! Кларк сглатывает. Комок в горле размером с кулак. — Нет. Никаких, — серьёзно, с вызовом отвечает она. Лекса оборачивается. Смотрит на неё. Долго. Глаза в глаза. В зелёных — смесь недоверия, любопытства и того самого огонька, который был ночью. Который был ВО СНЕ. — Хорошо, — кивает Лекса и возвращается к плите. А Кларк хватает телефон, как утопающий соломинку. Кларк: «Мадамочка Полечка🥹 Вы меня только не бейте! Со мной всё хорошо! Я вернусь домой вечером» Пишет она, когда видит пятнадцать пропущенных от старушки. Перезванивать — опасно для слуха и психического здоровья. У мадам Поль крик такой мощности, что у соседей люстра шатается. Мадам Поль: «Вот же проказница! Ох!😡» Кларк: «😇» *** Кларк: «Я тебя люблю, Сарочка❤️» Сара: «Я тебя тоже, Кларк...🤨» Кларк: «Езжайте без меня» Кларк: «😇» Сара: «ПОЧЕМУ?!» Сара: «КАКОГО ХЕРА🤬» Кларк: «Я не успеваю» Сара: «Чо ты не успеваешь?! Время только 2 часа дня! Клуб в 10 вечера!» Кларк: «Я с прошлого раза, кажется, даже вещи не постирала... И я не успею собраться. Я не скоро буду дома» Сара: «Где ты.» Кларк: «Извини, ок?» Сара: «Да пошла ты...» Кларк: «Сар.» Игнор. — Сама иди, — шипит Кларк под нос, кладя телефон на столешницу. — Что? — Лекса оборачивается с лопаткой в руке. — Всё нормально, — отвечает Кларк и поднимает свои голубые глаза к зелёным. Улыбается. Честно. Открыто. — Всё замечательно. Выбор очевиден. Кларк не жалеет ни секунды. На маленькую тарелку с голубой каёмочкой ложится лёгкое утро Кларк: Тонкие рисовые лепёшки, поджаренные до хруста, без масла. Половина авокадо, нарезанная веером, с каплей лимона и щепоткой соли. Несколько ломтиков копчёного лосося, свёрнутых в розочки. Три крупных клубнички. И чашка зелёного чая с жасмином — пар поднимается тонкой струйкой, пахнет цветами и утром (в два часа дня). А на большой тарелке с зелёной каёмочкой — обед Лексы: Плотный омлет с тремя яйцами, шпинатом, черри и сыром фета. Два тоста из цельнозернового хлеба с гуакамоле и сёмгой. Запечённые овощи. Большая кружка чёрного кофе с корицей. Таких изяществ на тарелке Кларк никогда не видела. Даже в эстетичных кулинарных журналах и пабликах. Потому что нахрен ей смотреть эстетичные кулинарные журналы и паблики. Действительно. А ещё Кларк замечает разницу. У неё только завтрак, у Лексы уже обед. — Вы когда проснулись? — спрашивает блондинка, глядя, как на стол летят салфетки, вилки, солонка, перечница, даже маленький цветочек в горшочке. — В шесть, — Лекса пожимает плечами. — Марк любит мультики с рассветом. Я уже позавтракала, пока ты спала. — В ШЕСТЬ? — Кларк давится воздухом. Она в шесть утра субботы, если её разбудить, способна только на убийство. — Привычка, — Лекса садится напротив, пододвигает к себе тарелку и берёт вилку. — Ешь, пока не остыло. Марк тем временем подползает к стойке и убивает взглядом тарелку Кларк. — Каляк, дай, — требует он наглым тоном, указывая пальцем на ягоду. Кларк, не думая, протягивает клубничку. — Нет, — твёрдо говорит Лекса. — Ты уже ел, Марк. У тебя аллергия. — Ну ачу! — возмущается ребёнок. Конечно, Кларк слушает Лексу и — чтобы не искушать малыша — разом хавает ягодки. Марк обиженно уползает обратно к машинкам, бормоча под нос: «Плохая Каляк, жадная Каляк...» — Я слышу. — Я тоже, — кивает Лекса, а после слегка закатывает глаза: — Не обращай внимания. Он у нас шантажист со стажем. Они едят в тишине. Кларк жуёт лепёшку с авокадо и думает о том, что клуб, Фин и тусовки могут идти лесом. Потому что вот оно счастье. Оно пахнет жасмином и сыром фета. Оно смотрит на неё зелёными глазами поверх чашки с чёрным кофе.